Имя, которого не было на гобелене

В поместье Малфоев воцарилась тишина, которая бывает в лесу перед бурей. Но буря не приходила — оставалось только застывшее ожидание. Дом начал отвергать своих хозяев. Серебряные приборы в столовой тускнели через час после чистки. Магические портреты предков на стенах перестали переговариваться и замерли, провожая Люциуса и Нарциссу осуждающими взглядами, будто обвиняя их в том, что они допустили брешь в защите крови. Нарцисса проводила часы в родовой галерее. Гобелен перестал быть просто тканью — он стал живым органом семьи. Имя Декрукс Кассопия Малфой, вышитое золотой канителью, теперь выглядело как незаживающая рана. Нити вокруг букв начали разлохмачиваться. Золото потемнело до цвета запекшейся крови. Когда Нарцисса касалась имени кончиками пальцев, она чувствовала не шелк, а ледяную вибрацию, от которой немела вся рука до самого плеча. — Она не просто ушла, Люциус, — шептала она, глядя, как серая плесень забвения подползает к буквам «D» и «E». — Её стирают из самого бытия. Ее у нас забрали. В Хогвартсе Драко медленно сходил с ума от тишины внутри собственной головы. Их связь с сестрой была как низкочастотный гул, к которому привыкаешь с рождения. Теперь гул сменился ультразвуковым свистом. Телесная память Это проявлялось в мелочах, которые пугали его до дрожи: За завтраком он внезапно чувствовал во рту вкус железа и полыни, хотя ел овсянку. Это значило, что Декрукс где-то пьет горькую воду или ранена.  На мгновение его левый глаз (всегда «её» глаз в их детских играх) начинал видеть мир в негативе: черное небо, белые деревья. В гостиной Слизерина у камина он внезапно покрывался инеем. Буквально. Тонкая корка льда выступала на его мантии, потому что там, где была она, температура стремилась к абсолютному нулю. Пустота за спиной Драко перестал садиться спиной к дверям. Ему казалось, что если он не будет видеть пространство позади себя, то пустота, забравшая сестру, дотянется и до него. — Она не умерла, — повторял он Пэнси или Блейзу, когда те пытались заговорить с ним. — У смерти есть запах. От неё пахнет сырой землей. От Декрукс сейчас пахнет только озоном и старым серебром. Она в плену у времени, а не у могилы. 30 июня после захвата Хогвартса и смерти Дамблдора  Малфой-мэнор перестал быть крепостью и стал тюрьмой. Темный Лорд окончательно перенес сюда свой штаб, и дом, веками хранивший чистоту крови, теперь пропитывался запахом страха, сырого мяса и дешевого табака егерей. В столовой, где Нарцисса раньше принимала только избранных, теперь хозяйничали Сивый и Долохов. Магические портреты предков в ужасе отворачивались или закрывали глаза полотнами, чтобы не видеть, как на фамильном серебре режут сырое мясо для оборотней. В центре залы, прямо под люстрой, за которой когда-то наблюдала маленькая Декрукс, теперь стояло кресло Волан-де-Морта. Нагайна скользила по паркету, оставляя склизкий след, который не выводился никакой магией. Люциус и Нарцисса больше не могли часами стоять у гобелена. Волдеморт требовал отчетов, пыток пленных и организации рейдов. — Люциус, твое лицо бледнее обычного, — шипел Лорд, поглаживая палочку. — Твоя скорбь по предательнице мешает твоей службе. Иди в подвалы. У нас гости из Министерства. Покажи им, что Малфои умеют не только лить слезы над тряпками. И Люциус шел. Его руки, когда-то знавшие только шелк и древние фолианты, теперь были по локоть в крови тех, кого он даже не считал врагами — просто случайных жертв, на которых он вымещал свою ярость за потерю дочери. Драко вернулся в Мэнор на каникулы, но вместо дома нашел филиал ада. Но страшнее всего были его друзья. Война не просто изменила их — она их выпотрошила. Он смотрел на них во время «совещаний» в гостиной и видел не сокурсников, а сломанных кукол: Теодор Нотт. Всегда тихий и начитанный, теперь он сидел с лихорадочно блестящими глазами, фанатично вычерчивая на пергаменте схемы охранных заклинаний для Лорда. Его пальцы были вечно испачканы чернилами и порохом. Он не спал сутками, пытаясь доказать свою полезность, чтобы не оказаться на месте тех, кого пытают в подвале. Пэнси Паркинсон.Её лицо осунулось, став похожим на острую маску. Она больше не сплетничала о нарядах. Теперь она была личным «секретарем» Беллатрисы, перенимая её безумный смех и жестокость. Драко видел, как она вздрагивает от каждого громкого звука, пряча дрожащие руки в складках мантии. Блейз Забини.Его обычная маска безразличия дала трещину. Он стал циничен до предела. Блейз больше не шутил — он выплевывал слова, как яд. Он единственный, кто смотрел на Драко с жалостью, которую тот ненавидел. — Смотри на них, Драко, — прошептал Блейз, когда они стояли на балконе, подальше от криков снизу. — Мы — падальщики. Твоя сестра... она была самой умной из нас. Она знала, когда нужно сжечь мосты. А мы сидим здесь и ждем, когда Лорду надоест играть с нами. Шли дни. Прошло уже несколько 7 месяцев как пропала из дочь  Крах безупречности Люциус Малфой, всегда пахнущий дорогим табаком и властью, теперь пах пеплом и старой бумагой. Он заперся в кабинете, заваленном картами и древними гримуарами о «пространственных лакунах». Его поиск стал безумием: Он нанимал ликвидаторов заклятий, чтобы те проверяли каждый дюйм земли, где она была замечена в последний раз.  Он использовал Punctum Sanguinis (ритуал поиска по крови), но чаша с его собственной кровью просто замерзала, превращаясь в черный лед, вместо того чтобы указать направление. Люциус смотрел в окно на павлинов, которые перестали кричать. Он понял: его дочь не похищена людьми. Она попала в междумирье. И его палочка, его золото, его статус — всё это было бесполезно против пустоты, которая её поглотила. Они не смотрели на гобелен каждый день. Это было слишком больно, слишком опасно. Беллатриса часто патрулировала галерею, и застать кого-то за оплакиванием «предательницы» означало навлечь гнев Лорда.  Нарцисса заходила туда раз в неделю, под предлогом проверки чар чистоты. Она касалась пустого места на стене всего на секунду, закрывая глаза. Эта секунда была её единственным кислородом.  Драко видел сестру в отражениях луж в подвалах, где он отрабатывал заклятия. Ему казалось, что среди стонов пленников он слышит её голос, умоляющий его уйти.  Теперь поиск Декрукс превратился в рутину, смешанную со страхом. Люциус проверял отчеты о «неопознанных магических всплесках» прямо во время собраний Пожирателей, пряча их под картами передвижения Ордена Феникса. Каждый такой взгляд на пустое место в их жизни напоминал им: пока они служат Тьме, совершая зверства во имя Лорда, где-то там существует мир, который Декрукс создала для себя. Мир, куда им, запятнанным кровью и предательством, уже никогда не будет входа. Они работали на смерть, чтобы заслужить право продолжать искать жизнь, которой для них больше не существовало. Понял, давай сместим акцент. Теперь их терзает не осознание её добровольного ухода, а параноидальная неизвестность. В штабе, кишащем врагами и фанатиками, Малфои начинают подозревать каждого: от Грейбека до самого Темного Лорда. В Мэноре больше нет безопасных углов. Исчезновение Декрукс превратилось в незаживающую рану, которую Люциус и Нарцисса прячут под маской преданности. Но внутри них зреет страшная догадка: её не просто «потеряли», её использовали. Теория Люциуса.Он убежден, что это месть. Возможно, кто-то из Пожирателей, завидующий его близости к Лорду, похитил её, чтобы держать Малфоев на коротком поводке. Он тайком проверяет палочки соратников, ищет следы её крови на их мантиях. Страх Нарциссы.Она боится самого Лорда. А что, если он провел над Декрукс какой-то эксперимент? Что, если она заперта в подземельях другого поместья как «гарантия» их верности? — Они смотрят на нас и улыбаются, Люциус, — шептала Нарцисса, когда они закрывались в спальне, предварительно наложив каскад заглушающих чар. — Макнейр, Беллатриса... даже этот зверь Сивый. Каждый из них мог забрать её. Наш дом — это змеиное гнездо, и мы не знаем, какая змея её проглотила. В одну из ночей Нарцисса и Люциус встретились у гобелена без слов. Они стояли в темноте, и только имя Декрукс слабо мерцало фосфоресцирующим светом. Они поняли самое страшное: Малфои не теряют своих. Если Декрукс исчезает с гобелена, значит, она сама выбирает забвение. Или что-то заставляет её верить, что семьи больше нет. — Мы должны позвать её не по имени, — тихо произнесла Нарцисса, прижимая лоб к холодной стене. — Мы должны позвать её магией боли. Если она чувствует Драко, она придет на его крик. В ту ночь в Малфой-мэноре не спал никто. Даже камни дома казались напряженными мышцами, готовыми лопнуть от напряжения. Они начали понимать: чтобы вернуть её, им придется разрушить всё, что они строили веками. Этот страх не был острым, как удар ножа. Он был похож на медленный яд, который Малфои вдыхали вместе с разреженным воздухом своего поместья. Глубина их отчаяния измерялась не криками, а той жуткой, стерильной тишиной, которая воцарилась в Малфой-мэноре. Каждое утро начиналось одинаково. Нарцисса не открывала глаз сразу. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к биению собственного сердца, боясь, что, если она пошевелится, мир окончательно рухнет. Она шла к залу Гобеленов босиком. Холодный мрамор обжигал ступни, но она этого не чувствовала. Её пальцы, тонкие и сухие, как пергамент, дрожали, когда она касалась тяжелой ткани. Она не просто смотрела. Она проверяла пальцами. Ощупывала золотую нить, вплетенную в имя «Декрукс Малфой». Если нить была теплой от её собственного прикосновения, значит, магия рода еще питала это имя. Значит, кровь еще текла по венам дочери. Она перестала пользоваться магией для бытовых нужд. Она хотела чувствовать физическую боль — порезы от бумаги, ожоги от чая, — чтобы доказать себе, что она еще жива. Она молилась не богам, а самой структуре мироздания. Она предлагала сделку пустоте: «Забери мою молодость. Забери мой голос. Выжги мое собственное имя с этого полотна, оставь на моем месте черную дыру, но дай ей дышать». Люциус Малфой превратился в тень самого себя. Его холеная кожа приобрела сероватый оттенок, а трость с набалдашником в виде змеи теперь служила ему опорой не для статуса, а потому что ноги иногда отказывались держать его. Он реально делал страшные вещи. Он спускался в такие низы магического мира, куда раньше не позволил бы себе даже плюнуть. Он встречался с информаторами в подвалах «Кабаньей головы», где пахло кислым элем и немытыми телами. Он платил баснословные суммы гоблинам-отступникам, чтобы те проверили древние реестры смертей, не зафиксированные министерством. Он выкупал память у старьевщиков и нищих, надеясь увидеть в мутных омутах памяти хотя бы мелькнувшее светлое пятно волос. Приходя домой, он не обнимал жену. Они стояли в разных углах комнаты, глядя в пол. Его любовь к дочери превратилась в ледяную ярость, которую он вымещал на подчиненных, но внутри он выл. Каждый раз, когда Темный Лорд призывал его, Люциус чувствовал тошнотворный страх: не за себя, а за то, что пока он служит здесь, там — в большом и враждебном мире — некому защитить его девочку.