Любимый всеми Творец

      Собрание проходит как всегда.       Шэнь Цинцю скучающе обмахивается веером, уставившись в одну точку на стене. Лю Цинге сидит, недовольно и крепко скрестив руки на груди. Му Цинфан что-то усердно подсчитывает на разложенных перед ним бумагах, скорее всего, связанное с поставками и отчетами. Вэй Цинвэй вполголоса переговаривается с двумя другими лордами пиков, изредка тихо посмеиваясь. А Юэ Цинъюань наблюдает за этой привычной картиной с легкой улыбкой.       Однако улыбка его померкла, стоило лишь взглянуть на Шан Цинхуа. Нет, причина была не в том, что он не любил главу пика Аньдин. И не в том, что тот был предателем. Даже не в том, что Шан Цинхуа казался самым слабым среди всех остальных глав.       Его улыбка померкла от одного только вида Цинхуа.       Потому что Шан Цинхуа в принципе выделялся везде, где только можно.       Своей одеждой едва ли в три слоя, в то время как статус главы пика требовал как минимум пять. Своим голосом, который, казалось, совершенно менялся в зависимости от ситуации: то громкий, то тихий, то властный, то слабый, то повелительный, то умоляющий. Своими глазами, которые выделялись редкой голубизной, подобной чистому сапфиру или нефриту, и которые, несмотря на холодный оттенок, всегда казались на удивление теплыми.       Странной, но оттого ещё более завораживающей россыпью мелких пятнышек на лице, которые можно было разглядеть, только когда на него падал солнечный свет. Своими волосами удивительного каштанового оттенка, которые забавно вились, когда непослушные пряди выбивались из тугого пучка на затылке. И этот пучок был закреплен не изящной нефритовой гуанью или узорчатой шпилькой, а самой простой лентой или… старой кистью для письма, что вызывало возмущение у многих.       На самом деле, Юэ Цинъюаню всегда казалось кощунством, что такие прекрасные локоны были скрыты от глаз тех, кто не утруждал себя внимательным взглядом. От взгляда на этого неприметного человека, за обыденностью которого скрывалось столько тайн.       Порой его посещали мимолетные порывы — просто прикоснуться, проверить. Какие они на ощупь? Мягкие, словно самый нежнейший шелк, или же упругие и послушные, подобно бархатистым волнам? Он всякий раз старался отогнать эти мысли прочь, затушить их в зародыше.       Это ведь его шиди. Шиди, и только шиди.       Его улыбка померкла от того, насколько изможденным тот выглядел.       Под глазами цвета ясного неба залегли темные тени, настолько глубокие, что в них, казалось, можно было бы хранить вещи, и мешочек цянькунь не понадобился бы вовсе. Из прически выбивались несколько непослушных завитушек, будто их обладатель забыл о них или уснул, небрежно растрепав волосы. А те милейшие, едва уловимые пятнышки на щеках сейчас проступали особенно явно, оттого что кожа побледнела и выглядела почти прозрачной.       Его шиди точно питается правильно и регулярно? Бывает ли он на солнце? Такой болезненный цвет лица точно не мог быть нормой. Может, стоит отправить его под каким то предлогом к Му-шиди, например, под видом передачи документов? А там уже шепнуть целителю на ушко, что их младшему брату явно требуется помощь и внимание.       Цинхуа, видимо, ощутил его пристальный взгляд на своей скромной персоне, потому что поднял глаза и встретился с ним взглядом. У последнего на пару секунд предательски защемило сердце, а в особенности от той улыбки, которая медленно, будто по долгу службы, наползла на лицо его шиди. Он знал. Он точно знал, что это не его настоящая улыбка.       Юэ Цинъюаню довелось увидеть его подлинную улыбку всего пару раз, и, честно говоря, он был готов на все, чтобы увидеть ее снова. Уголки губ тогда были даже слегка опущены, но это всё равно была улыбка, настоящая, о чем безошибочно кричали его глаза, светившиеся теплым блеском. Так и хотелось в тот миг схватить его за эти милые, мягкие щечки и нежно потрепать их.       Интересно, они действительно настолько мягкие? На вид они казались невероятно нежные, точно две только что испеченные, аппетитные булочки.       Но та улыбка, что застыла на его лице сейчас, была вымученной и выученной. Она больше подходила для собраний в демонических владениях или для официальных, ледяных встреч с другими кланами. Беспокойство, от которого он пытался отмахнуться, лишь с новой силой впилось когтями ему в душу, грызя изнутри.       А вдруг ему действительно больно, но он боится сказать об этом? Шан Цинхуа был на редкость застенчивым и скромным, что глава клана знал не понаслышке. Сколько раз тот же Му Цинфан жаловался на то, что Цинхуа вечно не следит за своим здоровьем и не приходит к нему с любой, даже самой мелочной раной. А "мелочью" у Цинхуа могло считаться все что угодно, от невзрачных синяков до открытого перелома в трех местах сразу. Его личная шкала тяжести травмы зависела лишь от одного: насколько сильно это мешало текущей работе.       Цинъюань в ответ послал ему взгляд, полный немой тревоги и безмолвного вопроса.       Сколько бы его милый шиди ни игнорировал собственное состояние, остальные-то все видели. И, пожалуй, это было в нем одним из самых удивительных качеств.       О Шан Цинхуа в действительности знали поразительно мало. Откуда он родом? Почему его внешность так разительно отличалась от других? Что он вечно бормочет себе под нос, склонившись над бумагами? И как, обладая столь заметной, нестандартной внешностью, он вообще умудрялся шпионить так успешно? Как он управлял делами всех пиков, оставаясь при этом самым слабым в боевом смысле?       И самое главное, каким образом он ухитрялся привлекать к себе внимание всех монстров и недобрых духов в радиусе пятисот ли, при этом неизменно оставаясь в живых? Да, возвращался он покусанный, побитый и исцарапанный, но всегда живой. И уже через неделю-другую он снова был на ногах, будто ничего и не было. Раны на нём заживали быстрее, чем на собаке. Смешно, Шан Цинхуа никогда нельзя было бы сравнить с какой-то там собакой. Даже с опаснейшей демонической псиной.       Он будто знал всех и вся. Каждую травинку в округе, каждого человека вокруг себя. Он мог достать что угодно. Любое растение, будь оно трижды мифическим и цветущим раз в тысячу лет. Он находил выход из любой, даже самой безвыходной ситуации. Да, порой его решения казались странными, нестандартными, даже абсурдными, но они работали.       При этом он оставался совершенным глупцом. Глупцом, не замечающим собственной красоты. Глупцом, не чувствующим той тихой теплоты, что исходила от него самого и напоминала тепло материнских объятий из далекого детства, ту самую теплоту, что невольно окутывала любого, кто с ним разговаривал.       Он оставался глупцом, совершенно не следящим за своим здоровьем. Он либо терпел до последнего, либо скрывал до тех пор, пока не оказывался на волоске от смерти. Казалось, потеряй он руку, и переживал бы лишь о том, что доставил всем хлопоты, а вовсе не о том, что стал инвалидом. Не дай небожители, чтобы такое когда-нибудь случилось.       Никто из них в жизни не допустит, чтобы их милый, неразумный шиди остался один на один с опасностью. Хотя каждый из них выражает эту заботу по-своему, на свой собственный, порой очень своеобразный лад.