Жизнь после рассвета

— Блять! Слово, грубое и резкое, разорвало воздух покоев. Оно не было криком — это был сдавленный, хриплый выхлоп, полный ярости, боли и дикого негодования. Рука, привыкшая сжимать рукоять тренировочного меча, теперь впилась пальцами в ткань на животе, будто пытаясь удержать там то, что уже вырвалось на свободу. Другая рука была скована в тисках — чужие пальцы, большие и сильные, сплелись с её пальцами в мёртвый замок, а тяжёлая, твёрдая ладонь принца вдавилась в её талию, становясь единственной опорой в мире, который вдруг закачался и поплыл. Она дышала. Не так, как дышат в бою — ровно и глубоко. Это было прерывистое, поверхностное частое дыхание через приоткрытый рот. Каждый вдох обжигал горло, не принося облегчения, а лишь подчёркивая тяжесть внизу, тупую, растущую волну, которая смывала все мысли, кроме одной: «Проклятие!». Проклятие собственного тела, этой внезапности, этого места. Тёплая влага, смущающе интимная, хлынула по внутренней стороне бёдер, насквозь пропитав лёгкие тренировочные бриджи, и теперь последние струйки, назойливые и постыдные, бежали вниз, оставляя на пыльном каменном полу тёмные, безмолвные капли. Надо же было. Надо же было угораздить начаться всему здесь, на этом проклятом дворе, где только что звенела сталь и летела пыль. Теперь — этот путь. Через весь замок. С этими мокрыми штанами, с этим запахом страха и немощи. Гадство! Сплошное гадство. Новый спазм, не волна, а внезапный, рвущий изнутри крюк, заставил её выгнуться. Голова сама откинулась назад, тяжёлая, волосы, выбившиеся из дневного пучка, прилипли к потной шее. Взор упёрся не в лица, не в стены — ввысь, в сумрак высоких потолочных сводов, где в полутьме замерли каменные лики древних зверей. Они молчали, эти немые стражи, и в их безмолвии была целая вечность. Боль сжимала всё, выворачивала внутренности, делала мир узким и острым, как лезвие. И тут в этот суженный мир ворвался шорох, быстрые шаги, запах лаванды и страха. Чей-то голос, тонкий и перепуганный, зазвенел совсем рядом, будто из-за толстого стекла: — Принцесса, нужно вас переодеть, срочно, тут нельзя… Голос бубнил что-то ещё, но смысл слов терялся. Только раздражение, острое и жгучее, как укол. Она скривила губы, морщась не столько от боли, сколько от этой беспомощной суеты, от необходимости что-то решать, когда всё тело стало одной сплошной, бунтующей раной. — Да делай уже что-то… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в этом шипении не было приказа. Служанка, бледная как полотно, бросилась вперед, её руки дрожали. Она не решалась прикоснуться, но долг пересилил страх. Быстрыми, нервными движениями она принялась расстегивать застежки на промокшем дублете принцессы, её пальцы скользили, путаясь в шнуровке. Алисса лишь зажмурилась, чувствуя, как её освобождают от мокрой, холодной ткани, прилипшей к коже. Каждое движение девушки отзывалось внутри новым глухим толчком, но она стиснула зубы, позволяя ей действовать. Потом появилась мягкая сорочка из тончайшего льна — прохладная, чистая. Служанка, бормоча что-то успокаивающее под нос, натянула её через поднятые в муке руки, и Алисса на миг утонула в белизне ткани, чувствуя, как боль на секунду отступает, уступая место призрачному комфорту. Она позволила, наконец, отвести себя к постели. Тяжелая, надежная рука, лежавшая на её талии, теперь мягко, но неумолимо вела её через поком. Шаг за шагом, медленно, прерывисто. Она не сопротивлялась, вся её воля была сосредоточена внутри, на этой буре, что клокотала в её чреве. Подвели к массивной кровати с пологом. Сильная рука помогла ей опуститься на край, а затем — лечь на спину. Все это время другая его рука не отпускала её ладони, сжимая её так крепко, будто пытался принять часть боли на себя. Потом он высвободил ту руку, что была у нее на талии, и Алисса на мгновение почувствовала холодную пустоту, но почти сразу же его пальцы принялись взбивать и подкладывать подушки ей за спину, стараясь устроить её поудобнее. Русоволосая принцесса улеглась, наконец, тяжело дыша. Её ладонь, уже по привычке, легла на выпуклый, напряженный живот под тонкой сорочкой. Она хмурилась, сосредоточенно вслушиваясь в себя, пока тот, чье присутствие было таким же привычным, как ее собственное дыхание, опустился рядом на край ложа. Его вес заставил матрас слегка прогнуться. — Вот и срок подошёл, — произнес его голос, низкий и спокойный, но в самой его глубине таилась натянутая струна. Алисса кивнула, не открывая глаз. Её ресницы дрогнули на бледных щеках. — Да, — выдохнула она, — Только… малыш, кажется, хочет меня изнутри разорвать, — и, не сдержавшись, тихо, сдавленно застонала, прикусив губу, — Бесёнок… Над ней прозвучала тихая, сдержанная усмешка. Затем она почувствовала теплое дуновение, легкое прикосновение губ к её сжатому кулачку. — Бесёнка часто рождаются от чертей покрупнее, — сказал он, и в его словах была нежность, завуалированная привычной шуткой. Не открывая глаз, она слабо усмехнулась в ответ, уголки её губ дрогнули. — Эй, я тебя… — начала она, но голос её оборвался, замер. Все слова, вся мысль разом улетучились, смытые внезапной, новой волной. Мышцы живота сжались в тугой, каменный шар, выжимая из легких воздух. Её пальцы впились в его руку с такой силой, что кости хрустнули, а лицо исказила гримаса беззвучного крика. Она замерла, вся уйдя в эту боль, в эту борьбу. И он, сидящий рядом, перестал шутить. Улыбка сошла с его лица, сменившись напряженным, пристальным вниманием. Его взгляд, темный и беспокойный, прилип к её лицу, выискивая в каждой черте, в каждой морщинке знак, подсказку, как помочь, что сделать. В комнате повисла тишина, нарушаемая только её прерывистым, хриплым дыханием. Вскоре дверь в покои распахнулась, пропуская мейстра Элисара. Он вошёл торопливой, но не суетливой походкой, его старческое лицо было сосредоточено, а в руках он нёс свой знакомый, потертый кожаный чемоданчик, набитый склянками, инструментами и пучками сухих трав. Не теряя ни секунды, он приступил к делу: опустил чемодан на резной столик у стены, щелкнул застёжками и принялся раскладывать необходимое — чистые льняные простыни, узкий серебряный поднос, глиняный кувшин с водой, пузырьки с маслами и настойками. Запах полыни и чего-то медицинского, резковатого, повис в воздухе, смешиваясь с ароматом ладана и воска. Пока его ловкие, костлявые пальцы разворачивали свёртки, он уже говорил, обращаясь к ним, но не отрывая глаз от своих приготовлений: — Похоже, в этот раз юный принц решил почтить своим присутствием нас раньше срока, в отличие от своих братьев, — его голос был суховат. Алисса, всё ещё лежавшая с прикрытыми глазами и рукой на животе, не смогла не улыбнуться сквозь остаточную боль. Мысль промелькнула, яркая и тёплая: да, Визерис и Деймон, каждый родился в свой срок, порадовав родителей хорошим весом и здоровым аппетитом. А ещё младший сын отличился невероятной горластостью — первый его крик, казалось, слышали даже в самых дальних башнях. Она скользнула взглядом по выпуклому контуру своего живота под тонкой сорочкой, надеясь, что и этот не подведёт. Потом, не говоря ни слова, она согнула ноги в коленях, разводя их чуть в стороны, дабы дать осмотреть себя. Мейстр, омыв руки в подставленной служанкой чаше, вытер их насухо чистым полотенцем, а Бейлон, сидящий рядом, молча и аккуратно приподнял край её сорочки, открывая взгляду старца округлившееся тело и намёк на то, что происходило внизу. Его лицо было каменной маской, но пальцы, поправлявшие ткань, касались её кожи с бесконечной, сдерживаемой бережностью. Алисса зажмурилась, готовясь к осмотру, чувствуя, как холодный воздух коснулся её бёдер, и внутри всё снова напряглось в тревожном ожидании. Мейстр Элисар приблизился к ложу, его лицо, обычно невозмутимое, стало хмурым и сосредоточенным в свете свечей. Он осмотрел её быстрыми, опытными движениями, его пальцы, прохладные и точные, прикасались к её животу, определяя положение, слушали шум внутри. Его тонкие губы сжались в узкую линию, глаза сузились. Он ничего не сказал, но атмосфера в покоях сгустилась, наполнившись немым вопросом. В этот момент в комнату бесшумно вошли повитухи — две немолодые женщины с спокойными, умудренными опытом лицами и быстрыми руками. Они переглянулись с мейстром, и без лишних слов заняли свои места, готовя чистые полотна, тёплую воду, мягкие подушки для опоры. Время тянулось, густое и тяжёлое, как мёд. Схватки, которые поначалу были хаотичными всплесками, стали набирать силу и ритм. Они приходили теперь, как морские волны — предсказуемые, неумолимые, сокрушительные. Когда очередная волна откатывала, оставляя её мокрой от пота и дрожащей, мейстр вновь занимал своё место у её ног. Он приподнимал край сорочки, его взгляд, острый и оценивающий, заглядывал туда, куда она сама не могла и не хотела видеть. Его голос звучал ровно, без паники, но с железной настойчивостью: — Теперь, принцесса. Соберите всю силу. На пике. Тужьтесь. Бейлон, до этого момента бывший немой скалой у изголовья, сдвинулся. Он не просто сидел рядом — он приподнял подушки, лёг на них сам, а затем осторожно, но твёрдо притянул к себе Алиссу, чтобы она полулежала, прислонившись спиной и плечами к его груди. Его тело, твёрдое и надёжное, стало ей опорой. Он взял её руки в свои, обхватил её ладони полностью, и его пальцы сцепились с её пальцами. — Слышишь его? — его голос гремел прямо у её уха, низкий и собранный, — Тужься, Алисса. Я с тобой. Всю силу — вниз. Давай. Она пыталась. Боги, как она пыталась. Она впивалась в его руки, её ноги упирались в руки одной из повитух, всё её существо, каждый мускул, каждое волокно напрягалось в едином, яростном порыве. Пот катился градом. Она слышала свои собственные хриплые крики, похожие на рёв раненой драконицы. Она чувствовала, как он дышит с ней в одном ритме, будто передавая свою мощь через точки соприкосновения. Но что-то не шло. После невероятного усилия, когда она, обессиленная, обмякла у него на груди, дыша в трепетной, мучительной тишине, мейстр Элисар выпрямился. На его лицо не вернулась обычная спокойная маска. Оно оставалось хмурым, а в глазах, мелькнувших в сторону Бейлона, промелькнуло что-то быстрое, острое — тревога. Он ничего не произнёс вслух, но его молчание стало громче любого крика. Ребёнок не продвигался вперёд как должно. Путь, который предстояло пройти, встречал невидимое, упрямое сопротивление. Алисса переводила дыхание, короткое и прерывистое, в кроткой, обманчивой передышке между бурями. Воздух, прохладный и пахнущий травами от склянок мейстра, обжигал её горло, не принося насыщения. Каждый мускул, каждое сухожилие в её теле ныло глухой, нарастающей болью, требовало покоя, который был теперь немыслимой роскошью. Одна из повитух, женщина с морщинистым, по-крестьянски добрым лицом, наклонилась к ней. Её пальцы, шершавые от работы, но сейчас нежные, смочили край полотенца в чаше с прохладной розовой водой и потянулись к её лицу, пытаясь стереть солёный пот со лба, убрать выбившиеся, липкие пряди русых волос, прилипшие к вискам и шее. Но это прикосновение, хоть и заботливое, стало последней каплей. Всё её существо, натянутое до предела, готовое лопнуть от внутреннего напряжения, дёрнулось в резком, почти судорожном движении. Голова рванулась в сторону. — Не время ей для красоты, — вырвался из её пересохших губ хриплый, сдавленный звук, полный не боли уже, а чистой ярости, — Отстань, дура! Повитуха вздрогнула и отпрянула, уронив полотенце. Алисса уже ждала новой схватки, всем телом готовясь встретить и отразить этот удар, но боль задержалась, оставив её в этом липком, мучительном, тревожном ожидании, которое было почти хуже самой боли. Она тяжело задышала, её взгляд, мутный от слёз, пота и невыносимого усилия, бесцельно скользнул по знакомым резным балкам потолка, по тёмному дереву полога кровати. И вдруг зацепился за массивные дубовые створки двери в её покои. За ними послышались шаги — не торопливая, суетливая беготня служанок, а мерные, твёрдые, уверенные шаги, отдающие эхом по каменным плитам коридора. Шаги власти. Шаги семьи. Дверь отворилась без стука, широко и бесцеремонно. Первым вошёл он, заполняя собой пространство. Король Джейхейрис Первый, Миротворец, которому уже минуло пятьдесят, но в чьей осанке, в развороте плеч, в каждом движении по-прежнему чувствовалась несокрушимая, стальная мощь дракона. Его седая, тщательно ухоженная борода отливала серебром в свете свечей, а на ещё сильном, волевом лице играла привычная, чуть снисходительная, гордая улыбка человека. За ним, на полшага сзади, словно тень от более яркого светила, следовала королева Алисанна. Она была облачена не в парадные одежды, а в роскошное, но мягкое домашнее платье из густого тёмно-синего бархата, отороченное собольим мехом. Её знаменитые золотистые волосы, обычно уложенные в сложную, безупречную корону кос, сейчас были распущены тяжёлым, сияющим водопадом по плечам и спине — явное свидетельство того, что она уже собиралась идти спать, но, не получив благих вестей, не могла найти покоя в своей опочивальне. Её прекрасное лицо, обычно столь же спокойное и непроницаемое, как гладь лесного озера, сейчас было бледным, почти прозрачным, а в широко распахнутых глазах, перебегающих с дочери на мейстра, читалась немой, сдерживаемый ужас. И следом за ними, бесшумно проскользнув в образовавшийся проём, словно серая мысль при королевском указе, вошёл септон Барт, десница короля. Его худое, аскетичное лицо, изрезанное морщинами умерщвления плоти, оставалось бесстрастной маской, но маленькие, живые глаза, быстрые и цепкие, как у ястреба, мгновенно метнулись по комнате, оценив положение роженицы, выражение лица мейстра Элисара, скованную позу принца Бейлора и общую гнетущую атмосферу, витавшую в воздухе, густую, как дым. Король, казалось, не замечал ничего этого — ни тяжёлого дыхания дочери, ни потных, озабоченных лиц, ни молчаливого напряжения, натянутого, как струна. Он широко улыбнулся, его взгляд, светлый и самоуверенный, скользнул с бледного, искажённого гримасой лица Алиссы на напряжённое лицо Бейлора и обратно. — Ну, где же мой внук? — громко и бодро произнёс он, его голос, привыкший повелевать, звучно заполнил вдруг притихшую комнату. Он говорил так, словно зашёл не в родильную покои, где билась в муках его дочь, а в праздничный зал, где вот-вот должны вынести огромный, сверкающий глазурью именинный пирог, — Неужто заставляет ждать самого короля? Алисса, чувствуя на себе этот уверенный, ожидающий взгляд отца, сделала невероятное усилие. Она заставила уголки своих дрожащих, пересохших губ поползти вверх в подобие улыбки. Искра былого задора, тлеющая где-то глубоко под пластами усталости и боли, на мгновение вспыхнула в её потухших глазах. — На подходе, — выдавила она, и голос её прозвучал хрипло, но с нарочитой, вымученной лёгкостью. Словно это была не агония, а шутливое состязание. Но маска спала тут же, в следующее же мгновение, когда внутренняя волна, откатившая было, снова пошла на подъём. Её лицо исказилось, взгляд ушёл внутрь, вернувшись к единственному, что имело теперь значение — к этой изнурительной, неподатливой работе её тела. Ближе к ложу, с другой стороны, бесшумно, как призрак в синем бархате, подошла королева Алисанна. Она не садилась, не прикасалась. Она остановилась, скрестив тонкие, изящные пальцы в замок перед собой. Её взгляд, полный невысказанной тревоги, был прикован к лицу старшей дочери. Лёгкая, недоуменная складка легла между её бровей, подступивших к серебряным прядям волос. — Признаться, мы ожидали, что всё случится быстрее, — тихо произнесла она, и её голос был мелодичным, но напряжённым, — Если вспомнить, как неожиданно ночью появился Деймон. Алисса, поймав эту фразу в коротком промежутке между спазмами, кивнула, не открывая глаз. Губы её снова дрогнули в потусторонней, болезненной усмешке. О, да! Этот ужас в пелёнках поспешил появиться между походом к ночному горшку и возвращением в постель. Буквально уложился в пару часов, прежде чем начать мучить нянек и кормилиц своими неумолимыми требованиями. Но даже эта короткая вспышка воспоминаний о лёгких родах казалась теперь жестокой насмешкой. Потому что нынешние роды не продолжались — они затягивались. Они упирались в какую-то невидимую, непробиваемую стену. Часы текли, сливаясь в одно мученическое пятно времени. Свечи оплывали, воск капал на подсвечники. Воздух стал тяжёлым от запаха пота, крови, трав и скрытого страха. Наконец, король Джейхейрис, восседавшей в резном кресле, принесённом слугой, перестал постукивать пальцами по ручке. Его бодрая, уверенная маска потихоньку сползала. Гордая улыбка исчезла, сменившись привычной, властной хмуростью. Он откинулся на спинку, и его проницательный взгляд устремился на мейстра Элисара, который в очередной раз выпрямился у ложа, и на его обычно невозмутимом лице читалось глубочайшее сосредоточение. — Мейстр Элисар, — раздался твёрдый, не терпящий уклончивости голос короля. В комнате внезапно стало тихо, будто вымели весь воздух, — Всё в порядке? Всё идёт как должно? Признаться, всё это… затянулось сверх всякой меры. Алисса, выжатая досуха последней, тщетной потугой, выдохнула долгим, сдавленным, почти животным стоном. Всё её тело обмякло, лишившись остатков воли, и она безвольно откинулась на твёрдую, тёплую, знакомую до каждой мышцы грудь мужа. Её собственное дыхание было прерывистым, хриплым, каждый вдох обжигал горло, а лёгкие, казалось, наполнялись не воздухом, а раскалённым пеплом отчаяния. В этой короткой, вымученной, обманчивой паузе, когда боль отступала, оставляя лишь глухое, пульсирующее эхо, её взгляд, остекленевший от слёз, пота и невыносимого усилия, бесцельно скользнул по затенённым углам комнаты. И вдруг зацепился, остановился на фигуре мейстра. Старик стоял не у самого ложа, а чуть поодаль, у стола со своими инструментами, и казался вдруг невероятно хрупким и старым. Он чуть сгорбился, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Его пальцы, длинные, костлявые, испещрённые тёмными пятнами прожитых лет, не перебирали склянки, а просто теребили, сминали край белоснежного, уже запачканного полотенца. И вдруг она заметила это мельчайшее, но такое красноречивое движение: он поджал губы. Не просто сжал их в знак сосредоточенности — нет. Его тонкие, бледные губы втянулись внутрь, съёжились, стали тонкой, бескровной, почти исчезающей нитью на его вдруг резко осунувшемся, восковом лице. Это был жест не профессиональной оценки, а глубоко личного, сокрытого страха. Потом, с невыразимой, леденящей душу медлительностью, он поднял на неё взгляд. И в его глазах, обычно таких спокойных как вода в кубке, не было ни капли утешения. Не было и тени уверенного мастерства. Была лишь глубокая, непроницаемая, мрачная тень, набросившая покрывало на всю его сущность. Он ничего не сказал ей. Ни слова ободрения, ни привычного «всё идёт своим чередом». Вместо этого его голова, словно на скрипучих, проржавевших петлях, с тяжёлым усилием повернулась в сторону принца Бейлона, всё ещё служившего ей живой, дышащей скалой-опорой. — Ваша милость, — голос мейстра Элисара был сух, тих, хрустящим, как осенний лист под ногой, — Можно ли с вами поговорить? Наедине. Алисса замерла. Не просто перестала двигаться — всё внутри неё, каждая клеточка, каждая мышца, казалось, застыла в ледяном ужасе. Боль, до этого бывшая вселенским шумом, стихла, уступив место вакууму. Усталость, казавшаяся предельной, отступила перед леденящим потоком адреналина. Даже её собственное дыхание замерло в груди. Сердце, бешено, отчаянно колотившееся в её грудной клетке всё это время, сделало одну огромную, пугающую паузу, пропустив удар, замерло в ожидании падения в бездну. Что-то не так. Это было не мыслью, не догадкой. Это было знанием, пронзившим её, как ледяной клинок. Она чувствовала это каждой порой своей кожи, каждой костью, каждым нервным окончанием. Это знание было холодным, тяжёлым, как слиток свинца, внезапно упавшим и застрявшим в самом нутро её чрева, там, где ещё билась, боролась жизнь её нерождённого ребёнка. И когда Бейлон, напрягшись всем телом, почувствовав этот зловещий призыв, уже начал осторожное движение, чтобы приподнять её, освободить свои руки, чтобы встать и пойти на этот страшный, отдельный, исключающий её разговор ,но её собственная рука сработала быстрее сознания, повинуясь слепому инстинкту. Она не просто легла ему на бедро — она швырнула свою ладонь, слабую, дрожащую от изнеможения, но заряженную невероятной силой чистого отчаяния, ему на ногу. Её пальцы, бледные и цепкие, впились в плотную, твёрдую мышечную ткань сквозь тонкую ткань его бриджей, сжимая с такой дикой, первобытной хваткой, будто пытались приковать его, пригвоздить к этому месту, к ней, силой своей паники. — Нет, — её собственный голос прозвучал чужим, низким, лишённым всяких эмоций, словно доносился из-под толстого слоя земли. Она с усилием повернула голову, сбросив со лба мокрые пряди волос, и её взгляд, внезапно прояснившийся, острый и безжалостный, как отточенный клинок валерийской стали, пригвоздил мейстра Элисара к месту, — Скажите здесь. Скажите сейчас. Со мной… — голос дрогнул, но не прервался, — что-то не так? Рядом стоящая королева Алисанна застыла. Её сложенные в немой мольбе руки сжались так, что костяшки тонких, изящных пальцев побелели, проступив под кожей, как островки смерти. В её широко распахнутых, огромных глазах, обычно таких мудрых и спокойных, не было теперь ничего, кроме одной-единственной, обнажённой мольбы, одной хрупкой, трепещущей надежды — только не это, только не услышать худшего, пусть это будет что угодно, только не это. Король Джейхейрис, сидевший до этого в кресле, медленно и тяжело поднялся. Его движение было лишено прежней молниеносной решимости и лёгкой самоуверенности. Он сделал несколько неторопливых, гулких, властных шагов по каменному полу, звук его сапог отдавался эхом в звенящей тишине. Он приблизился к ложу, вплотную подойдя. Алисса не сводила глаз с мейстра. Она смотрела на его старое, морщинистое, как высушенное яблоко, лицо, на эти сжатые, исчезнувшие губы, на его потухшие, ушедшие глубоко внутрь орбит глаза. Она ждала ответа. И хотя её душа уже кричала, разрывалась от предчувствия, хотя всё её женское, материнское существо уже знало, выпестовало в муках эту страшную истину, что она не услышит добрых, лёгких вестей, она ждала. Ждала слова. Ждала приговора, произнесённого вслух. Мейстр Элисар не выдержал её взгляда, этого пристального, требующего правды взгляда, в котором горел огонь материнского инстинкта. Его глаза, старые и уставшие, опустились, скользнули по складкам простыни, по тени, которую отбрасывало её тело, и он медленно, с невыразимой, давящей тяжестью, покачал головой. Это было не просто движение отрицания. Это был целый жест капитуляции перед жестокостью природы, жест беспомощности науки перед лицом коварства судьбы. Каждый поворот его головы из стороны в сторону был словно удар колокола, отсчитывающий секунды до беды. — Дитя, — его голос был тихим, хрипловатым, — Идёт ножками вперёд. Ногами. Пятками вниз. Алисса не закричала. Она даже не ахнула. Воздух как будто вырвался из её лёгких сам, выдавленный невыносимым давлением изнутри. Она просто тяжело, глубоко, с присвистом вздохнула, и этот вдох был похож на предсмертный стон, вырвавшийся из самой глубины её раздавленной, измученной души. Звук был сухим, разбитым. Пока мейстр, избегая теперь смотреть кому-либо в глаза, устремив взгляд куда-то в точку на каменной стене, продолжал говорить. — Если… если младенец застрянет в родовых путях, — он сделал паузу, густая, леденящая, и слово «если» повисло в воздухе тяжёлой глыбой, не оставляющей места для иного исхода, — Придётся ломать ключицу. Чтобы уменьшить ширину плеч, облегчить проход. Иначе… — он снова замолчал, и это «иначе» прозвучало громче любого крика, довершив картину без слов. Он не договорил. Договорить было не нужно. В тишине комнаты каждый сам дорисовал страшный финал: иначе они оба умрут. Задохнутся, истекут кровью, навсегда застрянут в этом смертельном объятии. Алисса закачала головой. Сначала медленно, почти неосознанно, как бы отрицая сам факт услышанного. Потом движение стало быстрее, резче, отчаяннее. Нет. Этого не может быть. Не с ней. Не с её ребёнком. Она откинулась назад, всем своим ослабевшим, израненным весом прижавшись к твёрдой, непоколебимой груди Бейлона, будто пытаясь вжаться в него, спрятаться, раствориться, чтобы эта реальность не могла до неё дотянуться. Но голова её всё так же моталась из стороны в сторону, настойчиво, яростно, а из её пересохших, потрескавшихся губ вырывалось тихое, сдавленное, но бесконечно яростное слово, повторяющееся снова и снова, как заклинание, как молитва, как последний оплот отрицания: — Нет… Нет… Нет… И за этим «нет» хлынули мысли, ужасные, чёткие, неумолимые, пронзившие её сознание, холодные и острые, как осколки драконьего стекла. Как ей потом быть с таким ребёнком? Искалеченным, сломанным с самого первого вздоха? Криком, который будет криком боли, а не жизни? Выживет ли он вообще после такого насилия? Сможет ли дышать этими, возможно, повреждёнными лёгкими? Кричать? Жить? А она? Что останется от неё, если придётся рвать её изнутри, ломая хрупкие кости её же дитя, чувствуя, как они хрустят под руками мейстра? Переживёт ли она это? И зачем? — Шшш, тише, тише, солнышко моё, моя Мелеис, — голос Бейлона зазвучал прямо у её уха, низкий, сдавленный от сдерживаемых эмоций, но налитый такой мощной нежностью и стальной силой, что это прикосновение звука было почти болезненным. Его руки, всё ещё державшие её, сжались ещё крепче, будто он мог силой своей воли, мускулами своих рук создать вокруг неё непроницаемый защитный кокон, щит от всего мира и от самой судьбы, — Не забегай вперёд. Мы справимся. Слышишь меня? Мы справимся. Всё будет. Я здесь. Я с тобой. Всё будет. И следом, словно спасительное эхо из другого, благополучного времени, прозвучал спокойный, мягкий, но незыблемо твёрдый голос королевы Алисанны. Она сделала шаг вперёд, преодолевая невидимый барьер ужаса, и её рука, прохладная, удивительно лёгкая и нежная, коснулась влажного, горячего лба дочери, отодвинула с него слипшиеся пряди волос. — Алисса, милая, свет мой, не стоит так сразу предаваться отчаянию, — сказала она, — Вспомни Вейгона. Твой брат, мой мальчик. Он тоже пошёл вперёд ножками, представь себе. Да, было непросто, я помню каждый час той ночи. Но он родился. И родился здоровым, с парой хороших лёгких. Видишь, каким он вырос? Сильным и умным юношей. При словах матери о Вейгоне, этом образце благополучного исхода, на губах Алиссы вспыхнула не улыбка, а гримаса — резкое, почти рефлекторное движение. Её бледные губы поджались, исказив на мгновение измученное лицо до неузнаваемости, вернув в него знакомую, острую, сестринскую усмешку. Для неё, старшей, Вейгон навсегда оставался не героем, спасённвм в родах, а надоедливым, вечно хмурым отроком, раздававший одним своим выражением лица. — Да, умный, — прошипела она сквозь короткую, драгоценную передышку, — И занудный дурачина. Королева Алисанна открыла рот, губы её дрогнули. Возможно, она хотела мягко защитить сына, напомнить о его достоинствах, или, что более вероятно, призвать дочь к спокойствию, к сохранению сил. Но все слова, все материнские наставления застряли у неё в горле. Их заглушил, разорвал новый крик. Не стон, не рык — а именно крик. Короткий, пронзительный, вырвавшийся из самой глубины лёгких, из самой тёмной бездны инстинкта. Это был не просто крик боли. Это был крик внезапного, острого, невыносимого ужаса, осознания того, что что-то внутри пошло не просто не так, а необратимо ломается. Алисса впилась пальцами в руку Бейлона с такой силой, что её собственные ногти впились ей в ладони, а его кожа побелела под хваткой. Её тело выгнулось неестественной, мучительной дугой, оторвав плечи от его груди, глаза широко распахнулись, уставившись в потолок, но не видя резных балок, а лишь бесконечную, слепящую белую пустоту этой новой, абсолютной агонии. Мейстр Элисар, будто только этого сигнала и ждал, бросился вперёд. Он почти рухнул на край кровати, тонкий матрас прогнулся под его весом. Его движения стали резкими, точными, лишёнными всяких лишних жестов. Он снова занял свой пост, его опытные, но теперь отчётливо дрожащие от внутреннего, сдерживаемого напряжения руки потянулись вниз, чтобы вновь осмотреть, оценить масштаб надвигающейся катастрофы. Его взгляд скользнул туда, куда она не могла и не хотела смотреть. Лицо его, и до того похожее на восковую маску, стало абсолютно каменным, но в глубине глаз бушевала настоящая буря беспомощности. Потом он медленно, с невыразимой тяжестью, поднял глаза. Он встретился взглядом с принцем Бейлоном, сидевшим как непоколебимая скала, за спиной своей жены. — Ребёнок застрял, — произнёс он, и слова его были тихими, сухими, лишёнными всякой влаги сострадания. В них не осталось никаких «если», никаких «возможно». Только голый, беспощадный факт. Жестокий, непреложный, как закон тяготения, — Он не продвигается. Алисса уже не слушала. Вернее, слушала, но слова до неё доходили, как сквозь толстый слой ваты, сквозь бушующее море собственной паники и боли — искажённые, лишённые смысла, просто как далёкий, чуждый шум. Она просто откинулась назад, всем своим ослабевшим, преданным телом, на твёрдую, тёплую грудь мужа, её голова беспомощно, как у тряпичной куклы, запрокинулась на его мощное плечо. Она дышала — коротко, прерывисто, со свистом и хрипом, пытаясь поймать в легкие хоть глоток воздуха, которого катастрофически не хватало, пытаясь пережить эту волну, которая не отступала, как прежде, а застыла внутри неё неподвижной, давящей, разрывающей глыбой, блокирующей всё. А потом она почувствовала. Его руки. Руки мейстра. Не на округлости живота, а ниже. Гораздо ниже. Холодные, чуждые, сухие и костлявые, вторгающиеся в самое священное, самое сокровенное, а теперь — самое страшное и уязвимое место. Он пытался что-то сделать. Осторожно его пальцы нащупывали, определяли положение, пытались осторожно повернуть, сдвинуть с мёртвой точки, освободить застрявшую жизнь. Она сжалась всем телом, инстинктивно, дико, животно, мускулы её бёдер и живота напряглись в тщетной попытке закрыться, сомкнуться, защитить то, что было внутри, от этого чужеродного, пусть и пытающегося помочь, вторжения. А потом — закричала. Не от боли его прикосновений, нет. От новой, взрывной, разрывающей всё на части боли внутри, глубоко в тазу, в самом эпицентре этого кошмара. Это был крик чистой пытки. Крик, в котором не было ничего человеческого, только первобытный ужас и агония. И в этом крике было ясно как день: нет, он не смог сделать ничего. Ничего доброго. Ничего полезного. Это была не помощь. Это было лишь физическое подтверждение кошмара, болезненная печать на уже вынесенном приговоре. Он, мейстр, хранитель знаний, не справился с ситуацией. Это был её ребёнок. Её плоть и кровь, её будущее, её мечта — застрявшая в смертельной, беспощадной ловушке её собственного тела. И всё шло не просто «не так». И снова началось. Не процесс рождения, не труд — а медленная, изощрённая пытка, растянутая во времени до бесконечности. Часы потеряли всякий смысл, слившись в один нескончаемый, кровавый, липкий кошмар. Комната превратилась в камеру пыток, наполненную звуками её хриплых, срывающихся криков. Сначала они были яростными, полными борьбы, потом отчаянными, молящими, а к предрассветным часам превратились во что-то иное — в беззвучное, надрывающее горло сипение, вырывавшееся с каждым тщетным, уже почти рефлекторным судорожным напряжением её тела. Воздух в королевских покоях стал спёртым, невыносимо густым, насыщенным до предела смесью запахов: крови, едкого пота, лечебных горьких трав, воска догоревших свечей и чего-то ещё — острого, животного страха и немого отчаяния. Свет первых, холодных, безжалостно-бледных лучей рассвета, пробивавшихся сквозь высокие стрельчатые окна с востока, не принёс облегчения. Он лишь безжалостно подсветил ужасающую реальность: смертельную бледность измождённых лиц, глубокие, как раны, тени под запавшими глазами, алые, уже бурые пятна на простынях, заменивших белизну на цвет ржавчины и смерти. Когда над башнями Красного Замка уже занимался бледный, безрадостный, словно выцветший рассвет, последние капли сил окончательно, безвозвратно оставили её. Алисса лежала на подушках, промокших насквозь не водой, а потом, слёзами и другими жидкостями её страдания. Тело её было не просто уставшим — оно было разбитой, опустошённой, бесчувственной оболочкой, брошенной на поле невыигранной битвы. Глаза её были закрыты, тяжёлые, отёкшие веки не слушались, будто приклеенные; под ними темнели глубокие, фиолетовые, как гематомы, синяки. Она не могла пошевелиться, не могла даже мизинцем дрогнуть. Дыхание её было поверхностным, едва уловимым, зыбким, как дымка над болотом. Казалось, сама жизнь, сама её огненная душа вытекла из неё, ушла вместе с последним, сорвавшимся в хрип криком и последней, отчаянной, но тщетной потугой. Где-то вдали, словно из-за толстой, мутной стеклянной стены, доносились звуки — сдавленные, деловые возгласы повитух, шорох ткани, лязг металлического подноса и слабый, прерывистый плач. Чужой. Принц Бейлон стоял в стороне от измученного ложа, у камина, где утром служанка наконец разожгла новый, яркий огонь, будто пытаясь прогнать тени долгой ночи. Он стоял неестественно прямо, и в его руках, с неестественной нежностью лежал крошечный, завёрнутый в мягкую, чистую белую пелёнку свёрток. Свёрток дышал. Это был мальчик. Их третий сын. Да, сломать ключицу в тёмной утробе мейстру так и не удалось — каждая его попытка, каждый осторожный, но чужеродный нажим встречал тихий, уже почти беззвучный, но оттого не менее пронзительный стон матери, и старик отступал, бессильно опуская окровавленные руки, не в силах причинить дополнительную, непереносимую боль. Но мальчик всё же появился на свет, ценой невероятного, калечащего, разрывающего усилия, испытав и выкачав до самого дна, до последней капли все физические и душевные силы матери. Он был сребровласым, как и подобало принцу крови, но его редкие, мокрые волосики были тёмными от родовой смазки и крови, слипшись в тонкие пряди. Он был маленьким, слишком маленьким и хрупким, его тельце казалось не живым, а фарфоровым. Кожа его имела синюшный, мертвенно-нездоровый оттенок, особенно вокруг губ и крошечных пальчиков, сжимавшихся в слабые кулачки. Грудь под тонкой кожей поднималась слабыми, прерывистыми, словно спотыкающимися движениями, будто каждому вдоху, каждой попытке жизни приходилось пробивать себе дорогу сквозь плотную, сопротивляющуюся плоть. Плач его был не громким, властным требованием нового владыки мира, а жалобным, едва слышным писком, слабее писка новорождённого котёнка. Король Джейхейрис, стоявший рядом с сыном, молча, не мигая, наблюдал за внуком. Вся его прежняя напускная бодрость, вся гордая, самоуверенная маска испарились, растворились в тяжёлом воздухе ночи, оставив на его сильном, но теперь постаревшем лице лишь глубокую усталость, серьёзность до мозга костей и тёмный отпечаток пережитой вместе со всеми долгой пытки. Он медленно положил свою большую, широкую ладонь на напряжённое плечо принца. Не жест короля к наследнику, а жест отца — к сыну, разделяющему с ним всю горечь этой победы. — Слава Семерым, — глухо, без тени ликования или облегчения, произнёс он. Тем временем, в стороне от этого тяжёлого, выстраданного момента, мейстр Элисар, его лицо серое от усталости, а руки запачканы до локтей, шёпотом обсуждал что-то с септоном Бартом. Десница короля слушал, кивая, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мерцало понимание всей серьёзности. Закончив совещание, старый мейстр медленно, словно каждое движение причиняло ему боль, подошёл обратно к ложу. Он снова сел на край, пальцы осторожно приподняли край простыни, начав новый, тщательный осмотр принцессы, которая лежала бездвижно. Септон Барт же, расправив свои простые серые одеяния, направился к группе у камина. Он остановился перед королём и принцем, склонив голову в почтительном, но срочном поклоне. — Мой король. Принц. Оба мужчины — король, чья рука всё ещё лежала на плече сына, и Бейлон, не отрывавший взгляда от хрупкой жизни в своих руках, — повернули к нему головы. Но вопрос задал не король. Его вырвал принц, и голос его, всегда такой твёрдый, дрогнул на самой грани: — Что с Алиссой? Септон кивнул, как бы подтверждая худшие опасения, и его взгляд стал прямым, без уклончивости. — Роды были очень тяжёлыми, — произнёс он, отчеканивая каждое слово, — И у принцессы… открылось кровотечение. Сильное. Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как зимний ветер. Бейлон замер. Всё его могучее тело окаменело. Он медленно, будто против собственной воли, повернул голову через плечо, его взгляд пронзил пространство комнаты и упал на бледное, безжизненное лицо Алиссы на подушках. В его глазах вспыхнула мгновенная, дикая, животная паника, которую он тут же попытался задавить, но она уже отпечаталась в каждом мускуле его лица. Боги. Нет. Только не это. Он только что обрёл сына. Он не мог… он не мог потерять её. Не сейчас. Не так. Королева Алисанна, стоявшая чуть поодаль и прислушивавшаяся к каждому звуку, услышав роковые слова, подошла стремительно, бархат её домашнего платья зашуршал. Её собственное лицо, и без того бледное, стало совершенно белым, как мрамор. Она не смотрела на септона, её взгляд был прикован к мейстру у ложа дочери. — И что теперь? — её голос, обычно столь мелодичный, сорвался напочти истеричную ноту. Она сделала шаг вперёд, словно собираясь броситься к Алиссе, но замерла, сжимая руки в кулаки, — Что теперь? Пусть остановит его! Немедленно! Спасите мою дочь! Слышите?! Спасите её! Король Джейхейрис, не отрывая тяжёлого взгляда от септона, резким движением поднял руку, прерывая поток отчаянных восклицаний жены. Жест был властным, мгновенно устанавливающим тишину и порядок даже в этом хаосе. Его голос, когда он заговорил, был низким, лишённым паники, но в нём чувствовалась стальная хватка, требовавшая не эмоций, а фактов. — Тише, Алисанна, — сказал он, и его слова прозвучали не как просьба, а как приказ. Затем он напрямую обратился к Барту, — Кровотечение. Можно его прекратить? Септон Барт кивнул, но это был не быстрый, уверенный кивок. Он был медленным, обдуманным, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение мелькнула тень сомнения, словно он взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. — Да, Ваше Величество, — ответил он, наконец, — Мейстр Элисар полагает, что кровотечение вызвано обширными… повреждениями тканей во время родов, а также частичным отделением плаценты, которая не отошла самостоятельно. Её пришлось… — он сделал небольшую, но красноречивую паузу, — Извините за столь нелестные подробности, извлекать вручную. Однако, — он поднял палец, словно отмечая важный пункт в мысленной докладной, — Существует несколько способов попытаться остановить кровь. Бейлон, всё ещё стоящий с сыном на руках, но теперь всем своим существом обращённый к этому разговору, перевёл на септона свой взгляд. В его глазах не было больше ни паники, ни отчаяния. Был лишь холодный, сфокусированный огонь решимости. Его голос, когда он заговорил, прозвучал тихо, но с такой неумолимой твёрдостью, что перекрыл все остальные звуки в комнате. — Говори, — приказал он. Одно слово. Короткое. Прямое. Требующее немедленного и чёткого ответа. Септон Барт, встретившись с этим стальным, требующим правды взглядом, продолжил. Его речь оставалась размеренной, без тени суеты, но каждое слово падало в звенящую тишину тяжело: — В иных обстоятельствах, Ваша милость, можно было бы попробовать обойтись консервативными мерами. Припарками из колотого льда, стягивающими, вяжущими отварами из полыни, тысячелистника и пастушьей сумки. Сывороткой на основе некоторых трав, способствующей свёртыванию крови. Но кровотечение, как определил мейстр Элисар, — он кивнул в сторону старика, склонившегося над неподвижной Алиссой, — Слишком сильное. И слишком глубокое. Оно исходит не от поверхностных ран, а от внутренних, обширных повреждений. Оно требует… более решительных и немедленных действий. Действий, не терпящих промедления. Он сделал небольшую, но густую, как смола, паузу. Воздух в комнате словно сгустился, стал вязким и трудным для дыхания. Он давал слушателям, этим могущественным людям, привыкшим повелевать жизнями и смертями, приготовиться к удачу, который уже занёсся. Затем, глядя прямо на принца, не отводя глаз, он выложил главное, сокрушительное предложение: — Мейстр Элисар предлагает… удалить чрево. Полностью. Остановить кровь, удалив её основной источник. Это единственный способ перевязать главные сосуды и предотвратить её гибель от обескровливания. Бейлон замер. Не просто остановился — он будто окаменел на месте, превратился в статую, высеченную из единого куска льда и ужаса. Словно эти слова были не просто звуками, а физическим, сокрушающим ударом булавы по нагруднику, лишившим его не только дыхания, но и самой способности мыслить. Его мозг, ещё секунду назад ясный, холодный и сосредоточенный на поиске решения, вдруг отказался понимать, принимать эту чудовищную логику. Он смотрел на Барта, но видел не септона, а какую-то немыслимую, кошмарную абстракцию. — Что? — вырвалось у него одно-единственное слово, глухое, — Как? Это… это вообще возможно? Сделать… безопасно? — последнее слово прозвучало почти как насмешка над самим понятием безопасности в этой кровавой бане, — Нет. Нет, это безумие. Она не переживёт такого. Она и так на волоске… Я не могу… я не могу её потерять. Не так. Не от… ножа. Но септон, не обращая внимания на его прорывающиеся, разбитые эмоции, продолжал с ледяной, методичной чёткостью. — Процедура сложна, но описана в трудах архимейстров. Нужно будет сделать разрез. Здесь, — Он провёл рукой в воздухе, очерчивая линию ниже воображаемого пупка, — В области живота. Затем аккуратно, дабы не повредить кишечник и мочевой пузырь, извлечь повреждённый орган, предварительно перевязав главные питающие его сосуды, чтобы… — Она умрёт! — резко, хрипло, почти звериным рыком перебил его Бейлон. В его глазах, прикованных теперь к септону, полыхал не просто ужас — бушевала ярость, смешанная с непереносимым отчаянием. Он инстинктивно, почти судорожно прижал к своей груди свёрток с сыном, как будто хрупкую жизнь младенца тоже могла коснуться тень этого нелепого, чудовищного предложения, — Ты слышишь, что ты говоришь?! Она истечёт кровью на этом ложе за минуты! Если не скончается раньше от одной только невыносимой боли, которую ты предлагаешь ей причинить! Ты предлагаешь её… её зарезать, как скотину на бойне, под предлогом спасения! Бейлон медленно, будто через невероятное сопротивление, оторвал взгляд от септона и перенёс его на сестру. На Алиссу. Она лежала среди скомканных, запачканных подушек, её тело казалось маленьким и беззащитным под простынёй. Лицо её было восково-бледным, почти мертвенно-прозрачным, лишённым не только румянца, но и какой бы то ни было внутренней теплоты. Кожа на скулах и висках натянулась, обнажая изящный череп. Её губы, всегда такие яркие, язвительные или улыбчивые, теперь были бледно-синеватыми, слегка приоткрытыми, и сквозь них едва пробивалось короткое, хриплое, прерывистое дыхание. Длинные ресницы лежали неподвижными веерами на синеватых кругах под глазами. Она выглядела не спящей, а уже ушедшей, отлетевшей. Призраком, задержавшимся на пороге. Тенью той огненной, живой женщины, которую он знал. Нет. Это слово отозвалось в нём не мыслью, а всей его сущностью, каждым закалённым в битвах мускулом, каждой каплей таргариенской крови, горячей и гордой. Он не мог позволить ей умереть. Не сейчас. Не после всего. Но он также не мог, не смел позволить бросить её, живую ещё, на этот разделочный стол, на эту чудовищную ампутацию, гонясь за призрачным шансом на спасение, который больше походил на ритуальное убийство. Он не мог подписать ей смертный приговор своим молчаливым согласием на такое варварство. Не мог. Его душа, его любовь, всё, что он есть, восставало против этого. Его челюсти сжались так, что послышался низкий, скрежещущий звук. Мускулы на скулах заиграли, как туго натянутые тетивы. Он заставил себя выпрямиться, вновь обрести контроль над телом, над голосом, над этой накатывающей волной немого крика. Пусть этот контроль был хрупким. Он перевёл свой взгляд обратно на септона Барта, и в его глазах теперь горел не слепой огонь ярости, а холодный свет трезвой, ужасающей решимости. — Ты говорил, — прозвучал его голос, — О нескольких способах. Так озвучь их все. Какой второй? Септон Барт кивнул, как будто только этого и ожидал, как будто весь этот ужасный разговор был лишь подготовкой к этой альтернативе. — Да. В своей молодости, во время долгих лет учёбы в Цитадели в Староместе, — начал он, и в его ровном, монотонном голосе неожиданно появились оттенки давнего, почти забытого интереса, — Я имел доступ к редким трактатам. Не только наши, вестеросские. Были там свитки, привезённые с Востока, из Асшаи, с берегов Жёлтого моря, из таинственных земей за Костяными горами. В них описывается… иной метод. В случае неостанавливающегося маточного кровотечения, когда удаление смерти подобно. Не ампутация, а… прижигание. Нужно прижечь саму матку изнутри. Раскалённым докрасна железом особой формы или… специальным едким химическим составом на основе серы и некоторых солей. Это вызывает мгновенную отмирание тканей и сосудов, буквально запаивает их. Кровь останавливается. Орган, грубо говоря, становится шрамом изнутри и больше не функционирует, но остаётся на своём месте. Он снова сделал паузу, на этот раз более долгую, глядя прямо на Бейлона, не скрывая и не смягчая всей немыслимой жестокости предлагаемого «спасения». — Но должен предупредить, ваша милость, со всей откровенностью, на какую только способен. Процедура эта… — он искал слово, — Столь же мучительна. Пожалуй, даже более. Это не просто боль. Это пытка огнём, залитым в самое нутро. Это агония, которую трудно представить смертному. Однако, — он подчеркнул это слово, делая его тяжёлым, как гиря, — Здесь есть ключевое отличие. Её можно пережить. Тело не вскрывается, нет обширной, зияющей раны на животе, которая сама по себе смертельна. Орган остаётся, нет риска задеть кишки или мочевой пузырь ножом. А боль… ужасающую боль… можно усмирить. Дать ей достаточно, даже с избытком, макового молока, смешанного с самым крепким арборийским красным или дорнийским креплёным. До полной потери сознания. До глубокого, беспробудного, почти что смертельного сна. Она не будет чувствовать самого худшего. Не будет помнить. И тогда, если воля Семерых, крепость её тела и её собственная воля к жизни позволят… есть шанс. Шанс, что она проснётся. И снова, прежде чем слова, полные ярости и отрицания, успели сорваться с его губ, Бейлон почувствовал, как всё внутри него сжимается в болезненный узел протеста. Его инстинкт, его сердце, сама его плоть кричали «нет» — громко, неистово, ослепляюще. Это была не операция, а пытка, достойная самых мрачных легенд. Это было сожжение её самой изнутри раскалённым адом. Как он, любящий её больше жизни, мог дать согласие на такое? Как мог произнести слова, которые отдадут её тело на эту ужасающую процедуру, даже если разум твердил, что она будет спасена? — Я не могу позволить… — начал он, голос его был хриплым, разбитым, полным невыносимой муки. Но его прервал голос, который в этой комнате, в этом королевстве, звучал как высший и окончательный закон. Король Джейхейрис. Монарх, отец, человек, видевший смерть своих детей. Он сделал тяжёлый, властный шаг вперёд, встав между сыном и септоном. Его лицо, состаренное и потрёпанное этой бесконечной ночью, было суровым и неумолимым, как гранитные скалы, о которые разбиваются бури. Ни тени сомнения, только тяжесть неотвратимого решения. — Сын мой, — произнёс он, — Выслушай меня. Я уже похоронил достаточно своих детей. Достаточно маленьких и потухших сердец видел в этих стенах. Кровь моего дома лилась рекой, и я не могу… я не позволю, чтобы сегодня к ней добавилась ещё и кровь моей дочери. Не когда у нас ещё осталась хоть какая-то, пусть самая тонкая соломинка, за которую можно ухватиться, чтобы вытащить её из этой пропасти. Его взгляд, острый и пронзительный, приковал Бейлона, не давая тому отвести глаза, спрятаться в своём отчаянии. — Не спеши с отказом. Не позволяй боли и страху говорить за тебя. Посмотри на неё. Вглядись, — он резким жестом указал на неподвижную фигуру Алиссы, бледную, как погребальный саван, — Она умирает. Сию секунду. Жизнь утекает из неё с каждой каплей крови. Каждое мгновение промедления — это шаг к её могиле. Первый вариант — удаление — это не спасение. Это отсроченная казнь. Мы это понимаем. А этот… — он повернул голову к септону Барту, и в его движении была вся тяжесть вынужденного доверия, — Это ад. Да. Но это шанс. Единственный оставшийся клочок надежды спасти её жизнь. Её жизнь. Сам факт её существования в этом мире. Подумай. Не только как муж, ослеплённый болью. Подумай как принц. Как её брат. Что ты выберешь: гарантированную, тихую могилу или окровавленный, чудовищный, немыслимый шанс — но шанс! — увидеть, как эти глаза, сейчас закрытые смертельной тенью, снова откроются? Услышать её голос, пусть даже полный боли, но живой? Слова отца обрушились на Бейлона не как убеждение, а как тяжеленные камни, вдавливающие его в землю. Они не утешали — они выворачивали душу наизнанку, ставя перед невозможным. С одной стороны — живой, дышащий кошмар: образ Алиссы, чьё самое нутро выжигается изнутри калёным железом, её тело, корчащееся в немой агонии под действием макового молока, её душа, на которую это может наложить вечное, тёмное пятно. С другой — холодная, окончательная реальность: её лицо, застывшее в вечном покое на шёлковой подушке. Вечная тьма. Вечное, невыносимое молчание, которое он будет слышать до конца своих дней. Её пустое место за столом, её незаконченная шутка, её любимый дублет, которое больше никто не наденет. Он закрыл глаза, пытаясь сбежать, но даже под веками его преследовал образ её бледности, её синеватых губ. Он физически чувствовал, как её слабое, прерывистое дыхание может оборваться в любую секунду, прямо сейчас, пока он колеблется. И он чувствовал хрупкий, почти невесомый вес их сына у себя на руках — этого мальчика, этого сребровласого принца, который только что едва не стал убийцей собственной матери, просто появившись на свет. Сын, который может остаться сиротой в свой первый же день. Шанс, купленный её пыткой. Это не был выбор. Это была самая изощрённая пытка для того, кто должен был его сделать. Его разум метались, как загнанный зверь в клетке, не находя выхода, не находя опоры. Честь рыцаря, жалость любящего мужа, животный ужас, долг брата и принца — всё смешалось в безумный клубок, душивший его изнутри. Он открыл глаза. Взгляд его был мутным, полным невыплаканных, застрявших в горле слёз и непрожитой, гнетущей боли. Он посмотрел на мейстра Элисара, всё ещё сидящего у ложа, как страж у врат смерти — на его согбенную спину, на его безжизненно опущенные руки, которые через мгновение должны будут совершить либо чудо, либо кощунство. Потом — на септона Барта, стоящего с каменным, ожидающим лицом человека, готового нести свой груз знания и ответственности. И наконец — снова на отца. В глубине его глаз он не увидел приказа или давления. Увидел отражение своей собственной муки, ту же самую сокрушительную тяжесть, но поверх неё — неумолимую, холодную решимость сделать то, что должно быть сделано, как бы ужасно, как бы противно природе и сердцу это ни было. Воздух вышел из его лёгких долгим, сдавленным, беззвучным стоном, в котором сдалось всё: его воля, его гордость, его страх, его борьба. В этом выдохе ушла последняя надежда на иной исход. — Делайте, — прошептал он, и голос его был так тих, хрупок и надтреснут, что это было похоже на шелест высохшего листа. Слово едва долетело до слушателей, — Делайте что должны. Спасите её. Только… — голос его снова дрогнул, он сглотнул ком, — Дайте ей столько макового молока. Чтобы она ничего. Чтобы она совсем ничего не почувствовала. И чтобы... чтобы никогда не вспомнила. Он не сказал «я согласен». Он сказал «делайте». Он отдавал её тело в руки мейстра, но свою душу — в руки богов и случая. Алисанна, услышав этот негромкий, но неумолимый приговор, эту выбранную мужчинами страшную участь для её дочери, метнула на лежащую фигуру взгляд, полный материнского ужаса, от которого кровь стынет в жилах. Её глаза, широко распахнутые, скользнули с воскового, безжизненного лица Алиссы на лица мужчин, принимающих решение, и в них вспыхнуло осознание, слишком знакомое, слишком горькое. Нет. Нет, только не это. Не снова. История, казалось, злобно повторялась, закручиваясь в очередной. Она уже пережила потерю своей первой крошечной Дейенерис, той, что едва успела ощутить тепло материнских рук, чья жизнь угасла, как свеча на сквозняке. Потом, в мучительных, безрезультатных родах, ушла от неё хилая, тихая Дейлла, не выдержавшая самого акта появления на свет собстанного ребёнка. А малыши… её сердце, и без того израненное, сжалось в ледяной ком от старой, никогда не заживающей, вечно ноющей боли. Эйгон, Геймон, Валерион — три маленьких тельца, сгоревших по очереди в пламени Вермитора. Они не продержались и года на этом свете, унесённые слабостью. И теперь настал черед и Алиссы. Её огненной, дерзкой, самой живой из её детей. Алиссы, чей первый крик был таким громким, чья улыбка могла осветить самый пасмурный день. Она закачала головой. Сначала медленно, почти неосознанно. Потом движение стало быстрее, резче, словно она пыталась стряхнуть с себя наваждение, отогнать призрак неминуемой потери. Её рука дрожала, как в лихорадке. Она поднялась и прижалась ладонью ко лбу, затем к виску. — Нет, — прошептала Алисанна, — Нет, я не могу. Я не могу на это смотреть. Я больше не вынесу. И, не проронив больше ни слова, не бросив последнего взгляда ни на мужа, ни на сына, ни на внука, она резко, почти судорожно развернулась. Синий бархат домашнего платья взметнулся, мелькнув в полумраке. И она быстро, почти бегом, вышла из покоев, её шаги, сначала гулкие, потом затихающие, прозвучали по каменному полу коридора, оставив после себя не просто пустоту, а зияющую, холодную тишину. Король Джейхейрис проводил жену долгим, тяжёлым, понимающим взглядом. В его глазах не было упрёка, нетерпения или гнева. Была лишь глубокая усталость и знание. Знание цены, которую она уже заплатила своим материнством, капля за каплей, жизнью за жизнью. Он знал, что некоторые раны не затягиваются, а лишь прикрываются тонкой плёнкой, и любое прикосновение разрывает их вновь. Он знал, что некоторые зрелища могут сломать даже королеву, чьё достоинство было её доспехами. Её бегство было не слабостью, не малодушием. Это была последняя, хрупкая граница человеческой выносливости, за которой начиналось безумие. Он не окликнул её. Затем он обернулся к сыну. Бейлон всё ещё стоял как вкопанный, прижимая к груди свёрток с сыном, но всем своим существом, каждой клеткой, был прикован к ложу жены, к её бледному лицу. Мужчина протянул свою широкую руку, намереваясь мягко, но с отцовской неумолимостью, положить её на его плечо, потянуть за собой, увести от предстоящего зрелища. Но Бейлон почувствовал это движение. Он медленно, с невероятным усилием, покачал головой. — Нет, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, — Я останусь. Он наконец оторвал взгляд, впившийся в Алиссу, и поднял его, чтобы встретиться с глазами отца. В его взгляде не было юношеского вызова, не было слепого неповиновения. Не было и смирения. Была лишь простая, ужасающая в своей ясности истина. — Я останусь с Алиссой. Он не сказал «я должен», не сослался на долг или честь. Он сказал «я останусь». Это было его личное решение. Его крест, который он выбирал нести добровольно. Если ей, его жене, его сестре крови, предстояло пройти через самый настоящий ад, пусть даже её сознание будет погружено в маковый туман, он будет стоять на этом пороге в преисподнюю. Он будет её последней, зримой связью с миром живых, её якорем в бушующем море боли. Он не мог разделить её физическую боль, не мог взять её на себя. Но он мог присутствовать. Мог быть тем, чьё лицо, пусть и искажённое немой мукой, она, быть может, смутно увидит в бредовых видениях или чьё присутствие почувствует в неизменном, крепком сжатии его руки, если она на миг очнётся. Он не покинет её. Не сейчас. Не в самую страшную, самую тёмную минуту её жизни. Его место было здесь. У её изголовья. До конца. Приготовления завершились с пугающей быстротой. Комната превратилась в подобие полевого лазарета после битвы: на столе рядом с кроватью лежали начищенные до блеска, но оттого не менее жуткие железные инструменты — щипцы, крюки, длинный зонд с утолщением на конце, который сейчас раскаляли в углях разожжённого прямо тут же, в каминном жару, небольшого горна. Пахло раскалённым металлом, горьким миндалём маковой настойки и чем-то едким, химическим. Служанки принесли новые охапки чистых простыней и тазы с ледяной водой. Бейлон не отходил ни на шаг. Он сел на край кровати рядом с Алиссой, его тело казалось скованным, неестественным. Одной рукой он сжимал её ладонь — не крепко, не больно, а с молитвенной нежностью, будто пытался передать через кожу всю свою силу, всю свою волю. Кончики пальцев его другой руки медленно, ритмично поглаживали её русые, выбившиеся из-за ушей, волосы, смахивая с её влажного лба непослушные пряди. На его лице не было и тени улыбки. Обычная суровая маска принца-воина сменилась выражением обречённой серьёзности. В глубине его глаз, прикованных к её лицу, бушевал немой, сдерживаемый ужас перед тем, что должно вот-вот произойти, страх самого худшего исхода, который был теперь так близок. Алисса, ослабленная до предела, её сознание уже подёрнутое первой дымкой макового молока, которое ей только что влили в рот, медленно подняла тяжёлые веки. Её взгляд, мутный и невидящий, с трудом сфокусировался, найдя знакомые черты над собой. Она увидела его лицо, это лицо, которое она любила и над которым так часто смеялась. И уголки её бледных, потрескавшихся губ дрогнули, поползли вверх в слабую, призрачную, но всё же узнаваемую улыбку. — Не волнуйся так… — прошептала она, голос её был тихим, сиплым, но в нём пробивалась знакомая, упрямая нотка, — Я… я просто немного отдохну. И всё восстановится. Всё будет как раньше… Бейлон кивнул. Это было короткое, резкое движение подбородка. Внутри него всё сжалось в тугой, болезненный ком: «Как же хорошо, что ты не знаешь. Как же страшно, на что я только что дал согласие. На что я тебя обрёк, моя любовь.». Алисса, будто почувствовав его внутреннюю бурю сквозь дурманящий туман, с трудом приподняла свою свободную руку. Движение было медленным, неуверенным, как у пьяной. Её пальцы нашли его щёку, коснулись кожи, которая была натянута и холодна от напряжения. — Ты… — она выдохнула, и в её голосе послышался слабый, хриплый отголосок смеха, — Ты бледнее, чем я… Она попыталась рассмеяться, но звук вышел сдавленным, оборвался на полуслове, превратившись в короткий, болезненный вздох. Её рука дрогнула и беспомощно опустилась на простыню, сила окончательно оставила её. Веки снова медленно поползли вниз, увлекая её в обещанный, тёмный, безболезненный сон, не ведая о том, какой адский огонь готовится встретить её тело наяву. Бейлон, не отпуская её руку, склонился ниже, чтобы его слова дошли до неё сквозь нарастающую пелену сна. — Меня зовут храбрым, но ты намного храбрее, — прошептал он, и каждый звук давался ему с усилием, — Я бы скорей сразился в дюжине битв, чем претерпел такие мучения. Алисса, положив голову глубже в подушку, посмотрела в сторону, её взгляд уже терял фокус, уплывая куда-то вдаль. Она слабо улыбнулась, даже не глядя на него, и медленно закрыла глаза. — Ты создан для битв, а я… я вот для этого, — её голос был едва слышен, но в нём звенела знакомая, язвительная нежность. Она снова попыталась засмеяться, но получился лишь тихий, прерывистый выдох, — У нас уже трое, а когда я поправлюсь… сделаем ещё одного, — Алисса сделала паузу, собирая силы для последней, смешной, дерзкой фразы, которая была так на неё похожа, — Хочу нарожать тебе двадцать сыновей, Бейлон. Целую армию… чтобы у моего принца… была своя армия… Её слова растворились в тишине. Бейлон почувствовал, как его горло сжалось так, что стало нечем дышать. Он молча, с предельной осторожностью, взял со стоящей рядом тумбочки ещё одну чашку — густого, молочно-белого макового отвара, от которого в воздухе стоял тяжёлый, сладковато-терпкий запах. Он аккуратно, поддерживая её голову, поднёс краешек чашки к её приоткрытым, уже почти безвольным губам. — Пей, солнышко, — прошептал он, и голос его сорвался, — Крепко спи. Алисса, уже на пороге беспамятства, кивнула, едва уловимо. Её сознание плыло, цепляясь за последние якоря — имена, обещания будущего, которое казалось ей таким же реальным, как и это ложе. — Согласна… — прошептала она, губы её почти не шевелились, — Визерис и Деймон у нас уже есть. Этот наш третий… пусть будет… — она замялась, ища имя в тумане, — Эйгон. Да. Как Завоеватель. Сильный… — потом её мысль, уже бессвязная, прыгнула дальше, — А потом Джейхейрис… как дед… Эйнис… Дейрон… Геймон… — она перечисляла имена сонно, как считалку, каждое имя — призрак нерождённого сына, мечта, превращающаяся в маковый бред. Она сделала ещё несколько покорных, маленьких глотков, когда он снова поднёс чашку к её губам. Это была уже третья. Её тело, и без того ослабленное, теперь полностью расслабилось, сдалось на волю снотворного зелья. Дыхание стало ещё глубже, ещё более неестественно ровным и гулким. Длинные ресницы окончательно сомкнулись, тень от них легла на синеватые круги под глазами. Её пальцы, лежавшие в его руке, окончательно обмякли, лишившись последнего намека на напряжение. Алисса, уже почти в забытьи, покорно, как ребёнок, сделала несколько маленьких глотков, не сопротивляясь, не открывая глаз. Потом её голова совсем обмякла у него на руке, дыхание стало глубже, ровнее, но неестественно тяжёлым. Она погрузилась в тот глубокий сон, где не должно было быть ни боли, ни страха. Сон, за которым ждало пробуждение в совершенно ином мире — мире, где её мечта о двадцати сыновьях навсегда останется лишь мечтой, оплаченной её собственной кровью и плотью. А он остался сидеть рядом, держа её охладевающую руку, с лицом, на котором застыла гримаса немого отчаяния, слушая, как мейстр Элисар с глухим лязгом вынимает из горна докрасна раскалённый железный стержень.