Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом

1 курс. Автоматические ворота медленно едут в сторону, скрывая встревоженные лица родителей. Грише почему-то кажется, что это закрывается дверь в его прошлую жизнь. О чем думают остальные сто три человека, разбившиеся на четыре группы на малом плацу, он не знает. Гриша видит знакомые лица в других группах, не в своей, но до того, как их распределили, подойти и заговорить он стеснялся, а теперь нельзя: смотрят. — Я ваш начальник курса. — говорит серьезный дядька с очень выдающимся животом. Фуражка зажата у него под мышкой, и потому видно, как блестит на солнце его лысина. — Ко мне обращаться по званию, имени-отчеству, а лучше не обращаться никак. Жарко. Новые берцы едва сгибаются в голенище и уже натерли пятки. — …А теперь несем свои вещи в боксы. Бегом марш! Толпа новоприбывших курсантов разбредается к сумкам и чемоданам. Гриша смотрит, как пара девочек волоком тащит за собой огромный клетчатый баул, со вздохом закидывает свою сумку на плечо и идет помогать. Вторую сумку девочки со смехом тянут вместе. Начинается первый день.

***

Гриша падает на кровать. Комната большая, в ней шесть двухъярусных кроватей, между которыми друг на друга поставлены по две тумбочки, и два шкафа у стен. Больше ничего. У девочек, думает Гриша, лучше: два полублока с небольшим коридором между ними — он видел, пока помогал совсем крошечной блондинке с серьезным лицом поднять ее чемодан. Дверь широко распахивается, и в комнату, пнув баул через порог ногой, входит очень кудрявый парень. Гриша с ежиком на голове молчаливо оплакивает свои волосы. — О, сосед! — мальчик плюхается на кровать, а Гриша садится и пожимает протянутую руку. — Леша. Донской. — Гриша. Волжский. — Ну, будем знакомы. Так Гриша заводит первого за время учебы здесь друга. А Лешу под хохот остальных мальчиков он тем же вечером бреет одолженной в соседней комнате машинкой. Прозвище «Кучерявый» цепляется к Леше до самого конца учебы.

***

— «Твангсте В.» — вслух читает Рахим табличку на двери. Да, набор у них маленький, и людей в комнате меньше, чем кроватей, но этот парень еще не появлялся. — И что это за фамилия?.. — Татарская, может? — говорит Вова Приморский, совсем невысокий мальчик с детским лицом. — Немецкая, — раздается за их спиной. Обнаруживается хозяин фамилии — такой же бледный и худой, как Вова, но повыше и светленький. — О, класс, — Рахим тут же улыбается: новые знакомства он обожает. — Это Вова, я Рахим, очень приятно!.. — Вильгельм. — мальчик смотрит взглядом «ну давай, пошути». Рахим решает сдержаться.

***

— А все-таки, — шепчет ночью того же дня Рахим, свешиваясь со второго яруса. — Почему Вильгельм? Вильгельм роняет голову в сторону, разглядывая Рахима в темноте: — В честь деда, — тихо говорит он. — Он в ГДР жил, а потом с семьей в Россию переехал. — А-а, прикол. — тянет Рахим. — Так ты немец-немец, получается?.. — Это, конечно, очень интересно. — хрипит закутанный в одеяло по самую макушку Сурхо с соседней кровати. — Но если вы не завалите рты, я завалю вас обоих. — Спокойной ночи, Сурхо! — бодро отвечает Рахим и тише добавляет, — и тебе, Вильгельм. Вильгельм согласно мычит. Скрипят кровати. Брошенный шлепок до Рахима не долетает.

***

Через месяц совместного проживания узнать мальчиков, которые живут в одной комнате с Вильгельмом и Сурхо, оказывается до боли легко: они ругаются матом на немецком и ингушском.

***

Лешу, как единственного на всю группу выпускника кадетского училища, сразу избирают командиром взвода. Гриша открещивается как может, но должность зама достается ему.

***

— Гриш, хочешь угадаю, где ты живешь? — Шестой. — Что «шестой»? — Ты шестой человек, который решил об этом пошутить. А живу я в Волгограде.

***

— А вы чего стоите?! — недовольно спрашивает Леша, ответственный за организацию ремонтных, хозяйственных и санитарных работ. — Переодевайтесь и идите копать. — Пошел ты нахуй. — себе под нос бормочет Вильгельм, но Леша умудряется услышать. — Что сказал? — Что слышал. — бросает Вильгельм и уходит со стадиона. …За распределение обязанностей на время субботней генеральной уборки тоже отвечает, к сожалению, Леша. — Саша и Миша — на мусорку, девочки, с вас четыре человека, решайте, кто будет мыть душ. Что у нас осталось?.. О, ремонт. Твангсте, — говорит Леша. — бери себе друга, и вперед: строители вас уже ждут. Вильгельм скромно осматривает толпу, но взглядом на Грише задерживается неоправданно долго. «Ну, блять», — думает Гриша. — Ну, пошли, — стараясь скрыть недовольство, говорит он. Вильгельму хватает совести выглядеть виноватым. Так Леша, сам того не зная, становится причиной дружбы между ними.

***

Как оказалось, несмотря на то, что в качестве иностранных языков здесь преподают и немецкий, и английский, во славу справедливой оплаты труда количество обучающихся в группах должно быть примерно равно. Добровольно переходить от «англичан» к «немцам» никто не хочет, поэтому в неравной битве с коллективом проигрывает Гриша, у которого в десятом и одиннадцатом классах преподавали именно немецкий. Проблема в том, что кроме «хэнд э хох», «шпрехен ду дойч» и «их хайсэ» Гриша знает целое ничего. Место он, последний зашедший в аудиторию, выбирает стратегически — не слишком далеко, но и не сильно близко. Людей в немецкой группе все равно мало, и многие сидят поодиночке. — Можно? — в сложившейся ситуации пустое место рядом с Вильгельмом Твангсте для Гриши будто сияет божественным светом. Кто-то многое теряет, думает Гриша, садясь за парту.

***

Сложно сделать вид, что тебя не существует, когда ты ростом под два метра. — Волжский, прошу. Смотря в пустую тетрадь, Гриша молча готовится к отработке первой двойки. Но чувствует тычок в бедро: Вильгельм одними глазами показывает ему на свою тетрадь с аккуратно выписанными ответами. Читает Гриша по-немецки плохо, но все лучше, чем выполняет остальные задания. Кризис минует, преподаватель переходит к следующей жертве, а Гриша — к готовности Вильгельма расцеловать. Ограничивается он, конечно, куда менее эмоциональной благодарностью: Вильгельм, как и все они — вечно голодный курсант, и вдобавок ко всему — большой любитель булочек с маком, которые привозят раз в неделю и разбирают с космической скоростью. Контакт с тетей Надей у Гриши налажен — заветная булочка ждет его в буфете, и он тут же угощает Вильгельма. Тот дар, разумеется, принимает. Так у них не то устанавливаются рыночные отношения, не то появляется собственная традиция: каждый четверг Гриша покупает Вильгельму булочку с маком и они вместе пьют чай за ужином. Наверное, все же второе, потому что, когда пару по иностранному переносят на следующую неделю, за ужином перед Вильгельмом все равно опускаются дополнительная кружка чая и булочка. — Это за что? — спрашивает Вильгельм, но от подарка не отказывается. — Просто так, — говорит Гриша. Вильгельму отчего-то хочется сделать приятно просто так.

***

Грише кажется, что он уже умер. Ни обезболивающие, ни противотемпературные не помогают, а окна лазарета выходят на солнечную сторону, и он варится в этом удушающем жаре, ощущая, как от каждого движения кружится голова. Он не слышит шагов, но кровать рядом с ним прогибается, и его легонько тормошат за плечо. Он насилу поворачивает голову и разлепляет тяжелые веки, оставаясь лежать на подушке. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Вильгельм. — Так себе, — каркает Гриша: голос начал пропадать с утра. — Тебе принести чего-нибудь? Поесть или лекарств? Гриша слабо качает головой. — Иди лучше, а то заразишься. — Глаза держать открытыми сложно, и Гриша только слышит, как стучат по полу берцы и щелкает дверь. Когда он просыпается поздно вечером, на прикроватной тумбе обнаруживаются пластина жаропонижающего, бутерброды с ужина и сок. Вильгельм заглядывает на следующий день, когда Гриша уже чувствует себя относительно живым. Он приходит в обед и вечером, и они разговаривают и играют в карты, пока дежурные по этажу не прогоняют Вильгельма из лазарета. А еще Вильгельм, как оказалось, во время больничного Гриши пишет за него лекции, чтобы Грише не пришлось потом их восстанавливать. Он не может чувствовать себя более благодарным.

***

Вильгельм пялится на него. Украдкой — в душевых, неприкрыто — на парах, и даже на построении Гриша чувствует затылком его взгляд. Чувствует, но ничего не говорит.

***

Партнеров на физкультуре им, к собственному стыду, приходится поменять. И если пока Вильгельм проводит досмотр, Гриша себя еще контролирует, то когда его руки скользят по худой спине, ощупывают бедра и заходят на внутреннюю их сторону, желание сделать катастрофическую глупость оказывается непреодолимым. Лицо у Вильгельма, вжатого грудью в стену, совершенно красное.

***

— Так и… как ты здесь оказался? — спрашивает Гриша, откладывая в сторону журнал несения службы. — Детская мечта, — тянет скучающий Вильгельм, перекатываясь с пятки на носок на посту дежурного. — А ты? — Тоже мечта. Отцовская. — Гриша усмехается. — Сказали выбирать: или в летное, или сюда. Вот я и выбрал. — Без тебя было бы хуже, чем с тобой. — Вильгельм пожимает плечами и смотрит на висящие над входом часы. — Все, время, давай меняться. Занимая его место, Гриша надеется, что под козырьком кепки не видно его заалевшее лицо.

***

Вильгельму кажется, что он продумал все достаточно хорошо: в субботу, перед вечерней поверкой он зовет Гришу в пустую аудиторию и, когда тот приходит, запирает дверь ключом, чтобы им никто не помешал. Он хотел признаться перед самыми каникулами на случай, если Гриша его ударит, но не утерпел. — И что за тайны? — спрашивает Гриша, присаживаясь на край парты. Он видит: последние дни Вильгельм чем-то сильно встревожен. Гриша грешит на его семью, но Вильгельм говорит, что все в порядке. А потом зовет в аудиторию, прося никому не говорить, куда он идет. — Представь, — говорит Вильгельм, подходя к нему, — чисто гипотетическую ситуацию: другой мужчина испытывает к тебе… интерес. Что бы ты сделал? «Он знает», — словно яркая надпись, мигает мысль в голове Гриши. — «Он знает». — Будь я на твоем месте… — осторожно начинает Гриша. Вильгельм хочет что-то сказать, но он ему не позволяет, — мое отношение к этому человеку бы не изменилось. Может, — говорит он уже совсем несмело, — я бы даже принял этот интерес, но ты… Он осекается: лицо у Вильгельма становится совсем пустое-пустое. Разозленным или расстроенным он не выглядит, и от этого пугает Гришу еще больше. — Виль, все хорошо? — настороженно спрашивает он. «Между нами все хорошо?» — Гриша. — тихо и серьезно говорит Вильгельм. — Давай сходим на свидание. Пожалуйста? Гриша будто первый раз за этот разговор делает вдох полной грудью. Конечно, он соглашается.

***

— Виль, ты… — начинает Гриша, заходя в комнату, но замолкает, удивленный зрелищем. На глазах изумленной публики в лице него Рахим и Гоша переворачивают двухъярусную кровать. Вильгельм стоит у двери, потому что его кровать занята матрасами и снятым постельным бельем. — …Что вы делаете? — Эксперимент. — заявляет Рахим. — готов поспорить, что Коля даже не заметит, что кровать перевернута, если ее застелить. — Коля не заметит, — говорит Вильгельм, натягивая кепку, — а вот Сурхо — да. — Стой, Вильгельм! — кричит Рахим, опустив кровать на пол. — А ты куда? — Гулять, — вместо него отвечает Гриша, потому что Вильгельм уже выходит из комнаты. — а вам бы ерундой маяться перестать. — Смотри, Гришка, — говорит Гоша, который здесь даже не живет, раскладывая матрас на втором ярусе перевернутой кровати, и журит его пальцем. — наш Вильгельм до свадьбы ни-ни. Гриша морщится и уходит, неодобрительно качая головой. На крики из комнаты Вильгельма тем вечером жалуются даже в женском общежитии.

***

— Покой нам только снится, — бормочет Вильгельм, останавливаясь на лестничной площадке. Аудитории уже заняты, для улицы поздно, в комнатах — куча посторонних. Хоть через забор лезь. Они получают несколько минут для себя прямо на лестнице перед женским этажом — просто смешно. Мгновения утекают спешно, потому что вскоре к ним подходит Дагиза и настоятельно просит Гришу забрать из женского общежития его мальчишек и особенно Лешу — тот своими флюидами любви всех достал. От новой девчонки Лешу приходится чуть ли не отлеплять.

***

Стоит затихнуть шагам последнего мальчика, как Вильгельм проскальзывает в его кабинку, припирая Гришу к стенке. Свет выключен почти во всей душевой, громко шумит вода, но когда Вильгельм прижимается своими губами к его, у Гриши в голове внезапно искрит и глохнет. Так и ощущается его первый поцелуй: бьющая по щекам вода, влажный холодный кафель и губы Вильгельма — мягкие и обжигающе горячие. Гриша скользит ладонями по его телу, не зная, где задержаться: его манят и шея, и спина с крыльями лопаток, и острые плечи. Вильгельм решает за него, когда перемещает руки с груди Гриши на живот, нерешительно останавливаясь ниже пупка. От неожиданности Гриша вздрагивает, перехватывает чужие запястья и открывает глаза. — Подожди, подожди… — шепчет он, но Вильгельм оказывается совсем близко, и взгляд у него даже в полутьме до того темный, блестящий и притягательный, что, когда он последний раз целует Гришу, метя в губы, но попадая по подбородку, удержаться становится невозможно. И когда рука Вильгельма выскальзывает из ослабшего захвата и движется ниже, Гриша его не останавливает. Гриша тянется сам. — Я не… — тихо говорит Вильгельм, дрожа под его прикосновениями. — Да, — дышит Гриша ему в губы, — я тоже. — И двигает рукой. Вильгельм ахает и утыкается лбом ему в плечо.

***

2 курс. Вильгельм хихикает ему в волосы. Гриша звонко чмокает его в шею и лезет пальцами под рубашку. — Гри-иша, — сквозь смех тянет он, когда щекотно целуют его уже за ухом. — Ну чего ты, — бурчит Гриша ему в щеку, — ты же сам хотел. — И снова целует. Вильгельм трепыхается, но только для вида, на деле специально подставляясь под поцелуи. Гриша успевает поцеловать его еще несколько раз, прежде чем зов за дверью становится оглушительным. Кажется, их прятки подходят к концу.

***

— Аланская. — Я. — Дагиза встает из-за парты. — Можно сидя, ребята. — говорит молоденький капитан. — Волжский. — Я. — Джегути́н. — Джегу́тин я. — Извините. — преподаватель ставит ударение в списке. — Донской. — Я. Дальше Гриша отвлекается. Снова начинает слушать он уже ближе к концу. — Тва… — преподаватель несколько секунд молчит. — Твангсте. Я. Преподаватель кивает и снова обращается к списку. Теперь замолкает он надолго. — Тумймаада. Я. — В следующий раз заполняйте журнал печатными буквами. — обращается преподаватель к аудитории. — Так, дальше…

***

Вопрос с личным пространством Вильгельм решает жестко: его сосед по комнате, Коля, — парень серьезный и ответственный за все бытовки, кладовки и боксы курса, но и его можно уговорить пойти на уступки совести. Поэтому время от времени у Вильгельма появляются ключи от отдаленной, вечно пустующей бельевой. И возможностью немного побыть наедине они пользуются в полной мере. Душевые по старой памяти они тоже просятся мыть вместе.

***

Когда остальных выгоняют на задний двор, их группа трудится там уже пару часов. Мальчики с лопатами сидят в узкой, примерно в метр шириной, яме, тянущейся от фасада учебного корпуса до забора. — А что, — бормочет Лина из второй группы, — мы теперь окопы копаем? — Поздно, — тянет Леша. — у нас уже немчура в тылу. Вильгельм роняет лопату ему на ногу. — Да ты… — Леша задыхается криком, сгибаясь пополам. — Ой, — говорит Вильгельм, поднимая лопату. — больно? Конечно, он не извиняется.

***

Леша — спортсмен, отличник и в целом хороший человек — сложно смотрит на стенд. Перекладывает фотографию из одной секции в другую, сложно смотрит снова и уходит. На следующий день его фотография снова оказывается в секции «Они позорят факультет».

***

— Нужны тридцать человек, которые будут нести службу, пока все остальные в отпуске. Кто доброволец? Волжский, да опусти руку, я понял, что ты хочешь. Дружка твоего, я так понимаю, тоже записываем? Кстати, где он?.. Вильгельм, конечно, отхватывает. А каникулы после месяца дежурств они тоже проводят вместе.

***

3 курс. Ни куртки, ни нательное белье не спасают от разыгравшейся прямо во время развода метели. Все в строю жмутся друг к другу, как пингвины. Среди плюсов ситуации оказывается то, что в условиях отвратительной погоды никто не обращает внимание на то, что Вильгельм сунулся к нему в первую шеренгу, а также то, что объемные зимние куртки скрывают, как Гриша поглаживает его руку. Вильгельм вечно забывает перчатки, и руки у него красные и покрытые цыпками. Гриша обводит пальцами костяшки и накрывает его кисть своей — греет это, может, и слабо, но Вильгельму все равно тепло. Просто по-другому.

***

Три дня в году все их однокурсники сходят по Грише с ума. Вильгельма иррационально душат ревность и злость. Злость, потому что весь остальной год никто не видит и не ценит то, насколько Гриша замечательный, а ревность — потому что три дня все видят это слишком уж активно. Короче говоря, межвузовские соревнования по футболу даются Вильгельму очень тяжело.

***

День, когда они съезжают из общежития на квартиру, Вильгельм отмечает в календаре как праздник. — Чего довольный такой, как будто ваши в сорок пятом победили? Вильгельм так рад, что Гриша теперь всегда будет на расстоянии вытянутой руки, что даже не говорит Леше, куда тому стоит засунуть свой язык.

***

А потом, славным пятничным утром, когда Вильгельм уныло досиживает суточный наряд, Гриша не является на учебу. Два пропущенных будильника и одну объяснительную спустя он получает далеко не худшую штрафную санкцию: месяц в общежитии без занесения в личное дело. И узнает, что Вильгельм у него — жена декабриста: — Давай я с кем-нибудь подерусь, у тебя же в комнате кровать свободная есть? — Виль, ты дурак?

***

Весь этот месяц они с Гришей расстаются только ночью, когда Вильгельм уходит на квартиру ночевать. Разумеется, Рахим — вечный обитатель общежития и единственный нынешний сосед Гриши по комнате — замечает. Хотя, не то чтобы он ничего не видел раньше — все же, и с Вильгельмом он общался близко с самого первого курса. Поэтому, когда Гриша на время уходит из комнаты, а Вильгельм остается его дожидаться, он не может не сказать: — Я заметил, что у вас с Гришей очень близкие отношения. — Это может быть связано с тем, что мы друзья, ты так не думаешь? — вскидывает бровь Вильгельм, отвлекаясь от телефона. — Нет, я имею в виду, очень близкие отношения. Вы с Гришей… — Рахим, — перебивает его Вильгельм. — Гриша — нормальный. Ясно? — Интересно, что предположение о себе Вильгельм не опровергает. И костяшки на руке, в которой он сжимает телефон, белеют от напряжения тоже интересно. — Я это к чему, — резко меняет тактику Рахим. — Мне кажется, что любая любовь прекрасна. И никто не вправе указывать, кому кого правильно любить. Главное — чтобы не с детьми. — Важное уточнение, Рахим. — говорит Вильгельм, но немного расслабляется. Однажды он наберется смелости признаться хотя бы ему.

***

4 курс. Парень оказывается удивительно ловким и к тому моменту, как они подходят ближе, уже стоит на крыше храмовой пристройки. Кажется, даже свадебный костюм не помял. Гриша с Вильгельмом смотрят на него, задрав головы кверху. — Я за ним не полезу. — Полезешь. — Ты выше. — А ты легче. — Я не достану. — Я тебя подсажу. Вильгельм смотрит на него с недовольной гримасой и уже открывает рот, чтобы объяснить Грише, насколько тот неправ, когда позади раздается: — Ну, чего стоим? Снимать его собираетесь? — говорит их старший. Вильгельм куксится. Гриша кивком головы говорит ему идти первым. Глаза Вильгельм закатывает до самого затылка.

***

Гриша и Вильгельм очень ответственные, и к своим обязанностям они подходят так же — очень ответственно. Именно поэтому, а не по какой-либо иной причине, во время патрулирования они заглядывают во все уголки учебной базы, включая подвалы, пустые аудитории и лестницу на крышу. Из минусов: иногда они несколько увлекаются… наблюдением, и остальным приходится долго и упорно их искать.

***

5 курс. — Младший лейтенант Твангсте. — Младший лейтенант Волжский. Под хохот и улюлюканье они представляются к званию, выпивая полный стакан, и кладут по маленькой звездочке себе на плечо. В чем-то это день — квинтессенция их тревог, трудов, пота и слез за предыдущие четыре года. И они прошли их вместе. Вильгельма выключает меньше, чем через полчаса, Гриша бодрствует достаточно долго, чтобы довести его до дальней комнаты в коттедже, который они с остальными парнями сняли на эти выходные, и уложить спать. Где-то на этом моменте — он помнит смутно — силы окончательно покидают его, и лечь вместе с Вильгельмом кажется совершенно отличной идеей. Его так приятно обнимать… На следующее утро чувствуют они себя просто отвратительно. И все равно, это — замечательный день.

***

Иногда Вильгельм… паникует. — Давай отчислимся и уедем куда-нибудь далеко? — говорит он не с вызовом, а отчаянно. На время учебы они заперты в маленьком пузыре стабильности, но до выпуска остается меньше года, и неопределенность будущего давит на обоих. В такие моменты кто-то из них должен оставаться спокойным. — Виль, — Гриша целует его в лоб, — не руби с плеча. — Он заглядывает Вильгельму в глаза, обнимая за плечи. — Ты об этом с детства мечтал. Я к тебе переведусь и вместе разберемся, что делать. Все будет хорошо, да? Вильгельм кивает, пряча глаза: он расстроен до слез, и даже Гриша сегодня не смог бы его успокоить. Он все равно обнимает его покрепче и снова целует в лоб.

***

— Не понимаю, зачем тебе съезжать от нас на время практики. У тебя что, своего дома нет? — Мам, — говорит Вильгельм серьезно, а на деле — упрашивает, как маленький, — мы все взрослые люди, я вас с отцом стеснять не хочу, и с Гришей квартиру мы уже нашли. — Опять твой Гриша, — недовольно фыркает мать.

***

— Милый дом. — Милая новая съемная квартира. — говорит Вильгельм, бросая рюкзак на пол, и уходит в ванную. Гриша устало прислоняется головой к стене в прихожей и стучит по ней кулаком. Замирает и прислушивается. Стучит еще раз. — Виль! Подойди-ка. — Вильгельм по его указанию наклоняется к стене. — Слышишь? — Что слышу? — Вот именно. — ухмыляется Гриша. Вильгельм расплывается в улыбке. Новая квартира находится у черта на рогах, зато в старом добротном доме с толстыми стенами. Зажимать друг другу рот рукой больше не придется. Маленькие милости.

***

Стремительно истекают часы их последнего дня здесь. Руководство поздравляет молодых офицеров, летят в воздух фуражки, звучит лейтенантский вальс. Уже вечером, когда празднование продолжается в более неформальной обстановке, кто-то включает вальс повторно, и Вильгельм кружит Гришу под поддерживающие выкрики и смех их однокурсников. Начинается новая жизнь, и в нее они идут вместе.