HolyVoid

      Ох, черт, какие же греховные у тебя бедра. Каждое движение в такт музыке воздействует, и не только на меня.       Зал беснуется и вопит на высоких нотах, стоит тебе задрать майку. Все приходят в экстаз, а ты наслаждаешься их истериками, демонстрируя крепкое тело, поигрывая мышцами и широко улыбаясь. И снова бедрами: чуть подать из стороны в сторону, вперед, и заодно откидываешь плечи, чтобы софитами обожгло литую, чрезмерно украшенную татуировками кожу.       Какая же ты шлюха, мое восхищение!       Как же тебе нравится чувствовать, что каждый здесь хочет тебя. Что готов на все, лишь бы на секунду коснуться твоего шикарного тела, а потом еще неделями сходить с ума, вспоминая тот короткий контакт. Я знаю, что ты дрочишь на себя перед зеркалом, кайфуя от собственной власти над этими людьми.       Только они не знают, что ты зависим от них, так же как они от тебя. Не знают, как ты, умываясь слезами, воешь раненым животным на полу своей дорогущей квартиры, когда не получаешь того, чего ждешь от них. Когда тебе мало, когда ты не можешь нажраться их вниманием и восхищением.       Это знаю я, может, еще пара человек во всем гребанном мире, но никто из нас не выдаст тебя. Мы будем работать над имиджем, репутацией, подкупим всех вшивых журналистов, лишь бы не выдать твоих постыдных секретов. Мы — твой тыл, твои гребанные рождественские эльфы, а лично я — это твои деньги, и самая большая защита. Просто потому что звездочке надо сиять.       Вижу, как находишь мое лицо в толпе — случайно, конечно, но замираешь на долю секунды. Я знаю этот взгляд: ты чувствуешь себя на вершине мира, ты — главный здесь и сейчас. Тебе поклоняются, тобой восхищаются, тебя желают. Выебываешься. Тебе идет.       Люблю, когда ты такой. Когда энергия бьет в тебе, в глазах — азарт, а улыбка — настоящая, широкая, живая. Ты охуенный, ты это знаешь, а еще ты знаешь, что я могу сделать с тобой все. Абсолютно все. И, будто вспоминая это, одергиваешься, переводишь взгляд в никуда, скользя ухмылкой по толпе, дразня всех похабным взглядом.       Чуть щуришься, дуешь губы — я знаю, что сейчас будет. Пальцами играешь по микрофону, мурлычешь хрипловатым голосом в микрофон, и все девочки твои. И мальчики тоже. Но они же тебя не интересуют, правда?       Зал орет, просто с ума сходит, взрываясь криками и аплодисментами: все ждут одного, а ты и рад стараться. Скидываешь майку, как будто тебе резко стало жарко, и даже я прикусываю губы, бесстыже кайфуя от твоего торса. Твердого, проработанного, зацелованного татуировками и моими губами сотни раз.       Щурюсь, рассматриваю тебя и кайфую — мне можно всегда. Другим тоже можно, но только посмотреть. Мне можно больше, намного больше, ровно до того момента, пока в твою красивую голову не придет очередная истерически-хуевая мысль, оставляя меня с сожранными мозгами и нервными клетками. Справедливая цена за обладание тобой, даже если ты сопротивляешься.       Концерт подходит к концу, тайминг уже, но люди тебя не отпускают, а ты и рад. Ка-а-а-ак же щедро они подпитывают твою нарциссическую натуру! Мы оба будем делать вид, что это не так, или ты уже признаешься себе?       Мне-то похуй, я давно уже тебя принял с твоими закидонами и приколами, бесконечными переработками в спортзале, и следующими за ними вспышками самоуничтожения разнообразным дерьмом в ночных клубах с самой поганой репутацией. Только после твоих срывов каждый раз приходится приплачивать за молчание. Как заебался подтирать за тобой слюни!       Но я прощаю. Это просто следствие моего выбора. А что насчет тебя?       Ты бесстыже кайфуешь от всего, что сейчас творится с тобой: от чужих эмоций, восторга и жажды, от взбудораженных и счастливых взглядов, от криков толпы и голосов, вторящих твоему — хриплому, сексуальному, дразнящему.       Мне хочется стащить тебя со сцены и зажать в подсобке, но я подожду. Все равно ни у кого во всем гребанном мире нет больше прав на тебя.       Тебя возвращают на бис еще дважды, с самым популярным в ТикТоке треком, а ты, не оставляя шансов никому уйти без дразнящего узла возбуждения внизу живота, скользишь по своему телу ладонями, будто бы танцуешь, но я-то знаю. Зал в экстазе, а я ухмыляюсь, потому что руки чешутся. Зудят.       Двигаюсь сквозь толпу, рассекая ее, как крейсер волны, но никто даже на меня не реагирует — люди беснуются пожирая глазами твое извивающееся тело. Прощание с залом затягивается, я уже жду тебя в коридоре, при выходе с зала, и стоит тебе только спуститься с лестницы, сгребаю твое влажное тело за талию и утаскиваю за собой. О-бо-жаю эту секундную растерянность во взгляде, быстро проходящий страх, а потом знакомое недовольство. Все как надо, в правильном порядке.       Малыш, ну разве может кто-то еще так трогать тебя? Знаю, ты ненавидишь чужие прикосновения: тебе отвратительна сама мысль, что незнакомые люди посмеют тебя тронуть, приобнять или чего хуже сделать без разрешения, но неужели ты сразу не узнаешь хозяйские ладони?       — Коннор! — сколько же возмущения во взгляде, сколько напускной злости. — Руки убери нахуй! — а вот теперь он шипит, грубо пихает в плечи и вырывается из объятий так, будто его тут силой удерживают.       Ухмыляюсь, вскидываю руки на манер побежденного, но в выражении лица не меняю ничего. Не помню, на что именно он сейчас злится, а правдивую информацию едва ли узнаю вообще, так что просто смотрю на этого ощетинившегося кота и медленно облизываю губы.       Залипает. Снова хмурится, дергает башкой, и сжимает челюсти так, что его дорогие зубы явно потребуют похода к дантисту. В глазах — настоящий огонь, прямо бушующее пламя негодования и возмущения.       — Что сегодня? — усмехаюсь, и тянусь медленно к его переднему карману, успев поймать летящую для шлепка руку. Удерживаю за запястье и специально медленно, задевая почему-то (и почему же?) полунапряженный член, вынимаю на свет из его переднего кармана измятую пачку сигарет. — Отвлекаю тебя от срочной необходимости подрочить в гримерке? Можешь делать это с моим хуем во рту — между прочим, тебе очень идет.       — Отъебись! — снова шипит, отдергивается от меня, как от огня, и разворачивается, громким шагом сваливая в гримерку.       Как же мне чертовски надоели его драмы с нихуя. Как же мне чертовски надоели эти выпады и игры в «не такого». Уж я-то как никто другой знаю, какой он. И готов эту красивую шкуру вытаскивать из любых передряг. А он будто кайфует от бесконечного напряжения, питается им, как обожанием толпы. Когда-то я точно пошлю его. Когда-то.

***

      «… сегодня у нас в гостях Ноа Маршалл, известный под своим сценическим псевдонимом Holy Void! Ноа! Ноа, как прошел концерт в Сиэтле? - Ох, я обожаю Сиэтл! Это всегда… ” — глушу звук, прекрасно зная, что сейчас буду слышать повторяющийся из раза в раз текст который мы всей командой ему когда-то писали.       Не могу уже, подташнивает. Все по кругу, по долбанной спирали. А журналистам отлично, да и фанаты ссутся в восторге — что еще надо?       Усталость трахает черепную коробку, и нервы вообще ни к черту. После этого тура мне точно надо будет сходить на чекап в клинику, и в этот раз никаких отмазок, тушения пожаров, успокаивания страдающего музыканта… Такое количество концертов и мероприятий может выдержать только Ноа, и то, когда он в своей ебанутой фазе под лозунгом «мне надо трахнуть весь этот мир». А я уже старый, мне тридцать четыре, и мой организм отказывается не спать по тридцать часов, просто потому что у одного придурка шило в заднице не дает покоя. Тем более этот самый придурок пропадает уже второй день.       Конечно, за ним приглядывают, и он это прекрасно знает, но будто специально творит хуйню и нарывается, стирая остатки самообладания в труху. Я злюсь, и понимаю, что толку от этого — ноль, но не могу реагировать иначе. Вроде бы славлюсь самоконтролем, но не в моменты тотальной усталости. Не в моменты эмоционального раздрая. Я не святой — вообще ни грамма, но это чудовище умудряется выкрутить все рукоятки моего терпения, и я срываюсь, неспособный к здравомыслию, а внутри все горит-хуярит на максимум.       Каждый раз так. Ладно, не каждый, но я все еще ведусь на его тупые провокации и реагирую, даже если он не знает об этом. Спасибо косметологам за хорошую ботулинотерапию, и матери за навык сокрытия эмоций.       Два часа в тренажерном зале не исправляют ситуацию. Думал даже выползти в бар в лобби или какой-то на одной из громких улиц, но в итоге просто шатаюсь по номеру в распахнутой белой рубашке и темных брюках — даже ремень не затягивал. Прямо на середине процесса задумался: а хочу ли я вообще идти куда-то? Или предел моих мечтаний — вечер тишины и бутылка джина?       Тишины не случается. В мою дверь не просто стучат — от души ебашат и будто даже царапаются. Вздыхаю. Прекрасно понимаю, кто там. Мне вообще поверит кто, если я скажу, что не хочу сейчас видеть Ноа?       Распахиваю дверь и прекрасно знаю, кого там сейчас увижу, но пускать засранца очень сильно не хочется. Выбесил. Своими выпадами, исчезновениями, провокациями и бесячей игрой на нервах. Так что просто приваливаюсь к косяку, молча глядя на него, а он задумчиво пялится на свою правую ладонь.       — Ты когда-то задумывался о том, что можно стучать в дверь не поднимая руки? — Ноа рассматривает свои кончики пальцев с такой задумчивостью, будто решает сложнейшее математическое уравнение.       Я восхищаюсь собственным самообладанием. Честно. Десять очков Коннору Хейзелу. Потому что красивая морда Ноа еще не пострадала. Который раз.       Черная майка, черные узкие джинсы, а также черная (ну естественно) джинсовая куртка как-то странно стянута с плеч, что висит на локтях, оголяя красивые татуированные бицепсы. Под нижними веками залегли тени от плохо смытого карандаша, придавая его лицу чуть грязный вид. По зрачкам вижу — обдолбан. Не в мясо, но сознание явно поплыло. А я не хочу, блядь, вообще не хочу заниматься спасением и угадыванием, какое дерьмо он в этот раз употребил.       — Зачем ты пришел, Ноа? — упираясь локтем в дверной проем, смотрю на него, и не скрываю ни усталости, ни раздражения.       — А что? — отвечает он вопросом на вопрос, и перебирает пальцы, все еще залипая на них. Какое увлекательное зрелище, мать его!       Наверное, разглядывание пальцев ему надоедает, потому что он убирает руку в карман и смотрит мне в глаза. Долго, нечитаемо, но мыслей в черепной коробке у него будто и нет. Взгляд шалый, ебанутый и слишком взбудораженный. Скользит ниже, на грудь, и замирает: Ноа закусывает губу, медленно выдыхая. Пялится так, будто первый раз видит меня без одежды.       — Ты тренировался, да? — подается вперед, ближе, почти утыкается лицом в шею, ведет носом — принюхивается. Не касается, но он уже на опасно-близком расстоянии. Дразнит, как привык. Раньше всегда получалось.       Я не делаю ровным счетом ничего, наблюдая за спектаклем, выступая в нем декорацией для единственного актера. Как же мой мальчик страдает без зрителей.       — Грудь такая… ну, на пампе, — смотрит жадно, но наигранно. Знаю, как он на самом деле может смотреть, когда ему хочется, и этот взгляд совсем не похож на тот, что я видел не раз, когда доводил его до края, и оставлял без желанной разрядки. Не только мой мальчик умеет щекотать нервы.       Тянет руку, скользит тыльной стороной по груди вниз, к животу, надувает губки — ходячая провокация. Ему вроде и правда интересно, но отъехавший, нездоровый взгляд придает всему диалогу еще более отвратительный фон. Он под наркотой. Он хуй пойми где пропадает, потом врывается ко мне в номер и лезет в штаны так, будто его приглашали. Слишком много своеволия. Слишком много самоуверенности.       — Ноа, — спокойно говорю я, глядя ему в лицо, и напрочь игнорирую дразнящую ладонь, что уже добралась до резинки трусов — брюки-то все еще расстегнуты. Какая-то я легкая добыча в этот раз. — Зачем. Ты. Пришел? — повторяю по слогам, и он, наконец-то, поднимает на меня голубые, криво подведенные остатками черного каяла глаза.       — Тебя хочу, — ухмыляется он нервно, подрагивающе. Может экстази? Вон какой тактильный. И руку свою наглую кладет на пах, сжимая слишком резко. Ну явно себя не контролирует. А еще подается ближе, в упор: дыханием щекочет, губы свои облизывает, и языком задевает мои.       — Иди нахуй, Ноа, — улыбаюсь ему, глядя в глаза. Нихуя веселого. Ни грамма искренности.       — Ты меня не любишь, — тут же убирает лапу, складывает руки на груди, и обиженным ребенком надувает губы.       Боже, от его эмоциональных перепадов скоро начнется новая фаза глобального потепления. Он смотрит на меня из-под идеально уложенных какой-то-там-процедурой бровей, нервно барабанит татуированными пальцами по собственному бицепсу, и выглядит почти карикатурно в этом образе: по-детски обиженная, татуированная и обдолбанная рок-звезда.       Хочет внимания, ласки, да просто выебать мне душу — не знаю. А я устал.       Не сегодня, просто блять не сегодня.       — Ты и сам себя не любишь, — жму плечами, отлипая от дверного проема, и встречаюсь с очередной переменой настроения — вспышка гнева такая искренняя и яркая, что я едва успеваю ее отследить.       Зато сильный толчок крепкими руками в грудь — о да, вот его я замечаю сразу. Меня немного отбрасывает к стене, но на лице расцветает улыбка: ебанутая и дурная — не советую, малыш. Благо, я тяжелее его, хотя и Ноа вообще парень не мелкий: ну не зря же он часами торчит в своем спортзале, и пьет целую кучу биодобавок для массы, рельефа, и прочих силовых показателей. Вот уж правда: утром йога — вечером дорога.       — Завали ебало! — шипит уязвлено, в лицо заглядывает, а я не люблю, когда он со мной матом разговаривает.       И Ноа это прекрасно знает. Специально или нет, но забывается и позволяет себе сильно больше дозволенного, так что я резко подаюсь вперед и грубо хватаю его за красивую морду, больно сжав челюсть, а другой рукой захлопываю за нами дверь. Ноа смотрит, кривится от боли, упирается ладонями мне в живот, но больше не толкается. Дышит рвано, зло, и глазами будто убить пытается.       — Иди нахуй, Ноа, — повторяю я прямо в это перекошенное моим захватом лицо, и он рычит в ответ, дергается, а потом сам легко бьется башкой о стену и затихает, прикрывая глаза. Губы свои идеальные лижет, но ничего не отвечает. — Зачем ты пришел? Что ты, блять, хочешь?!       Я срываюсь, потому что ситуация меня дестабилизирует. Знал бы ты, говна кусок, как вытрахал мне всю душу. Как сильно не хочется делать тебе больно и прогонять, но мне надо уберечь самого себя, пощадить менталку, дать воздуха и пространства для мысли. Но рядом с тобой — нереально. Ты будто каждую секунду проверяешь мою стойкость и самоконтроль. Прощупываешь: где та точка, после которой все полетит в пизду, и я сорвусь. Пока что у тебя не удается подойти к грани, но ты обязательно придумаешь новый способ, как выбить меня из равновесия. Каждый день, Господи, просто каждый день, я борюсь с желанием размазать тебя по стенке и заебать до криков. Торможу себя. Но сегодня мне может не хватить сил. Не сорваться, не сделать больно, не разбить тебя.       Прошу тебя, малыш, не испытывай меня сегодня.       — Накажи меня, — срывается с его губ, по которым он тут же ведет розовым языком, и не открывает глаз.       Возможно, у меня слуховые галлюцинации. Возможно, у него сознание попаяло наркотой. Но я поддаюсь вперед, ближе к нему, и чуть поворачиваю голову, подставляя ухо к его губам. Моя рука на лице чуть ослабевает, смягчается, так чтобы он мог точно говорить, а не путаться в словах и нести хуйню.       — Накажи меня, Коннор, — четче и громче говорит он, задевая кончиками губ мочку, и немного поворачивается: ведет носом по скуле, губами по щеке, и нежно целует. Как странно и… неожиданно? — Накажи за то, как я тебя выбешиваю. За то, что ты так устал от моих выходок, и не можешь избавиться от меня. За то, что я тебе ебу мозг, а ты терпишь, терпишь… но не хочешь же терпеть. Я знаю.       И глаза открывает: яркие, осознанные. Будто вся демонстрация наркотического прихода была лишь игрой. Я взглядом по лицу бегаю и не понимаю: зачем? Чего ради это выкручивание жил? Чего он, блять, добивается?       Не собираюсь врать себе, что от его предложения (или мольбы?) у меня вдоль позвоночника мурашки. От загривка и до самого копчика.       Конечно хочу. И наказать — тоже. Давно уже в голове крутится образ его: покорного, затраханного, истерзанного… Потому что Ноа всегда оставался сукой. Даже когда выползал от меня, хромая и скрывая засосы на нежной шее и ключицах — строил такую морду, что я сам не понимал: а кто кого выебал?       — На колени, — сдаюсь я, отдавая приказ и отпуская его лицо.       Ноа ведет челюстью из стороны в стороны, ухмыляется, чуть щуря лисьи глаза, и, закусив нижнюю губу, медленно опускается на колени. Точнее, опускается медленно, а падает резковато, упруго пружиня, и чуть отводит грудь назад, откидывает голову, обнажая щедро украшенную татуировками шею. Он смотрит снизу с такой провокацией и ожиданием, что я очередной раз думаю: кто перед кем на коленях?       — Становись раком и стяни одежду со своей задницы. Но не снимай, — вскинутая бровь, ухмылка: засранец разве что «да ладно?» не говорит.       Но слушается. Черт, мне приходится впиться ногтями в ладони, когда он медленно переворачивается, расстегивает свои блядские узкие джинсы и, схватив их за пояс вместе с боксерами, стаскивает с идеально-белой упругой задницы. Упирается руками в пол, зарывается пальцами в ворс пушистого ковра и даже опускает голову, чуть напрягая спину в области лопаток.       Черная майка. Черные джинсы. Черные узоры татуировок. И белая, гладкая задница.       Моё.       Я беззастенчиво любуюсь доверчивостью этого твердого тела. Вытаскиваю ремень из расстегнутых штанов, складываю пополам в руке — он оборачивается и смотрит, вскидывает брови, ухмыляется и снова опускает голову. Ведет плечами, чуть разводит ноги, ну, насколько может. Какой хороший — даже не верится.       Подхожу к нему, глядя сверху, и ничего не делаю. Как же ему сложно терпеть… пальцы то сжимают, то отпускают ворс. Ноги неспокойно передвигаются по мягкой поверхности, спина все не может найти удобное положение: прогнуть поясницу или наоборот? Даже интересно, что он ожидал будет его наказанием. Спрошу когда-нибудь. Возможно.       Ремень опускается на ягодицу, но не шлепком, а легким поглаживанием. Ноа ведет головой, опускает ее чуть ниже, но сразу после первого жгучего, звонкого удара вскидывает ее, стонет в голос и громко матерится, кусая красивые губы. Розовая полоса тут же вспухает на белоснежной коже, неровной, яркой отметиной, вызывая зудящее желание укусить, облизать, повторить удар, но уже ладонью. Сдерживаюсь. Даю ему пережить первый шлепок, прочувствовать все: от вспышки боли до щекочуще-жгучих иголок на коже. Он справляется, остается только звук сбитого дыхания и легкая дрожь по коже. Ему идет. Ему все идет, на самом деле. Но мои следы — особенно.       Второй удар — снова вскрик. Протяжный, горячий, хоть я и не бью с силой. Так, дразню и обжигаю.       Он так красив, что с него можно писать самые порочные картины. Непристойные до ужаса, и я бы хотел драть его. До крика, до скулящего вопля, что не передать в портрете, зато можно отпечатать в памяти.       За волосы хватаю и тычу лицом в пол, чтобы задница бело-розовая повыше, и дрожащие бедра перед моим лицом. Дыхание у него уже шумное, рваное, и губы пересыхают бесконечно, хоть он и так их постоянно лижет, как шлюха с обезвоживанием. Оттягиваю ягодицу, пальцами мажу между ними, задевая тугую, сжатую дырку, и он дергается сразу, водит задницей и поджимается так вкусно, а у меня член уже бесстыже пытается выбраться через резинку белья, несогласный со своим тканевым пленом. Не могу спокойно смотреть на него такого.       — Не дергайся, — выходит даже без рыка, холодно и сдержанно, когда давлю на сжатый вход и он скулит, подрагивая.       Не знаю, страшно ли ему, потому что эта сука любит больно. Любит грубо, нагло, чтобы потерять себя в моменте, отпустить внутреннюю блядь наружу, признаться себе в самом бесстыжем желании. Но сейчас он реагирует слишком чутко, так что на следующий удар по ягодице вскрикивает в голос, снова ругается, вскидывается и беспомощно падает на пол, точнее, пытается, потому что теперь ремень петлей у него на шее.       Тяну на себя, затягиваю импровизированный поводок, и заставляю его привстать, вжимаясь обожженными ягодицами мне в бедра, притереться нежностью воспаленной кожи к мягкой ткани брюк, хотя, я уверен — сейчас ему все, как наждачка.       Он дышит рвано, надсадно и чуть задушено, смотрит через плечо и не смеет даже руки поднять. Я влипаю всем телом в него, свободной ладонью скольжу по телу, обхватываю мошонку, чувствуя его мгновенную дрожь, перебираю в руке, двигаюсь к члену и обхватываю его в ладонь — у него не стоит полноценно, но дело, все-таки, в наркоте, а не боли. Даже если его отпустило, то следы дряни в организме не пропадают за полчаса.       Ноа скулит, подрагивает, смотрит в глаза, не отводя взгляда, хотя робко пытается убрать мою руку, уязвленный собственной беззащитностью.       — Не трогай, — командую я, и он убирает ладони, позволяя мне лапать себя, как дешевую шлюху.       Член реагирует на прикосновения, но я не дразню его, а грубовато тискаю, так что все его мужское достоинство помещается в руку. Унизительно и сладко. Я вижу, как краснеют идеальные скулы, как глаза становятся влажными, но он не смеет ни тронуть меня, ни оттолкнуть.       Я ближе, у самого лица, горячим выдохом по его губам, искрами тока между нами. Я краду его дыхание и самоконтроль, ровно так же как и он украл у меня еще три года назад.       — Ползи к кровати и упрись в нее руками, — Ноа кивает несколько раз, будто бы боится ослушаться, и я отпускаю его поводок, давая сделать шаг.       Выглядит жутко порочно и возбуждающе: и пылающие следы на коже, и обнаженная белая задница контрастирующая с черной одеждой, и полувозбужденный член, что мягко болтается, пока он ползет. Знаю, что стоит ему вставить — как у него сразу же эрекция. Ноа охуеть как любит трахаться в задницу, но никому никогда в этом не признается. Возможно, даже самому себе. Не мое дело. Главное, что наши демоны нашли общий язык.       Остатки самоконтроля держатся на нитке. Но видеть его таким… Это слишком. Меня будто кипятком ошпаривает, и я отхожу к сумке, висящей в шкафу, чтобы достать маленький пузырек смазки и презервативы. Гондоны в карман, а пальцы обмазываю, подходя к нему, и сразу приставляю их к узкой, слишком узкой дырке — черт, нам обоим будет больно, и это до чертиков необходимо и мне, и ему.       Ноа снова дергается, а потом тихонько стонет, когда влажные пальцы массируют, дразнят. Я не проникаю внутрь, но разогреваю это чутко реагирующее, отзывчивое тело, прежде чем задираю его майку повыше, оголяя узоры татуировок по спине. Всегда любил этих змей ползущих от его шеи и замирающих на пояснице, своими распахнутыми пастями будто бы угрожая любому, кто посмеет подойти к их человеку. Я каждый раз ослушиваюсь.       Когда вставляю в него пальцы под слабый, но такой дразнящий скулеж. Когда небрежно прокручиваю их, раздражая неуступчивый вход, проникая грубовато, резко, и веду языком по чешуе змеи от поясницы к лопатке, прикусывая выпирающую, объемную мышцу вдоль позвоночника.       Ноа вскрикивает, дергается, сжимает в руках одеяло, но всем телом откликается, несмотря на боль от грубоватого проникновения, от жжения кожи, удавки на шее… когда вскидывает чуть покрасневшие глаза, я вижу, как его блядски вставляет все это. Как ему нравится быть на своем месте, и нет в нем ни малейших сомнений, торгов и сопротивления. Взгляд совершенно голодный и отъехавший: дикий, жадный, умоляющий.       Ему нравится принадлежать. Ему хочется, чтобы я его использовал.       Шорох упаковки презерватива неуместно громкий в тишине, нарушаемой только дыханием и тихими всхлипами. Я просто стягиваю пониже трусы, даже не раздеваюсь, капаю смазку ему между ягодиц, провожу пальцами и приставляю сразу. Надавливаю, а Ноа хнычет, поджимается, замирает весь, и пальцы так трогательно сжимают одеяло, что я замираю, не входя. Просто дразню неуступчивую дырку, прижимаюсь к ней раз за разом, ритмично надавливая, но не проникаю.       — Какой пугливый, — хрипло выдыхаю ему в ухо, веду губами по кромке, прикусываю мочку с едва заметной бриллиантовой серьгой.       — Заткнись, — скулит Ноа, содрогаясь всем телом, перебирая снова ногами и подставляя красивый упругий зад.       Не зли меня, малыш. Во мне и так терпения на треть секунды. И нависая над таким красивым тобой, его не остается совсем.       Прикусываю его загривок, прямо под ремнем, от чего он сразу вскидывается, стонет, тает мороженым в летнюю жару, и временно расслабляется, давая мне войти. Болезненный стон, мое шипение, рваный жар по коже, раскаленная лава по венам: обоим тяжело и больно, оба не справляемся и не собираемся тормозить. Это безумие. Чистый пиздец.       Я проникаю медленно, мучительно медленно для нас, и хочу увидеть, как он краснеет, принимая меня, но не могу оторваться от его сладкой кожи под губами, быстро обрастающей цветами засосов. Веду языком, сжимаю зубами, прикусываю до крика, и до невнятной мольбы. Вжимаюсь всем телом в него: мокрого, горячего, подрагивающего, ловлю под челюсть и слизываю соленые жгучие слезы, а он меня за предплечье ловит, подставляя лицо.       Врезаюсь в его зад — наконец-то, временное облегчение, и его скулеж разрывает нервную систему своей остротой и сладостью.       Не даю времени на передышку ни себе, ни ему, и сразу обхватываю узкую талию, выходя на половину и входя резко, сильно, под его крик и стон. Рукой ниже — ну да, конечно же у него уже стоит, и даже с головки сочится, а тело реагирует бешеным спазмом, жаркой дрожью, отчаянным скулежом, от которого я едва не сливаю сразу, как малолетка.       Терзаю его тело, кайфую от красноты отвыкшей от жестокого обращения дырки, от следов зубов и засосов, от дрожи идеальных тонких пальцев. Он вскидывает бедра, прогибается, трется щекой о кровать, и не затыкается ни на секунду, выдавая целую мелодию похабных, сладких звуков. Ремень болтается на его шее, и я тяну за него, вынуждая пригнуться, захлебнуться, вцепиться в мягкую кожу ремня, и, следуя за ним, приподняться. Так еще слаще, еще резче, еще острее. Он скулит и плачет, держит свое тело в напряжении, а его член каждый раз бьется по плоскому животу с невыносимо пошлым влажным шлепком.       Моё безумие. Моё отчаяние.       Сгребаю его в руки, притягивая к себе, так что кожа слипается в плавящем нас обоих ритме, удерживая его — громкого, теряющего контроль — на грани. Быстро, мокро, остро и жестоко, но никто не собирается прекращать.       Наша общая пытка. Наше общее наказание.       Ноа кончает первым, без рук — настоящий кайф видеть его таким отзывчивым и наслаждающимся. Кричит так, что задыхается, сжимается на моем члене до моего ответного хрипа, и почти выпадает из реальности, безвольно повисая в руках. Больной, ебанутый ублюдок, что тащится по грубому обращению, но не мне его судить, ведь едва он кончает, я придушиваю его обеими руками, вынуждая провиснуть в крепком хвате, и трахаю-трахаю-трахаю, пока он еще способен дышать.       Оргазм — острый, оглушающий, болезненный, и такой сильный, что меня сворачивает. Я тычусь мордой ему в плечо, тяжело дышу и постанываю, пытаясь заткнуть свой рот его шеей. Ноа не способен двигаться вообще, только прижимается ко мне всем истерзанным телом, и легко гладит по рукам, едва ощутимо царапая, и сбивчиво дышит, закрыв глаза.       Целую по челюсти, вдыхаю его концентрированный запах и жмурюсь. Как же меня разъебало, черт побери…       Он даже не мяукает, когда я снимаю его с себя, беру на руки и кладу на кровать, давая просто отдохнуть. А когда эвакуирую его в ванную комнату, ставя под душ — тоже молчит. И смотрит своими глазами безумными — вечная пытка.       Немного странно видеть его таким тихим, учитывая, как он обычно срывает голос, возмущенный, что его трахнули без уважения, но сейчас у меня есть только голубые нечитаемые глаза, удерживающие в вечном плену.       Я пропал, причем добровольно. И выбираться пока что не хочется. Да и хватит ли сил?       — Ноа… — пытаюсь начать я, но он поднимает руку, кончиками пальцев касается губ и качает головой — не надо.       Легко целую его пальцы — улыбается, мягко гладит подушечками, опускает ладонь на грудь и задерживает ее там. Может, хочет почувствовать, как у меня заходится в истерике сердце, а может просто устал, успокоился и затих. Не понимаю ровным счетом нихрена, но он не настроен на разговоры, а значит мы снова остаемся на том этапе, на котором и были.       Я выжат — он тоже. Ресурса никакого, хотя, Господь свидетель, я пытался. Сам чувствую что-то неправильное в нашем взаимодействии. Но не понимаю ни его мотивов, ни причин. Почему он так избегает? Знает же, что я прикрою его, нас, не выдам никому этой постыдной тайны, пока его карьера на пике. Не подставлю. Но… справлюсь ли я с его восприятием себя?       Когда-то я познаю тебя, чудовище.

***

      Всю неделю Ноа непривычно тихий. И мне бы радоваться, что он не творит хуйню, не врывается в очередной ночной клуб или бар с толпой малознакомых людей, не ссорится со всей командой, и даже не мне выносит мозг, но… видеть его таким молчаливым и будто бы подавленным — странно. В этом поведении сквозила некая неправильность, вызывая во мне тревогу.       Он закрылся, не общался особо ни с кем, быстро уходил с мероприятий, что самое удивительное — в отельный номер. То есть не сбегал в ночи искать приключения на свою красивую задницу, чтобы мне потом приходилось выкупать самые похабные фото и видео-доказательства его безумия, нет. Он отправлялся к себе, закрывался в номере, и не появлялся до завтрака.       Я подходил к нему не раз и не два, может быть даже чрезмерно доебывался: лез в его личное пространство, нарушал комфорт и в итоге один раз наорал, от собственной беспомощности. Но Ноа только смотрел на меня в упор нечитаемым взглядом и блекло улыбался, говоря, что все окей.       И это все. Никакой коммуникации, ни попытки сожрать мне мозг или устроить очередное нервное потрясение — ничего.       Он просто работал, возвращался с саундчека и афтепати в свой номер, и зависал там до следующего дня. Может, конечно, пил в лобби или тренировался в зале — не знаю, я отстал. Мои парни уже тоже не следили за ним: смысл следить за тем, кто пропадает максимум на пять минут, уходя за куревом на ближайшую заправочную станцию?       Команда работала из последних сил. Турне оказалось слишком выматывающим, и как бы щедро ни встречали нас в каждом городе — усталость брала свое. Общение в команде сократилось, просто потому, что даже бухать сил не оставалось, а обсуждать с одними и теми же мордами третий месяц подряд — нечего.       Мы прилетели во Флориду, в его любимый Майами, и… ничего не поменялось. Похоже, я ожидал от него какого-то... воодушевления? Что же, мои ожидания — мои проблемы.       Дав себе небольшую передышку перед финальным рывком, мы с командой решили захватить своим присутствием один из лучших клубов всего штата, и Ноа даже поехал с нами. Я, конечно, жесточайше палился, постоянно присматривая за ним, но отрава моего сердца вела себя так благополучно, что я даже расслабился.       Зря.       Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я заметил, что его место пустует, и даже куртки нигде не видно. Окинув взглядом ближайшие столы, танцпол, я двинулся в туалет, но уже понимал, что не найду его там.       Блять. Просто блять.       Я хоть и пьяный, но трезвею мгновенно, поддаваясь неясной внутренней тревоге. Ну куда он мог съебаться? И зачем? Сидел себе, пил водку с содовой, но стоило нам с ребятами уйти на танцпол на несколько минут, как его уже нет. И чует мое сердце — в клубе тоже нет.       Поднимаю всех: команду, охрану, охрану клуба — даю пизды и поручения, но проходит почти час, и никто не приносит мне никакой информации. Телефон Ноа, вроде бы, в сети, но на звонки он не отвечает. И месседжи не читает. Ловлю себя на мысли, что молюсь, чтобы он просто не слышал, не видел уведомлений, а не чего похуже.       Время тянется как жвачка, и ребята уже порядком пьяные, и охрана смотрит виновато, но мне от их опущенных в стыдливом поклоне голов — не легче. Срываюсь на улицу сам, просто подышать, просто покурить, и до боли в пальцах сжимаю телефон. Ну куда его могло понести?       В груди разрастается удушающая тревога, и даже никотин от прикуренной прямо на выходе из клуба сигареты — не успокаивает. А он вообще успокаивал когда-то?       Я кручу головой, выискивая знакомую фигуру в шумной уличной толпе, приваливаюсь к стенке, пытаюсь успокоить разбушевавшееся сердце, которое буквально замирает, когда телефон в руке взрывается вибрацией от входящего звонка. «Ноа» на экране — временное облегчение, но я все еще не могу нормально вдохнуть или выдохнуть. Пальцы дрожат, и я тупо смотрю в экран, так что пропускаю где-то три гудка, прежде чем нажать на дисплее "принять вызов".       — Тыгдеблять? — выходит на выдохе и слитно, без пауз, даже не скрывая истинных эмоций.       Я так сильно за него испугался, что у меня нет ресурса что-то скрывать, подавлять в себе и делать вид, что мне похуй. Только бы не услышать на том конце голос медика скорой помощи или полицейского. Давлюсь воздухом, закашливаюсь, но в трубке тишина — возможно, кто-то там, на противоположном конце, просто дожидается, пока я отдышусь.       — Ноа? — выдавливаю я хрипло, севше, но так отчаянно, что мне и задохнуться не жалко, лишь бы услышать, что он в порядке.       — Ты меня потерял? — его голос спокойный, в нем слышится легкая тень улыбки, но ни насмешки, ни издевки — ничего. — Я просто не слышал звонок.       — Схуяли ты не слышал звонок? — пытаюсь не взорваться, но выходит плохо. Ладно. Может, и не стоит душить в себе истинную эмоцию? Потому что ни сил, ни мотивации уже не осталось.       — Извини, я гулял по набережной, и из-за шума кафе и парка аттракционов ничего не услышал, — я реально слышу «извини»? Это так сильно не похоже на Ноа, что я подвисаю на долю секунды, не поверив собственным ушам, даже пялюсь на дисплей телефона, а потом возвращаю его к уху. — … святую пустоту, — начало предложения я благополучно прослушал.       — Что?.. — тупо переспрашиваю, наконец-то немного успокаиваясь. Вспотевшая на нервах рубашка мерзко липнет к спине. Огонек сигареты, догоревшей до самого фильтра, резко обжигает пальцы, и я, шипя, отшвыриваю ее. Зато сердце успокаивается.       — Говорю «наполняю эмоциями свою святую пустоту», — терпеливо повторяет Ноа, и я слышу, что он тоже курит. — Ты же не думал, что псевдоним был придуман мною просто так?       — Я думал, ты просто у ChatGPT спросил придумать тебе модный, — ухмыляюсь я, и слышу его тихий смешок. Он такой спокойный на контрасте со мной встревоженным, что я медленно выдыхаю и спрашиваю его: — Где ты?       — На набережной.       — Это слишком размытая информация, Ноа, — у меня нет сил даже злиться. Последний час паники и тревоги так вымотал меня, что эмоций хватает лишь на не едкие комментарии.       — Сердце приведет, Коннор, — мурлычет довольным котярой в трубку этот засранец, и сбрасывает звонок.       Я думал, что разобью телефон. Прям в момент, неконтролируемой вспышкой гнева сорвусь и разъебу его об стену, не жалея техники и, возможно, пальцев.       Как же ты, сука последняя, меня бесишь…       Только Ноа, единственный человек во всем гребанном мире, способен переключить мой эмоциональный фон в противоположную сторону, и не чувствовать по этому поводу ни малейшего сожаления. От резкой перемены настроения снова к хуям сбивается дыхание, и едва я успеваю рыкнуть и занести руку, как телефон вибрирует в руке. Последняя секунда перед уничтожением — честное слово.       Геометка.       Сжимаю в руке телефон так, что даже пальцам больно, но уже признаю поражение. Поеду же все равно. И вряд ли разобью его красивое лицо. Максимум выскажу, какой он мудак, как заставил меня нервничать, а в ответ получу флегматичное «перестань носиться со мной, как с ребенком», и, конечно, он будет прав.       Но я вообще не удивлюсь, если в сорок подохну от инфаркта.

***

      На звонки он снова не отвечает, и я бреду в темноте по бескрайнему песчаному пляжу, подсвечивая себе дорогу вспышкой телефона. Если батарейка сядет — я не найду Ноа, и эта мысль меня гонит как псину.       Когда-нибудь я отвечу себе на бесконечно ноющий в голове вопрос: «нахуя я это делаю?», но не сегодня. Во всем, что касается Ноа — я просто ебанутый поехавший тип, и принял это как данность. Мысли о нем — слишком давно уже часть меня, почти несущая конструкция. Не знаю и не хочу думать, когда это началось, но и выкорчевывать не согласен.       Гонимый рефлексией и немножко паникой, я отвлекаюсь от поисков, и в итоге пинаю кого-то на песке, а в ответ мне доноситься знакомый сочный мат. Ослепляю вспышкой телефона лежащего на своей косухе Ноа, который пытается прикрыться от режущего глаза света ладонью.       — Замри, — коротко командую я, и быстро переключив телефон на режим ночной съемки делаю пару кадров. Разворачиваю экран к нему, показываю результат, и дождавшись кивка подсвеченного слабым светом дисплея, сажусь в итоге рядом.       — Пнул, ослепил… — жалуется Ноа, но несерьезно так — ворчит, скорее. И приподнимается на локтях, глядя на меня.       Сердце отпускает. Вот он, здесь — живой, целый, и по первым признакам даже не обдолбанный. Смотрит любопытно, хоть и сложно различить его черты в пляжной темноте, а мои глаза еще не привыкли. Но я опираюсь локтями о колени и медленно выдыхаю.       — Ноа, ты заебал. Пропадать, сбегать, сливаться со всех возможных разговоров и не давать никакого понимания ситуации. Ты заебал молчать или кидаться на меня, потому что у тебя хуевое настроение или я тебя не так тронул. Заебал исчезать после секса и потом отмораживаться так, будто никогда между нами ничего не было. Я живой, мне больно, меня это рвет в клочья, я просто так больше не могу. Либо давай закончим все это, либо поговори уже хоть раз нормально, потому что, Господь свидетель — у меня больше нет сил, — я говорю, говорю, не делая пауз, боясь остановиться и передумать.       Эта боль слишком долго жила во мне. Я думал, что справлюсь, и продолжу мстить ему зеркальными реакциями, меряясь, у кого больше ресурса, и кто же первый сдастся в этой дебильной бесконечной игре. Но в этот раз мне проиграть не стыдно. Не хочется больше соревноваться, доказывать и бесконечно щекотать нервы. Нахуй эти игры, метания, проверки и бесконечные катания на эмоциональных качелях. Наверное, он мне нужнее, чем я ему, или просто я первый нашел в себе силы сказать словами через рот.       Прикрываю лицо руками, чтобы потереть уставшие глаза, и чувствую мягкое прикосновение ладони к ребрам, а потом он весь прижимается ко мне, прислонившись боком. А потом и голова его ложится на плечо, а тонкие пальцы касаются бедра, выписывая нечеткие узоры.       — Да страшно мне, Коннор. Как ты еще этого не понял? — он говорит тихо, но я слышу каждое его слово. — Я пропадаю в этом всем. В тебе. Каждый раз когда мы вместе, я понимаю, что во мне цветет и пылает долбанное чувство, которое я не могу контролировать. Но я-то другой. Не такой. Ты смеешься с моего псевдонима…       — Я не смеюсь! — негромко перебиваю я, но Ноа только смеется и трется скулой о плечо.       — И все же. Что будет со мной, если я позволю этой внутренней пустоте заполниться? Где буду во всем этом я, если мою голову и сердце займешь ты? Я не знаю. Я не умею наполовину.       Меня его словами прижимает к песку так, что я ни двинуться не могу, ни слов подобрать. Все это неправильно. Или правильно. Сколько всего думал и переживал он? Почему я эгоистично не обращал внимание на его чувства? Почему я нихера не чувствую вины по этому поводу.       — Пока я не определился, у меня есть надежда на спасение. Есть надежда оставить себя в этой пустоте. Я бегу от тебя, чтобы не врезаться со всей силы, не провалиться по уши. Мне нельзя… в отношения мне нельзя. Я так сильно тебя люблю, что не смогу отдать этому миру больше ничего. И это будет… конец HolyVoid. А я не готов. Чертовски не готов, Коннор, и мне проще… вырвать тебя из сердца. Но не получается целиком. Срываюсь, психую… — он говорит так много и искренне, так тихо и спокойно, что в каждом слове сквозит боль, отчаяние, и, да, та самая любовь, о которой он впервые сказал вслух.       Трусь щекой о его волосы. Прикрываю глаза.       Что я могу тебе дать, кроме себя? И я не про деньги. Я про «взамен». Взамен твоей карьеры, взамен твоих эмоций, взамен твоего будущего. Все оказывается сложнее, чем я, эгоистичный ублюдок, мог себе представить. И страхов в нем куда больше, чем во мне. Я лишь боялся, что он издевается, а он…       — Я думал, что если буду вести себя как мразь, ты сам откажешься. А ты все никак… не заставляй меня придумывать еще более отвратительные способы, пожалуйста, — он сжимает мое колено, пальцами впивается не больно, но отчаянно, и говорит все также тихо, но уже с надрывом.       — Ноа… — я тянусь рукой, приподнимаю его под подбородок, с удивлением ощущаю влагу на кончиках пальцев. Даже не слышал, что он плачет — и как он это делает так беззвучно.       — Коннор, пошли меня нахуй уже, пожалуйста, — голос срывается, переходит в плач: тихий, отчаянный. Он трется лицом о мою ладонь, подставляясь под простую ласку, безмолвно умоляя о ней.       Уязвимый, открытый такой. Искренний.       В нем сейчас нет напускного и пафосного, нет требовательного — лишь отчаяние ведомое страхом, беспомощностью и непониманием что делать.       Он же мальчишка. Ему всего двадцать четыре, я на целый десяток лет старше, и как бы он ни вгрызался в карьеру, как бы ни ставил на колени целые города — он все еще молодой парень, местами испуганный, местами потерянный. Творческий же.       Я слишком сильно видел в нем суку. Обращал внимание только на провокации и вредный характер, будто не хотел замечать человеческое. Наверное, мне так было проще: не копать в глубину, не думать о его страхах, не замечать нелогичности действий. Или я просто не хотел обманываться.       — Нет, — шепчу я в губы, и он снова облизывает их — так знакомо, так привычно. Снова задевает юрким языком мои. И дышит слишком рвано и надсадно. — Беги от меня. И возвращайся. Мотай мне нервы, пожирай эмоции, заебывай меня. Трахай мне голову и беси каждый долбанный день. Я стерплю. И дождусь тебя. Год, два, пять… Когда ты будешь готов, малыш, — кончики его губ дрожат, всхлипы все громче, а сам он будто меньше, уязвимее и нежнее. — Но нет. Я не пошлю тебя, Ноа.