Проблема названий

— Передай, пожалуйста, соль, — Вокс, не отрываясь от телефона, ставит солонку перед носом Аластора.       Вольфрам на аластровской правой руке довольно блеснул. Солонка была в руках Вокса уже на моменте слова «передай» — они помнят, что яичницу всегда недосаливают. По мнению Аластора, в этом доме вообще все недосаливалось.       Недавно они отметили свою оловянную годовщину — ровно десять лет Вокс ворчал на вольфрам, мол, «Господи, как же натирает!», «Это же была моя идея, мне точно нельзя снять?», «Ты придаешь этому слишком много значения». Аластор неодобрительно хмыкал на мужа, каждый раз с опаской прятал кольцо во внутренний карман, когда находил его небрежно брошенным на прикроватной тумбе. Идея-то, может, и Вокса, но маркировка, заявление миру — это уже Аластор. Он позволял снять себе кольцо только во время чистки.       Мысль мелькнула обрывком: нигде не бывает так, как дома. Где солонка на своем законном месте, кольцо жмет с привычным, уютным нажимом, а Аластор позволяет солить себе еду до уровня своих извращенных вкусов. Пускай завтракает, а то совсем исхудал. — Если ты хочешь набрать массу, — Вокс отпивает сладкомолочный кофе из своей чересчур цветастой кружки. — то одни белки тебе не помогут. Мышцы растут, но они, понимаешь… Ну, еще и углероды хотят. Бери булку, свежая. — Да фу, — Аластор отодвигает корзинку с белым хлебом нарочито театрально. — Ты же знаешь, что я не люблю хлеб. Весь вкус перебивает. — Знаю, — отрывается от телефона Вокс, с прищуром смотря на мужа. — А еще знаю, что ты скоро будешь весить как восьмиклассница. Вот какая первая цифра на весах? Пять? Четыре? — Шесть, — разрезает кусок яичницы Аластор, с удивительной для его улыбки меланхолией смотрит на тарелку, смотрит в окно, смотрит… — При росте в сто восемьдесят с лишним, — Вокс неодобрительно подвигает корзинку обратно, ближе к Аластору. — уже не смешно. Я понимаю, ты там ценитель-гурман и все такое, но шутки со здоровьем очень плохо заканчиваются. — Да брось, — Аластор отправляет кусочек белка в рот, языком проверяя текстуру — привычка, даже если это примитивная яичница. — Как только тридцать стукнуло, так сразу: зал, питание, белки-жиры-углеводы… Где же Винсент, который любил вульгарную колу и — как там? — «двойной чизбургер с дополнительным белым соусом»?       Идея «узаконить отношения» пришла двадцати двухлетнему Винсенту внезапно. Для Аластора он был проектом — человеком, который имел «несомненный потенциал» и «твою бы энергию, да в нужное русло». Он положил свою жизнь на алтарь скороговорок и подкастов для Аластора — Аластор должен был положить себя на алтарь Вокса. Сделка казалась равноценной: душа на душу, хоть и Аластор сначала отнекивался, плевался «вульгарщиной» и «только без поцелуев и держания за ручку».       Потом с лицом великомученика смотрел на правую руку Вокса, если она была без кольца. И просил находиться рядом, когда был особо сложный проект, держать за предплечье — ему было так легче, а Вокс был не против.              Между ними была разница в десять лет и ровно одну неделю. Получается, именно сейчас Вокс в этом возрасте, когда Аластор недовольно стоял в смокинге и ворчал на жениха: «Вольфрам — это пошло. Белого золота было бы достаточно».        — А где же «ты так себе желудок посадишь», Аластор?              Аластор. А-ла-стор…              В доме давно укоренились клички, которыми их называли на студии: Вокс и Аластор. Дуэт льда и огня, которые только пару лет назад признались, что женаты уже девятый год. Враги и язвительные соведущие помнят какое количество соли в еде любит партнер.              Аластор. Это псевдоним. Или бывшая фамилия? Но не имя же. Не может человек носить имя Аластор. Вот периодические шуточки мужа про «Винсента» — мальчишки, который ворвался в шоу-бизнес с громким хлопком и продюсированием лучшего работника на студии, без пробившейся седины на темных волосах, были. В паспорте у него «Винсент Уиттмен» — вполне себе здоровое, нормальное имя.              В их доме часто звучал «Вокс». Реже — «Винсент», чаще всего в шутливой или ностальгической форме. Раз в полгода это было «милый», «дорогой», «муж». Но всегда был Аластор.              Имя «Аластора» намертво выбилось из головы. Все документы всегда были не стихией Вокса — их заполнял… Ну, видимо «муж»? Как звали человека, который жил с ним уже треть жизни рука об руку? — Яичницей еще никто желудок не сажал. Знаешь, что- — Как тебя зовут? — просто в лоб спросил Вокс. — Что? — Как тебя зовут? В паспорте, какое имя тебе дали при рож- — Я не глухой, Вокс. Ты забыл мое имя? — он прожевал яичницу, застыв с вилкой в руках.       Вокс на секунду задумывается: а не ебанулся ли он? Да ну нет, никто не называет ребенка «Аластором» — Майком, Энтони, Винсентом, в конце концов Салли называли. Но «Аластор»… — Ты не Аластор. Точнее, «Аластор», но… Это ведь не имя. — Ты точно головой не ударялся? — Аластор… или кем был этот человек? От шока положил вилку на край прямо с кусочком еды. Несменная улыбка растянулась в неуютном оскале, а правый глаз задергался. — Мне стоит беспокоиться? — Ой, да ну хватит своих этих… Шуточек, — Вокс наклонился ближе, смотря со всей серьезностью в чужое лицо. — В паспорте. Имя. Желательно, до замужества, пока тебе еще не приписали мою фамилию. Но начнем с первой графы — имя. — Вокс, я вызываю дурку, — нахмурился Аластор.       Вокс, казалось, знал об этом человеке непозволительно много: как тот недовольно морщил нос на слишком сладкий кофе, как сдерживался на публике, чтобы не махать конечностями в такт зажигательной музыке, почему врал всем, что любит исключительно белковую еду. Знал, что Аластор предпочитает холодный душ. Знал, откуда пошел садомазохизм в нем. Знал, почему тартар из тунца «бессмыслица» и что Аластор предпочитает исключительно говяжий. Знал, когда радиозвезда врал в эфирах.       Не знал имени. За двенадцать лет знакомства даже в голову не пришло спросить. — Хватит, Алас- как тебя зовут? Ну не Аластор же! Я хочу знать имя собственного мужа — что в этом такого? — «Такого», — нарочито по-воксовски съязвил Аластор, — что мы делим постель, быт и жизнь десять лет. По официальным меркам. А ты ни разу не видел паспорт человека, в доме которого живешь? — он грузно выдохнул, сделал паузу на пару секунд, смотря на пустую салфетницу. Потом дернулся неожиданно даже для себя. — Хорошо. Предположим, что я отгородил тебя от этого. ЗАГС, десять лет назад, твоя подпись в свидетельстве — ты даже не посмотрел за кого выходишь замуж?       Вокс задумался, пытаясь вычленить из памяти счастья и выпитого шампанского имя. Это было что-то обыденное, простое, человеческое — не прозвище его величества радиозвезды. Короткое. Очень короткое. — О, а ты помнишь какого цвета был мой смокинг? Так и вот, что было- — Небесно-голубой. С глупейшей брошкой, которую я открепил на середине праздника, а ты и не заметил. Потом искал ее еще весь медовый месяц, — Аластор улыбнулся искренне, проводя пальцем по ободу тарелки. — Это заинтересованное воспоминание. Мой вкус в двадцать два был ужасен. — Начнем с того, что он до сих пор ужасен, — поднял взгляд спутник, с прищуром, с холодным прищуром. — Закончим тем, что «имя» — вполне «заинтересованное воспоминание». Ну, мне так казалось. — Я не то имел в виду, — закатывает глаза Вокс. — Слушай, да, забывчивый и глупый. Скажи, а, что тебе стоит?              Фермата. Аластор готов перейти на фальцет. Он отодвинул тарелку, и скрежет фарфора по дереву оглушил обоих хуже высоких нот. Поэтому мистер без имени заговорил спокойно и обыденно: — Паспорт в красной сумке, на верхней полке в шкафу. Твой в синей обложке, мой — в кожаной. Не перепутай, Винсент Уитммен, — голос был без привычной стальной позолоты, даже вольфрам перестал блестеть.       Вокс подлетел незамедлительно. На каком-то полуавтомате пошарился там, где обычно бывали только руки Аластора — в святая святых документах, чувствуя структуру кожи. Он распахнул книжку с жадностью собаки перед куском мяса.       Аластор. Аластор Уитммен.       Блять, да он издевается.       Вокс вернулся на кухню полным злости и желчи. — Ну как? — Аластор продолжал нарезать свою уже остывшую яичницу, стараясь не выражать эмоции на своем лице. — Ну да, можно было догадаться, что ты сменил имя после замужества. Внатуре тупой.       Аластор перестал держать серьезное лицо, позволив себе довольный смешок.        — Я предполагал, что ты легко поведешься. Но чтобы ни тени сомнения, а после с таким интересом искать паспорт… — Аластор взял в руки свою кружку уже, по мнению Вокса, с чифирём. Он любил остывший крепкий чай. — Дорогой, ты очень крупно проеба-       Договорить ему не позволило озлобленное мычание.       Вокс хорошо помнит их первый поцелуй. Встречаться с Аластором было тяжело — за свои тридцать с небольшим он не имел никакого романтического опыта. С интересом студента смотрел, как Вокс дарил цветы, запоминал мелочи, приглашал на «свидания» — это было так же ново, как и наставлять зеленого ведущего в пучину чистого ораторского мастерства. Вокс до сих пор не понимает, какой прок был от него на студии тогда в будке радиовещания.       Сейчас он нашел себя владельцем собственного канала. Видимо, в этом и был прок: рассмотреть алмаз в земле. Спортивный интерес.       Условие Винсента было начать встречаться с ним. Он был ослепленным, вдохновленным, влюбленным — Аластор был и есть абсолют. Красив, учтив, язвителен, манерен — Вокс обтекал слюной только от набора прилагательных.       Аластор с самого начала обозначил: это — роль. Он не любил Вокса. Пока не начал. А потом просто понял, что его чувства не укладываются в общепринятые рамки «парня». Он любил изначально. Просто по-своему. И хотел любить по-воксовски, хотя бы просто попробовать ощутить себя «четырнадцатилетним подростком в гормонах». Поэтому коснулся губами чужих — почти целомудренно.       И, на дистанции десяти лет, Аластор любил целоваться даже больше Вокса. — Просто расскажи, я тебя умоляю, — вернулся на свое законное место за столом Вокс. — Расскажи что? — Аластор поднес к губам кружку, прикрыв ухмылку фарфоровым краем. Глаза его, секунду назад серьезные и даже сверкающие обидой, снова блестели знакомым Воксу озорным, ядовитым блеском. — Историю о том, как я позволил себе привязаться и ввязаться в авантюру «Винсент Уиттмен»? Или о том, как мне пришлось сменить имя в паспорте, потому что мой тогда еще жених на полном серьезе считал, что в свидетельстве о браке можно просто написать «Аластор»?       Вокс уперся локтями в стол и наклонился вперед, его собственное кольцо стукнуло о дерево. — Да ну нет, у тебя две пометки о смене имени! — Вокс с детективным интересом перебирал пальцами, — Значит, до «Аластор Уиттмен» ты был кем-то еще. До «кем-то еще» — тем, кем назвала тебя матушка. Не морочь мне голову.       Аластор отхлебнул чай, медленно, давая горечи растечься по языку.       Он запомнил предложение руки и сердца удивительно хорошо. До каждой детали. Он помнит, что это случилось утром, после их первого раза — Вокс был первым и единственным партнером Аластора за всю жизнь.       Аластор с отвращением не признавал свою «ненормальность». Он знал, что ему будет нравится буквально разрывать партнера — вот и не лез. Чтобы не было шрамов. Ни душевных, ни вполне материальных — он добровольно отрекся от «партнерства» на всю жизнь еще тогда, когда впервые сменил имя.       Не вышло. Не вышло, когда вихорь в косухе ворвался в его радиосвятилище по ошибке с громким выкриком «Да ты вообще музыку ставить не умеешь!» и сделал самую дилетантскую вещь на свете… от которой рейтинги взлетели впервые за три года.       И Винсент знал о всех ненормальных предпочтениях Аластора. И согласился. Согласился так, что на утро еще и преподнёс руку и сердце. Ходил потом в водолазке три недели и мазал укусы вонючей мазью с эвкалиптом. Но был согласен. — До был… Так называемый «А.А». — О, пальчиковые батарейки, да. Расшифруй? — Аластор А. Просто буква. Начала алфавита, чтобы в твоих контактах висеть первым в списке, — Вокс замер. Его раздраженное, детективное выражение лица сползло, оставив под собой чистую, ошарашенную пустоту. Пальцы застыли в воздухе, телефон наконец-то позорно погас — разрядился. — Ты вот сейчас серьезно? — Вокс замер, — Ты… назвал себя в честь алфавита? — наконец выдавил он. — После смерти матушки я не хотел ничего иметь с прошлым. Пришлось придумывать. Я тогда изучал мифологию — ну, сколько мне там было? — лет шестнадцать и «Аластор» показалось хоть и готичным, но… Правильным, что ли? Мне понравилось. Она бы оценила. А фамилия «А» — чисто юридическая заебка. Нельзя было быть без фамилии. Нотариусы этого ненавидят, даже когда ты буквально единственный человек на планете с именем «Аластор», прочерки для них равноценны смерти. «А» показалось мне хорошим компромиссом.       Аластор позволил себе медленную, почти кошачью улыбку над краем кружки. Он, казалось, наслаждался этой паузой, этим полным крахом воксовской логики. — Хорошо, в шестнадцать родился «человек пальчиковые батарейки»… А до?       Вокс запомнил этот день навсегда. Аластор, доминант в своей сущности, вновь по-хозяйски разгрызал теплую плоть шеи. Чужой шеи, номинально и юридически принадлежащей ему. Что-то поменялось — Вокс чувствовал, как острые зубы были сегодня особенно напористы, а ногти чересчур настойчивыми.       Сначала он подумал, что это был просто порыв и на то не жаловался — его еще в начале предупредили, что придется любить монстра. Он и любил, даже если мазь, единственная, что помогала ему, будет вонять за три километра.       Но потом Аластор укусил особенно сильно. Вокс пропустил надрывистый вздох, но стерпел — напоминание саму себе, что он был предупрежден. Но Аластор… Отстранился.       Вокс впервые видел настолько напуганные глаза. Глаза человека, который прокусил плоть до сукровицы — может быть, крови, — и сейчас смотрел на это с ужасом неженки.       Аластор просто смотрел, как следы от зубов медленно наполняются кровью.       Вокс тогда спросил: «Все хорошо?», на что Аластор, в несвойственной для себя манере, застыл на месте. Просто две минуты с ужасом наблюдал. Потом перевернулся на бок дрожа дробью.       Ему потребовалось минут десять, после чего он рассказал: рассказал, что отчетливо помнит кровь отчима на топоре. Помнит суд и как смог без адвокатов вывести все в «самозащиту», два года условно. Как ходил отмечаться в ближайший пункт полиции. И как специально ударил сильнее, чем следовало бы. И понял, что ему понравилось. И, блять, поклялся, что больше никогда такого не сделает.       Вокс тогда узнал своего мужа с новой стороны, но не осудил. Даже тут. — «До» мертво. «До» забыл даже я, — просто сказал Аластор.       Все кусочки пазла, которые он годами собирал бессознательно, наконец встали на свои места. Отвращение к рыбе, потому что в ней почти не было крови; холодный душ, потому что прохлада проясняла ум; тщательный, почти ритуальный контроль над каждой эмоцией, каждым жестом. Получается, садомазохизм — не странный фетиш, а вполне себе ограниченный ритуал травмы. Способ прикоснуться к монстру внутри, не выпуская его на волю. Или наказание саму себе, что он существует.       «Специально ударил сильнее, чем следовало бы».       «Поклялся, что больше никогда такого не сделает».       Вокс вдруг понял, почему Аластор иногда смотрел на него с таким нежным ужасом после особенно жарких ночей. Он искал кровь или подтверждение тому, что монстр вырвался.       «До мертво. До забыл даже я». — Ну уж нет! — ударил по столу Вокс. — Я хочу всю правду. Все мясо, что было в тебе. — Вовремя, — ухмыльнулся Аластор. — жаль, что этот разговор прошел не на бриллиантовую годовщину. — Знаешь, я уже смирился, что замуж вышел за батарейку. Очень символично. У тебя ресурс, поди, тоже заканчивался к полудню. — До встречи с тобой — к десяти утра, — невозмутимо парировал Аластор, отхлебывая чай. — Пришлось стать литиевой. Чифирь, понимаешь, я не всегда любил.       Вокс фыркнул, уже почти смеясь. Весь пафос рассыпался в прах, поэтому он нашел единственный выход — нападение. В лице куска хлеба. — Жуй свои углеводы, а то разрядишься до момента кульминации. Признавайся, как звали труп? — Давай я это съем, а ты прекратишь допрос с пристрастием? — Смотря что считать допросом, — Вокс подмигнул. — Я могу спрашивать почему «Аластор» сильнее. Из какого мифа, значение… — Умоляю, заткнись. Лучше я съем два куска. Или три. Просто замолчи, хорошо? — Скажи имя и я замолчу. — Боже, ну какой же ты ребенок… — Аластор прочистил горло, ставя пустую чашку на стол. Он набрал в легкие воздух, будто это было единственное подтверждение жизни его. — Альберт. Альберт Смит. Самое обычное, заурядное имя, коих пруд пруди. Имя — от мертвой матери, фамилия же от ушедшего, когда мне исполнился годик, отца. Они с отчимом не успели вступить в брак, там… Ну, ты знаешь. Так и вышло, что два элемента были мертворожденными. Изначально, Винсент. Вся загадка.       Он сказал это на выдохе, легко, будто не имя, а комок пыли вытряхнули из кармана. Тут же капитулировал, потянувшись за булкой с преувеличенным равнодушием, с выражением человека, который только что объявил погоду по радио, а не отдал на растерзание последний осколок того, кто умер трижды: в суде, в паспортном столе и в его — Вокса — руках.       Аластор не выдержал. Вокс видел это, поэтому положил руку на его плечо. — Ну хватит молчать. Я думал это фигурально, — Аластор резко вздохнул. Он накрыл рукой чужую, той, что была с тяжелым вольфрамом. Прижал. Сильно. — Сентиментальная дрянь. — Твоя сентиментальная дрянь, — беззлобно парировал Вокс. — Завтракать теперь будешь регулярно и с хлебом. Это приказ. — Угрожаешь? — Обещаю, — поправил Вокс и, прежде чем Аластор смог что-то ответить, наклонился через весь стол, чтобы поцеловать его в висок. Там, где не было ни укусов, ни масок, только тонкая кожа и редкая седина у виска. Аластор любил это, а Вокс знал, что любит Аластор. — Ладно, — в голосе наконец снова появились язвительные, ягодные нотки. — Но если ты хоть раз назовешь меня Альфи, наш брак закончится вторым убийством. И на этот раз я даже не буду отнекиваться.       Соль, в конце концов, можно добавить. А вот человека, который знает все твои глупые, нелепые ипостаси — от Альберта до Аластора, — намеренно недосаливая тебе яичницу… такого в паспортном столе не выдают.