Обычные необычные мы

Чон ненавидел дождь. Особенно такой — холодный, противный, накрапывающий с самого утра и превращающий путь из дома в школу в полосу препятствий из луж и грязных брызг. Он бежал, низко наклонив голову под капюшоном, но джинсы ниже колен уже промокли и неприятно липли к коже. Его кеды отчаянно шлёпали по асфальту,выбивая ритм, который звучал как «Опоздаю-опоздаю-опоздаю». «Последний день перед каникулами, и вот так», — мысленно выругался он, перепрыгивая через особенно большую лужу у входа в школу. Не рассчитал, приземлился прямо в середину, и ледяная вода хлюпнула внутрь правого кроссовка. Чонгук фыркнул от отвращения и бросился в здание. В раздевалке было шумно, пахло мокрой резиной и дезодорантом. Он едва протиснулся к своей полке, скинул промокшую куртку и, с раздражением глядя на мокрые носки, понял, что весь день будет чувствовать себя мокрой, несчастной собакой.И тут он увидел посылку. Она лежала на верхней полке, рядом с его старыми кроссовками, аккуратная картонная коробка среднего размера, обтянутая в коричневую бумагу.На ней крупными печатными буквами было выведено: «ЧОН ЧОНГУКУ». Обратного адреса не было. «Что это?» — удивился он. День рождения был ещё не скоро. Родители обычно оставляли подарки на кухонном столе,а не в школьной раздевалке. Он потрогал коробку. Не тяжёлая. Не взрывоопасная — по-крайней мере он надеялся. — Пошарив в кармане, он нашёл школьный ножичок, осторожно разрезал скотч. Под бумагой оказалась обычная картонная коробка из-под обуви. Чонгук приподнял крышку. Внутри, на слое тонкой папиросной бумаги, лежала кожаная куртка. Не просто кожаная, а потрясающая: чёрная, мягкая, с отличной фурнитурой, чуть потёртая на локтях,словно её носил кто-то очень крутой, но очень аккуратный. От неё пахло чем-то древесным, чуть сладковатым, как старые книги и дорогой кофе. И ещё чем-то неуловимо знакомым. Чонгук осторожно достал её. Под курткой лежала записка на листке, вырванном из тетради в клетку. Почерк был угловатый, энергичный: «Твоя вещь. Надень.С.» И всё. «С.»? Кто это? Сокджин? Сону? Но они бы так не написали. Да и не их стиль — дарить такие вещи. Чонгук огляделся по сторонам, но в раздевалке уже почти никого не было, все разбежались по классам.Зазвонил звонок на первый урок. Спрятать куртку обратно в коробку и оставить здесь было страшно — её могли украсть. Пришлось надеть Он снял свой мокрый свитер и надел куртку поверх футболки. Кожа была удивительно мягкой, идеально села по плечам и в талии, словно сшита для него.Тепло от неё разлилось по телу сразу, отогнав озноб. Чонгук посмотрел на себя в запылённое зеркало раздевалки и не узнал себя. Вместо промокшего щенка в зеркале отражался кто-то уверенный, чуть загадочный, чуть старше. Он выпрямил плечи. Тихо закрыв полку, он побежал в класс. В дверях столкнулся с Пак Чимином. Чимин, староста их класса, идеал и кумир всей школы, стоял, прислонившись к косяку, и что-то обсуждал с кем-то из спортсменов. Он всегда выглядел безупречно, даже в этот грязный день:его тёмные волосы были уложены, рубашка застёгнута на все пуговицы, улыбка готова осветить всё вокруг. Его глаза, обычно большие и весёлые, скользнули по Чонгуку, и что-то в них дрогнуло. Улыбка на миллисекунду замерла. Чонгук попытался проскользнуть мимо, чувствуя внезапный приступ неловкости. В этой куртке он будто выставлял себя напоказ. — Чонгук-а, — раздался спокойный голос Чимина прямо у него над ухом. —Новый вид. Чонгук обернулся.Чимин рассматривал его с невозмутимым любопытством. — Куртка классная, — сказал Чимин. Его голос был ровным, но в глубине глаз, казалось, плавали искорки какого-то странного волнения. — Тебе очень идёт. — Спасибо, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Мне… её прислали. — Вижу, — Чимин кивнул, и его взгляд на секунду задержался на воротнике куртки. — Повезло с тайным поклонником. Он легко хлопнул Чонгука по плечу, как делал всегда, но на этот раз его пальцы на мгновение задержались на коже,словно проверяя её фактуру. Потом он улыбнулся своей обычной солнечной улыбкой и прошёл в класс, оставив Чонгука в лёгком недоумении и с бешено колотящимся сердцем. Весь день куртка почему-то была центром внимания. Друзья тыкали в неё пальцами, восхищённо свистели, девчонки из параллельного класса засматривались на него с новым интересом.Но Чонгук ловил на себе только один взгляд — спокойный, изучающий, из-под прикрытых длинными ресницами век Пак Чимина. Тот, казалось,стал чаще оказываться рядом: у доски, в столовой, в библиотеке. И каждый раз его взгляд неизменно находил куртку, а потом поднимался к лицу Чонгука, и в его глазах читалось что-то невысказанное. На последнем уроке, когда учительница бормотала что-то о каникулярном чтении, на парту Чонгука приземлился бумажный самолётик,аккуратно сложенный из страницы конспекта. Он осторожно развернул его. «Кожа мягкая? Не натирает шею? С.» Чонгук поднял глаза. Чимин сидел через два ряда, у окна, и смотрел на дождь за стеклом, но уголок его губ был чуть поднят. Чонгук, дрожащими пальцами, написал на обороте того же самолётика: «Мягкая. И согревает. Спасибо? Это ты?» Он запустил самолётик обратно. Тот пролетел над головами одноклассников и приземлился прямо в раскрытый учебник Чимина. Тот прочитал,не меняя выражения лица, и быстро что-то написал. Самолётик полетел обратным маршрутом. «Я не понимаю, о чём ты. Но тебе идёт. Не снимай.» Чонгук прикусил губу. Это был он. Должен был быть он. Но почему? Зачем? Они же не были близки. Чимин — звезда школы, а Чонгук — просто один из многих, тихий парень, который хорошо рисует и бегает на физре. Их пути пересекались редко. После уроков дождь закончился, и сквозь разорванные тучи пробилось слабое солнце. Чонгук, всё ещё в куртке, медленно шёл домой, перебирая в голове события дня.У ворот школы его догнал ровный шаг. — По пути? — спросил Чимин, поравнявшись с ним. Он шёл легко, руки в карманах школьных брюк. — Кажется, да, —кивнул Чонгук. — Хорошая куртка, — снова сказал Чимин, как будто размышляя вслух. — Настоящая. Видно, что её любили. — Ты… ты уверен, что не знаешь, откуда она? — рискнул спросить Чонгук. Чимин остановился и посмотрел на него. Солнце играло в его шелковистых волосах. — Знаешь, Чонгук, иногда вещи просто находят своих хозяев, — сказал он загадочно. — Может, она ждала именно тебя. Чтобы ты перестал прятаться. — Я не прячусь, — запротестовал Чонгук, но голос его звучал неуверенно. — Прячешься, — мягко настаивал Чимин. — В своих огромных свитерах и тихом голосе. А в этой куртке.. ты виден. — Он вдруг улыбнулся, и на этот раз улыбка была не ослепительной, а тёплой, почти нежной. — Это хорошо. Они шли молча ещё пару кварталов. Потом Чимин вдруг сказал: — Я работаю на лето в кофейне «Мельница», на ***. Заходи как-нибудь. Я угощу тебя тем,что не подают в школьной столовой. — Хорошо, — выдохнул Чонгук, и сердце его снова забилось чаще. — И, Чонгук, — Чимин уже поворачивал на свою улицу, — береги куртку. Он ушёл, а Чонгук остался стоять, сжимая в пальцах кожаные полы и вдыхая тот странный, манящий запах —старых книг, кофе и чего-то ещё, что теперь он с удивлением узнал. Это был запах Чимина. Тот самый,что витал в воздухе, когда он проходил мимо. Слабый, едва уловимый, но тот самый. Посылка была от него.Стопроцентно. Каникулы наступили, принеся с собой летний зной, пыль и ощущение бесконечной свободы. Чонгук первое время только и делал, что спал, играл в видео-игры и изредка выходил гулять с друзьями.Но куртка висела на спинке его стула, постоянное напоминание о тайне и о Чимине. Он думал о ней каждый день. И о нём. Зачем? Что означали эти странные полунамёки,этот подарок, который был слишком личным, чтобы быть просто жестом доброй воли?Чонгук перебирал в памяти все их немногочисленные взаимодействия за последний год:Чимин, помогающий ему донести тяжеленные папки с проектами по искусству; Чимин,подмигивающий ему, когда тот запутался в ответе у доски по математике; Чимин, однажды поздно вечером задержавшийся в пустом спортзале, где Чонгук оттачивал броски в кольцо, и молча подававший ему мяч снова и снова.Раньше это казалось просто проявлением врождённой чиминовской доброты,свойственной идеальному старосте. Теперь же каждый эпизод обретал новый, тревожащий оттенок. Наконец, через две недели, он не выдержал. Надев простую чёрную футболку,джинсы и ту самую куртку — несмотря на жару, он не мог заставить себя снять её, он отправился на ту улицу. Мельница оказалась уютным местом с кирпичными стенами,деревянными столами и ароматом свежемолотых зёрен. За стойкой, ловко управляясь с кофемашиной, стоял Чимин. Он был в простой белой футболке и коричневом кожаном фартуке. Его волосы были слегка растрпаны, на лбу блестела испарина. Он улыбался клиенту,и эта улыбка была настоящей, непринуждённой, без тени той школьной идеальности. Чонгук замер у входа, внезапно охваченный робостью.Но Чимин поднял глаза, встретился с ним взглядом, и его лицо озарилось не просто улыбкой знакомства, а чем-то более ярким, более тёплым. — Чонгук! — он кивнул ему. — Садись,где хочешь. Я освобожусь через минуту. Чонгук нашёл столик у окна и сел, чувствуя себя не в своей тарелке. Он наблюдал, как Чимин двигается за стойкой — уверенно, грациозно, с лёгкостью взрослого.Он совсем не был здесь школьным старостой. Он был здесь своим. Через несколько минут Чимин подошёл к его столику, держа в руках два стакана. — Я не спрашивал, что ты хочешь, — сказал он, ставя перед Чонгуком высокий стакан с чем-то холодным,взбитым и посыпанным корицей. — Это мой фирменный холодный раф с кленовым сиропом. Если не понравится, сделаю что-то ещё. Он сел напротив,откинувшись на спинку стула, и смотрел на Чонгука ожидающе. Чонгук сделал глоток. Напиток был восхитительным — не слишком сладкий, с глубоким сливочно-кофейным вкусом. — Отлично, — выдохнул он искренне. — Я знал, — улыбнулся Чимин. Его глаза скользнули по куртке. — Носить в такую жару — настоящий подвиг. — Я… привык, — смутился Чонгук. — Она как… вторая кожа. — Да, — тихо согласился Чимин. — Именно. — Он помолчал, играя с соломинкой в своём стакане. — Ты спрашивал, зачем я это сделал. Чонгук замер, не решаясь дышать. — Я видел тебя в прошлом месяце, на том концерте в подвальчике на Хэундэ-гу, — начал Чимин, не поднимая глаз. — Ты стоял в толпе, слушал эту неизвестную инди-группу. И ты был… самим собой.Не таким, как в школе. Ты улыбался, подпевал, у тебя горели глаза. Ты был в каком-то старом растянутом свитере и выглядел счастливым. И я подумал… подумал, что ты заслуживаешь чего-то, что отражало бы эту твою сторону. Сильную.Настоящую. Не ту, что прячется на задних партах. Чонгук слушал, поражённый. Он помнил тот концерт. Он пошёл туда один, никому не сказав. И он действительно чувствовал себя там по-другому — свободным. — Но почему? — прошептал он. — Почему ты обратил на меня внимание? Ты же… ты же Пак Чимин. Чимин наконец посмотрел на него. В его глазах не было ни капли снисхождения или надменности. Была лишь уязвимость, которую Чонгук никогда у него не видел. — Потому что я тоже ношу свою куртку, Чонгук-а, — сказал он тихо. — Идеального старосты, улыбчивого парня, который всё может. Она удобная, тёплая, и все её любят. Но иногда она жмёт. Иногда хочется её сбросить и быть просто… собой. А ты, в тот вечер, был просто собой.И это было так красиво, что у меня перехватило дыхание. В кофейне играла тихая джазовая музыка. Шуршала кофемашина, перешёптывались посетители.А в их углу у окна повисла тишина, полная откровений, которые переворачивали мир с ног на голову. — Так что это не подарок, — продолжил Чимин, и его губы тронула грустная улыбка. — Это, скорее, напоминание. Чтобы ты не забывал, кто ты на самом деле. Даже в школе. Даже когда трудно. — А почему ты не подошёл тогда, на концерте? — спросил Чонгук, чувствуя, как в груди разливается странное, тёплое чувство. — Испугался, — честно признался Чимин. — Подумал, что спугну. Решил… найти другой способ. Более таинственный. Глупо, да? — Немного, — улыбнулся Чонгук впервые за этот разговор. — Но спасибо. Это лучший подарок в моей жизни. — Не благодари, — Чимин отмахнулся, но видно было, что он рад. — Ну что, будешь заходить иногда? Я научу тебя разбираться в сортах кофе лучше любого бариста. — Буду, — твёрдо сказал Чонгук. Так начались их летние встречи. Чонгук приходил в «Мельницу» два-три раза в неделю. Иногда он просто сидел с учебником — решил подтянуть английский, пока Чимин работал. Иногда они болтали в перерывах. Чимин оказался невероятным рассказчиком — смешным, ироничным, тонко чувствующим. Он рассказывал о капризных клиентах, о своём младшем брате, о мечте однажды уехать учиться танцу в Нью-Йорк. И Чонгук рассказывал в ответ — о своих картинах, о страхе не оправдать ожиданий родителей, о любви к старым фильмам ужасов. Они открывали друг друга заново, без школьных масок. Чонгук видел, как Чимин морщит нос, когда чистит молочный пеновзбиватель, как он тихо напевает под нос совершенно дурацкие песенки, как он может быть рассеянным и терять сдачу. Чимин же видел, как Чонгук оживает, говоря о цветах и композиции, как он забавно съёживается, когда пытается понять сложную кофейную терминологию, как его смех, тихий и сдержанный в школе, здесь становится громким и заразительным. Однажды, в особенно душный день, Чимин после смены предложил: — Пошли, я покажу тебе одно место. Без кофе. Он привёл его на старую, заброшенную водонапорную башню на окраине района. Подниматься по ржавым скобам было немного страшно, но вид с вершины стоил того. Весь город лежал перед ними, утопая в багровом закате. — Я прихожу сюда, когда всё становится слишком, — сказал Чимин, свесив ноги с края площадки. — Здесь никто не ждёт от тебя улыбок. Они сидели плечом к плечу, и их локти иногда соприкасались. Чонгук чувствовал исходящее от Чимина тепло и тот самый запах — теперь он знал, что это смесь кофейных зёрен, мыла с запахом ванили и чего-то неуловимого, чисто чиминовского. — Знаешь, — тихо сказал Чимин, глядя на горизонт, — иногда мне кажется, что я играю в пьесе, где забыл слова, но все аплодируют, потому что я хорошо выгляжу. Чонгук посмотрел на его профиль, освещённый последними лучами. В этот момент Чимин выглядел не звездой, а просто уставшим, очень живым и немного грустным мальчиком. — Тогда, может, пора сменить пьесу? — осторожно предложил Чонгук. Чимин повернулся к нему. Его глаза в сумерках казались тёмными и бездонными. — А на что? — спросил он шёпотом. — На ту, где ты можешь быть неидеальным. Где можно ошибаться. Где… где не надо всё время улыбаться, — сказал Чонгук, и его сердце бешено колотилось. Чимин смотрел на него долго-долго. Потом уголки его губ дрогнули, и он улыбнулся. Но это была не та солнечная, ослепительная улыбка. Это была маленькая, тёплая, немного печальная и невероятно искренняя улыбка. — С тобой, пожалуй, можно, — просто сказал он. На обратном пути, в наступающих сумерках, их пальцы случайно переплелись. Никто не отодвинулся. Они шли так до самого перекрёстка, где их пути расходились, молча, слушая пение цикад и стук собственных сердец. Лето подходило к концу, окрашивая листья в первые жёлтые пятна. Чонгук и Чимин практически не расставались. Они смотрели фильмы в пустом кинотеатре на дневных сеансах, бродили по паркам, кормя уток, часами разговаривали по телефону, когда не могли видеться. Куртка Чонгука стала его талисманом и символом этой странной, новой реальности, где он был замечен Пак Чимином — настоящим Чимином. Но школа снова ждала за порогом. И с ней возвращалась тревога. Как теперь общаться в стенах, где роли были предписаны так чётко? Первый день учёбы. Чонгук, после долгих раздумий, надел куртку. В раздевалке на него снова обрушились взгляды, но теперь он чувствовал себя в ней увереннее. Это была его броня. Он шёл по коридору и увидел Чимина у его шкафчика. Тот был снова безупречен в светлой рубашке и с идеальной улыбкой на лице. Он общался с группой популярных ребят, и Чонгук на миг почувствовал ледяной укол в груди. Вот он, их мир. Но Чимин, продолжая говорить, встретился с ним взглядом. И его глаза, всего на долю секунды, потеряли блеск идеального старосты и стали тёплыми, узнающими — такими, какими Чонгук видел их на водонапорной башне. Он едва заметно кивнул, и этого было достаточно, чтобы тревога отступила. В классе всё поначалу шло по-старому. Но постепенно стали происходить изменения. Чимин, выбирая партнёра для проекта по литературе, без колебаний назвал Чонгука. На переменах он теперь часто подходил не только к своему привычному кругу, но и к столу, где сидел Чонгук с его друзьями-тихонями. И он не играл роль снисходительной звезды. Он слушал, смеялся, спорил о видеоиграх — был собой. Люди начали замечать. Шёпот пошёл по школе: «Чимин и Чонгук что-то часто вместе». «Вы видели, как они смотрят друг на друга?» «Это что, тот самый тихий Чонгук? Что в нём такого?» Слухи доходили и до них. Чимин отмахивался: «Пусть болтают, им же больше нечем заняться». Но Чонгук нервничал. Он боялся, что давление заставит Чимина отступить, вернуться в свою удобную, безопасную скорлупу. Однажды после физры они остались вдвоём в пустом спортзале — мяч нужно было сдать. Чимин сидел на скамейке,завязывая шнурки. Солнечный луч падал из высокого окна прямо на него. — Мне сказали, что я порчу свою репутацию, общаясь с тобой, — вдруг сказал Чимин, не поднимая головы. Голос его был спокоен. Чонгук замер с мячом в руках. Вот оно. Началось. — И что ты ответил? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Чимин поднял на него глаза. В них не было ни сомнения, ни страха. Была та самая твёрдость, которую Чонгук видел в тот день в кофейне. — Я сказал, что моя репутация — моё дело. И что Чон Чонгук — самый интересный человек в этой школе.И что если у них с этим проблемы, они могут идти лесом. Чонгук не смог сдержать улыбку. Облегчение волной накатило на него. — Серьёзно? — Серьёзно, — Чимин встал и подошёл к нему. — Я устал, Чонгук. Устал жить по их правилам. Ты показал мне, что можно иначе. Что я могу быть иначе. И я не собираюсь это прятать. Он стоял так близко, что Чонгук снова мог почувствовать его запах, смешанный теперь с запахом пота и деревянного пола спортзала. — А что… что «иначе»? — прошептал Чонгук, глядя ему в глаза. — Что мы… что это? Чимин не ответил сразу. Он осторожно, как будто боясь спугнуть, прикоснулся к воротнику куртки на Чонгуке, поправил его. — Это то, чего я боялся больше всего и ждал дольше всего, — сказал он так тихо, что слова почти потонули в тишине зала. — Это ты и я. Без масок. Без сценария. Пока не знаю, как это назвать. Просто знаю, что не хочу это терять. Их лица были так близко. Чонгук видел каждую ресницу, каждую веснушку на переносице Чимина. Он видел лёгкое дрожание его губ. Мир сузился до пространства между ними, наполненного тиканьем часов на стене и громким стуком собственного сердца в ушах. Чимин медленно, давая время отстраниться, наклонился вперёд. И поцеловал его. Это был нежный, неуверенный, подростковый поцелуй. Поцелуй, в котором было больше вопроса, чем утверждения.Больше страха, чем смелости. Но для Чонгука это было подобно взрыву сверхновой. Вся вселенная сжалась в точке соприкосновения их губ. Они раздвинулись, и Чимин отступил на шаг, глаза его были широко раскрыты, полные паники и надежды. — Прости, я… — начал он. Чонгук не дал ему договорить. Он переступил через последние остатки страха, взял Чимина за руку и притянул обратно, целуя снова. Уже увереннее, уже отвечая. Говоря этим поцелуем всё, что не решался сказать словами: «Я тоже. Я давно. Я боюсь, но хочу этого. Только этого». Когда они наконец разошлись,оба были запыханы, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами. — Значит, это так, — выдохнул Чимин, и его лицо расплылось в той самой, настоящей, неидеальной улыбке, которую любил Чонгук. — Это… это называется «больше, чем друзья». — Да, — кивнул Чонгук, чувствуя, как счастье переполняет его до краёв. — Намного больше. Прошло полгода. Зима сменила осень, засыпав город пушистым снегом. Чон Чонгук шёл по школьному двору, кутаясь в свою кожаную куртку, под которой теперь был надет тёплый свитер — подарок Чимина на Рождество. Он шёл не один.Рядом с ним, в такой же, но синей куртке, шагал Пак Чимин. Они не держались за руки — пока не готовы были к такому публичному жесту, — но их плечи соприкасались при каждом шаге, а в карманах их пальцы были сплетены. Шёпоты в школе не утихли, но приобрели другой оттенок — не столько осуждающий, сколько заинтересованный. Чимин больше не был недосягаемым идеалом. Он стал человечнее, ближе. А Чонгук перестал быть тенью. В своей куртке, с уверенным взглядом и рядом с Чимином, он стал тем, кем всегда был внутри, — сильным, талантливым, интересным парнем. Они всё ещё ходили в Мельницу, где Чимин теперь иногда позволял Чонгуку самому готовить раф. Они поднимались на водонапорную башню, чтобы смотреть на звёзды и делиться поцелуями, тёплыми и нежными, под вой зимнего ветра. Они ссорились из-за пустяков и мирились, заливаясь смехом. Они учились быть вместе — не идеальной картинкой, а двумя реальными подростками со своими страхами, мечтами и бесконечной нежностью друг к другу. Однажды вечером, когда они делали уроки у Чимина дома, Чонгук, отложив учебник, спросил: — А ты ни разу не пожалел? О куртке? О всём этом? Чимин, сидевший на кровати с гитарой — оказывается, он тайно учился играть, — отложил инструмент и подошёл к нему. Он сел на корточки перед креслом, в котором сидел Чонгук, и взял его руки в свои. — Это лучшее, что я когда-либо делал, — сказал он совершенно серьёзно. — Я отправил посылку в надежде найти друга. А нашёл дом. Чонгук почувствовал, как у него предательски затуманиваются глаза. Он наклонился и прижался лбом к лбу Чимина. — И я, — прошептал он — Я нашёл дом.И себя. Спасибо. — Не благодари, —как всегда сказал Чимин, но в его голосе звучала лёгкая дрожь. — Просто… не снимай её. Никогда. — Обещаю,— сказал Чонгук. И он знал, что говорил не о куртке. Он говорил о том чувстве, что согревало его изнутри, даже в самые холодные дни.О том доверии, что связывало их невидимыми, но прочными нитями. О первой любви, которая началась с посылки в школьной раздевалке и стала самой настоящей, самой нужной вещью в его жизни. За окном падал снег, завтра была школа, впереди — целая жизнь,полная неизвестности. Но здесь и сейчас, в комнате, залитой тёплым светом настольной лампы, держась за руки и глядя друг другу в глаза, они были просто двумя обычными подростками,которые нашли друг в друге нечто большее. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.