The Spoils of War

В жизни Минхо было немного моментов, когда он хоть на мгновение задумывался о ней. О смерти. Минхо никогда не боялся её всерьёз. Смерть была лишь фактором выбора. Разменной монетой. Смерть означала свободу великого множества. Смерть означала земли для его народа. Смерть означала мир. Минхо ожидал, что умрёт, когда будет старым и великим. Когда отдалится от великолепия войн и проведёт достаточно времени за тем, чтобы оценить их плоды. Ожидал, что умрёт в постели, в которой построит свою жизнь. В которой отойдёт от правления и отправится на покой. В которой даст начало своим наследникам. Он ожидал, что в этот момент будет окружён самыми дорогими для него людьми: Сынмином, если тот всё ещё будет язвить и бормотать бессвязные мудрые слова с морщинами у глаз, и Чонином, если его длинный язык не погубит его раньше. Минхо ожидал, что в этот момент будет держать за руку своего мужа. Сожмёт её, глядя на того, кто построил с ним семью и выносил его детей. На самую большую любовь всей его жизни. На самую прекрасную награду, которая могла ему достаться. На человека, которого Минхо любил, целовал и обеспечивал с тех пор, как их союз был провозглашён пред взорами королевств и всех Богов. Так что, как он полагал, ожидания были недалеки от правды. Смерть бок о бок с человеком, рядом с которым он поклялся провести жизнь. С чужими пальцами, впившимися в волосы на его затылке, бёдрами, сжимающими его собственные, с самым сладким на свете ароматом, заволакивающим рецепторы... И с ножом, медленно скользящим вниз по шее Минхо — тот слегка подпрыгнул рядом с кадыком и клюнул плоть у основания шеи, надавив до тех пор, пока из-под лезвия не показалась капелька крови. Заскользил дальше, пока не остановился прямо над сердцем. В этот момент Минхо услышал голос, который, как он полагал, ему в любом случае суждено было услышать в конце своих дней. Голос его пары. Его награды. Его освободителя. Человека, который должен был стать его единственной величайшей любовью. — Какими были последние слова моего отца, супруг? — прошептал ядовитый голос, и тогда Минхо понял. Возможно, это была одна из царапин на броне, которые Джисон умел наносить с самого дня своего рождения. Он знал, что был красив. Он знал, что обладал властью. Он знал, что если захочет, сможет заманить в свою постель кого угодно одним лишь видом своих разведённых бёдер. Что мог снять с воина нагрудник одним взмахом длинных ресниц и убедить оставить меч у двери одним прошёптанным «пожалуйста». Но рука, сжимающая кинжал, дрожала. Дрожала так сильно, что Минхо чувствовал, как кончик лезвия оставляет царапины на коже. Взгляд чёрных бездонных глаз, жалящих и проникающих в самую душу, дал слабину. Совсем чуть-чуть. Будто любой ответ, данный Минхо, причинил бы Джисону боль. Будто он готовился к тому, что внутри кольнёт. Джисон был сильным, но, возможно, не настолько, чтобы выдержать вес слов, которые Минхо услышал всего неделю назад — последних слов, сорвавшихся с губ короля, пока принц забирал его жизненные силы, освобождая тысячи людей от сумасшествия и тирании. — Говори, — прорычал Джисон, и Минхо напрягся, когда неуверенная рука дрогнула снова, плотнее прижав лезвие к груди. Джисон сделал ещё один сбивчивый вдох. Ноздри расширились. Минхо мог распознать его страх где угодно. — Джи- — Говори, — прошипел омега, отпуская волосы Минхо, а второй рукой крепче сжимая рукоять. — Ч-что сказал мой отец? Взгляд Минхо метнулся вниз, к серебристому блеску, ярко переливающемуся в свете свечей. Хватка Джисона была уверенной и непоколебимой — но Минхо никогда и не сомневался в его силе. И он мог бы сказать Джисону правду. Мог бы произнести слова, прошёптанные в тот момент, когда Минхо почувствовал, как кости и мышцы расходятся под кончиком его клинка. Когда загремела его броня. Когда со лба скатилась капелька пота. Когда король, что намеревался сжечь его города, угрожал его матери и почти убил его отца, распахнул губы, чтобы заговорить в последний раз. Возможно, он мог бы проявить подобное снисхождение — но не был уверен, заслуживал ли этого Джисон. Заслуживал ли шанса. Заслуживал ли хоть каплю облегчения. Он не отрывал взгляда от Минхо. Верхняя губа чуть дрогнула. Челюсти сжались с такой силой, что Минхо испугался, не переломает ли тот зубы. Умереть на руках человека, которому поклялся в верности… …в общем-то было приятной мыслью. А как красиво это запишут на пергаменте... Но Минхо ещё не закончил. Ни со своим правлением, ни со своим господством, ни с омегой, почти дрожащим над ним. Он будто игрался и танцевал на острие ножа, заставляя саму смерть посмотреть ему в глаза. Это было высокомерие — нет, наглость. То, что в момент, когда жизнь Минхо пролетела перед глазами разрозненными фрагментами его детства, юношеских лет, проведённых с мечом, и взрослой жизни с армией за спиной, он лишь почувствовал, как что-то заурчало в груди. Что-то незавершённое. Что-то, чего он ещё не достиг. Поэтому Минхо солгал. — Твоё имя, — прошептал он в тишине. — Твой отец… назвал твоё имя. Вот оно. Джисон вздрогнул. Моргнул. Это заняло всего мгновение. Он выглядел так, будто ему нужно было время, чтобы осмыслить слова Минхо. Будто они принесли даже большую боль, чем он ожидал. Будто в глубине души он хотел услышать это и только это. И Минхо не стал терять ни секунды. Его рука взметнулась вверх, схватив омегу за запястье в момент, когда тот сморгнул собравшиеся в уголках глаз слёзы. Джисон быстро вскинул кончик лезвия перед собой, и альфа вздрогнул, когда тот прорезал тёмные одежды вместе с кожей прямо под ними. Но Минхо был быстрее. Быстрее отвёл его запястье, быстрее оттолкнул от себя, быстрее перевернул их тела так, что омега, всё ещё сжимающий его бёдра собственными, оказался прижатым к матрасу — полностью во власти своей пары. Этого явно было недостаточно. Минхо тихо прорычал, почувствовав влагу и глубокое жжение в груди — не уверенный, останется ли от раны лишь очередной шрам, или это адреналин затмил тот факт, что Джисон смог безошибочно найти его сердце. Однако это и не имело значения, потому что в этот момент все движения, звуки и образы полностью испарились из сознания. Всё, что Минхо видел перед собой, сжимая запястье Джисона с такой силой, что тот напрягся струной — лишь острый взгляд его округлившихся глаз, будто ожидающий стрелы охотничьего лука, и дрожащее тело, слишком горячее под его собственным. Затем раздался голос, пронизанный ядом и гневом. — Слезь с меня, — прошипел Джисон, пытаясь вывернуться. — Ты ничего не заслуживаешь- Минхо перехватил чужую руку сильнее — хотя от этого не было толку, ведь он почти сразу почувствовал удар кулака сбоку грудной клетки, а за ним ещё один. Джисон бил до тех пор, пока с его губ не сорвался последний раздражённый выдох, в то время как перед глазами Минхо мелькало лишь острое лезвие и невиданная ранее жажда крови. — Пусти, — почти взмолился Джисон, когда Минхо сжал его запястье так крепко, что кинжал выпал из обессилевших пальцев, стукнувшись о край кровати и с грохотом рухнув на каменный пол. Удары сыпались один за другим, чужое колено лишь немного промахнулось мимо паха, послышался ещё один сдавленный вздох; Минхо рыкнул в тот момент, когда Джисон резко попытался вырваться из его хватки в погоне за упавшим кинжалом. В развернувшейся борьбе не было никакой грации. Ничего столь же мягкого, как сорочка Джисона или окровавленная рубашка Минхо. В ней было лишь напряжённое дыхание, паника и жар. Джисон, оскалившись, вцепился ногтями в запястье Минхо и попытался переползти через него. Он гортанно зарычал, когда Минхо потянулся к лежащему на камне кинжалу. Они скатились с кровати кубарем из спутанных конечностей и ударились об пол с такой силой, что Минхо услышал, как у Джисона выбило воздух из лёгких. Кинжал звякнул. Затем ещё раз. Минхо бросился вперёд. Его ладонь сжала рукоять как раз в тот момент, когда пальцы Джисона чиркнули по лезвию; омега прошипел что-то болезненное и яростное, когда Минхо резким движением спрятал кинжал себе за спину. Джисон замер, когда он, спотыкаясь, поднялся на ноги. Не полностью — но достаточно, чтобы Минхо смог хорошенько его рассмотреть. Волосы были растрёпаны у висков. Раскрасневшиеся в борьбе губы приоткрылись в судорожных вдохах, румянец разлился по шее — прямо там, куда Минхо вонзил свои клыки этим же утром. Поднимаясь следом, омега взглянул на кинжал. Затем Минхо в глаза. В зрачках сверкнуло что-то уязвимое. Страх, ярость, горе — всё слилось воедино, заставив Минхо затаить дыхание. Послышался стук в дверь. Минхо резко повернул голову на звук — слишком громкий, слишком настойчивый, мигом возвращающий в реальность. Он должен был воспринять это с облегчением. Как акт милосердия. Как знак Богов, бросивших ему верёвку, чтобы он смог выбраться из лап смерти. Но вместо облегчения в кровь просочилось странное чувство. Что-то тяжёлое, окончательное и безжалостное. Что-то похожее на осознание. Они убьют Джисона. Неважно, носит ли он метку Минхо как знак неприкосновенности. Неважно, что теперь они связаны кровью, клятвами и самими Богами. Предательство и есть предательство — ветвь Джисона слишком сильно приблизилась к ветви его отца-тирана. Минхо был уверен, что король лично приложил к этому руку. Они повесят Джисона к рассвету, если не раньше. Минхо бросил испепеляющий взгляд на человека, который только что попытался вспороть ему грудную клетку. На человека, чья осанка не дрогнула — который позволял своим губам искривиться лишь в ухмылке. Минхо смотрел на него, пока липкая теплая кровь стекала по собственной груди. Свободная рука рефлекторно надавила на рану. Ему хотелось выплюнуть слова, застрявшие где-то на языке: «Змей. Гадюка. Исчадие ада, как и твой отец». Цепляться за эти мысли было горько, но, возможно, они были правдивы. Стук послышался снова. На этот раз громче. — Ваше Королевское Высочество, всё в порядке? Верхняя губа Минхо дрогнула, когда он вновь взглянул на мужа. — Они тебя за это убьют, — прошипел он. — Я уж надеюсь, — Джисон оттолкнул альфу из последних оставшихся сил, когда тот сделал к нему шаг. — И надеюсь, что сначала они выпотрошат тебя, чтобы я смог посмот- — Ты настолько тупой? — Кто бы говорил, — огрызнулся Джисон сквозь дрожь в голосе — тонком, остром и надтреснувшем, будто стекло. — Это ты забрался ко мне в постель, думая, что я тебя хотел. — Ты принёс клятву- — Клятву, которая не значит ничего, — произнёс омега, дёрнув уголком губ. — Я никогда не буду тебе принадлежать. Стук раздался снова, и Минхо сжал ладони в кулаки, задаваясь вопросом, на кого он смотрит на самом деле. Теперь он сомневался: чувствовал ли Джисон то же тепло на шее, чувствовал ли где-то внутри то же неутолимое томление, сглаживающее все острые углы в поле его зрения? Джисон — змей, пригревшийся в его дворце. Его клыки пропитаны ядом. Отравой, которая смешается с кровью Минхо, если он не примет противоядие в самое ближайшее время. Однако, несмотря ни на что, Минхо не мог произнести его приговор вслух. Не успел даже подумать или что-либо сделать. Когда в дверь вновь постучали, Джисон бросился в её сторону. Минхо поймал его на полпути и оттащил обратно, обхватив талию рукой, всё ещё сжимающей влажный от крови и пота клинок. Джисон вскрикнул, когда его плечи ударились о стену у дверного косяка. Он судорожно вдохнул, когда Минхо вжал его в стену всем своим телом — бёдра к бёдрам, обхватив ладонью горло. — Держи рот на замке, если хочешь жить, супруг, — горячо и ядовито прошептал Минхо в основание чужой шеи. — Ты ведь хочешь? Но в ответ он услышал лишь вызывающий тошноту смех. — Нет, — прошипел Джисон. Глаза почернели, губы дрожали от ярости. — Я лишь хочу, чтобы ты сдох. Минхо надавил сильнее. Вжал его в стену всем телом, оказавшись почти вплотную. — Я с тобой ещё не закончил, — произнёс альфа. — Не выбирай путь труса. Это, по-видимому, показалось Джисону забавным, ведь тот фыркнул, задумчиво прошептав что-то вроде «не смеши меня, Трусливый Принц» под аккомпанемент пульсирующих от ярости пальцев Минхо. Минхо распахнул дверь, прежде чем успел зациклиться на этих словах. Он держал Джисона прижатым к стене, заслонив валяющийся на полу кинжал ногой и по-собственнически обхватив шею омеги ладонью. — Что?! — Минхо не осознавал, насколько сбито дышал, пока не заговорил. — Что вам нужно? Страж моргнул. Взгляд метнулся к его окровавленной груди, к алому пятну чуть ниже его шеи, к капелькам пота, собравшимся у линии его волос, а затем к Джисону, замершему у стены. Обнажённую шею крепко сжимали чужие пальцы, и по загнанному дыханию было ясно, что его заставили подчиниться силой. — Ваше Королевское Высочество, — в голосе стража слышались растерянность, страх и беспокойство. — Мы слышали странный шум. Бровь Минхо дёрнулась вверх, и с приоткрытых губ сорвался выдох, опасно близкий к насмешке. — Я… — прошептал он, бросая взгляд на Джисона. Эта тьма в его взгляде. Эта жестокость. Это отчаяние и эта страсть, которых он не замечал до недавних пор. — Я скрепляю свой брак, — бесцветно сказал запыхавшийся и наполовину покрытый кровью Минхо. Он был уверен, что алое пятно поблёскивало и в уголке его нижней губы. — Вот и всё. — Но, Ваше- — У нас всё в порядке, — фыркнул Минхо, расправляя плечи. — Больше не беспокойте. Прежде чем страж успел поклониться, извиниться или вновь бросить взгляд на дрожащего омегу, Минхо с силой захлопнул дверь. Джисон оттолкнулся от стены в тот же момент, когда послышался звук защёлки — закашлявшись и путаясь в ногах, приложил руку к горлу, где медовую кожу окрасили в розовый следы от пальцев Минхо. Альфа дотронулся до раны у основания шеи. Кожу жгло от малейшего прикосновения. Неясно, чьей крови на металлическом лезвии было больше. — Ты совсем из ума выжил, или просто жить надоело? — пробормотал он, наблюдая за тем, как Джисон опирается рукой на спинку кровати, всё ещё тяжело дыша. Взгляд по-прежнему был диким. — Это ведь не мог быть твой план? Джисон вскинул подбородок, несмотря на пробивающую всё тело дрожь. — Я думал лишь о том, что ты истекаешь кровью точно так же, как и все остальные, — прошептал он, вытягивая руку перед собой. Взгляд на мгновение вспыхнул, когда он заметил порез, полученный в суматохе борьбы. — Выходит, все эти истории о тебе — ложь. Минхо почти содрогнулся от острого взгляда Джисона, скользнувшего по пятнам крови на его рубашке. — Не такой уж ты и непобедимый, принц Минхо? — Ты попытался убить меня в моей собственной постели, — фыркнул альфа, обеими руками сжав волосы у корней, чтобы хоть немного успокоиться. — В моём дворце, в окружении моей стражи, с моими родителями неподалёку и… Он скользнул взглядом по фигуре Джисона, который, откашлявшись в последний раз, выпрямился полностью. Руки до сих пор дрожали, а шёлковая сорочка, которая совсем недавно ниспадала его с плеча элегантной паутиной, теперь висела на нём тряпкой. —… этого было недостаточно, чтобы тебя образумить, да? Джисон рассмеялся, и Минхо не совсем понял, что послужило этому причиной. Возможно, то, что голос Минхо слегка дрожал. Возможно, то, что его собственная ладонь всё ещё кровоточила. Возможно, то, что их постель представляла собой скомканный хаос, чего и стоило ожидать от первой брачной ночи. — Есть вещи похуже смерти, — произнёс Джисон слишком уверенно, слишком грубо. — Уж поверь мне. В повисшей слишком надолго тишине Минхо наконец разглядел его. Отчаяние. Теперь оно жило во взгляде Джисона — или, может, жило всегда, но Минхо заметил его только сейчас. Его чёрные, широко раскрытые глаза, поглощали отблески свечей. Отчаяние прослеживалось в том, как его грудь слишком часто вздымалась под разорванным шёлком. В том, как дрожало его дыхание. В том, как он пытался напрячься, чтобы держать лицо. В том, как пытался подавить дрожь в раненой руке, пока кровь тихо сочилась между пальцев — он спрятал ладонь за спину в ту же секунду, как Минхо метнул на неё взгляд. Кинжал пульсировал в хватке. Минхо не мог до конца понять, почему. Сейчас он мог бы проявить великодушие. Мог бы склониться вплотную, к краю свежего укуса, и прошептать, что Джисон свободен. Что он может бежать из дворца без оглядки. Что Минхо закроет на всё глаза и позволит внешнему миру поглотить некогда прославленного принца Орелуна. Что его свобода будет существовать до тех пор, пока его тень вновь не коснётся королевства, подвластного Минхо. Или же — он мог проявить милосердие. Мог открыть дверь и рявкнуть на стражников, приказав схватить принца-предателя, окутанного шёлком, горем и кровью. Мог приказать обеспечить омеге безболезненную быструю смерть, ведь всё равно видел это желание в чужом взгляде. Но в груди билось что-то тёплое и странное. Его шея, укус и метка пульсировали чем-то необычным. Чем-то другим. Чем-то подсознательным и первобытным. Ни единая частичка Минхо не хотела избавиться от Джисона. Он задавался вопросом, чувствовал ли Джисон то же самое, подняв руку и скользнув пальцами по метке, которую Минхо оставил этим утром на глазах у двух королевств. Поэтому предпочёл быть жестоким. Он внимательно оглядел своего мужа — свою пару. Существо, которое Боги вплели в его жизнь кровью и клятвой. Оглядел румянец на чужих щеках. Дикий блеск в глазах. Испорченный шёлк на теле и кровь на ладони. — Я пошлю к тебе лекаря, он обработает раны, — наконец пробормотал Минхо, кивая на руку омеги и поднимая тёмные глаза к его лицу. — И увидимся утром. Джисон, казалось, готов был усмехнуться. Начать ругаться. Спорить. Но глаза Минхо опасно сверкнули, и слова застряли у омеги в горле. — Мёртвым ты не принесёшь мне никакой пользы, — тихо сказал Минхо. Он надеялся, что нащупал ту самую рану. — Точно так же, как и моя смерть, — продолжил он, отступая на шаг, — не вынет лезвие из сердца твоего отца. И надеялся, что посыпал на неё соль.

⚜︎

Молва начала разноситься уже на следующее утро. «Брак успешно скреплён… да с какой страстью». Минхо мог бы счесть это забавным, если бы не носил бинты под рубашкой у основания шеи. Если бы не округлившиеся глаза его матери, когда он сел за обеденный стол. Если бы не Чонин, который, похихикав, прошептал на ухо Сынмину что-то о том, что новоиспечённый супруг Минхо — та ещё кусачка. Он мог бы тихонько рассмеяться или отшутиться, если бы это и правда было так. Но его отец поднимал тосты за успешный союз, весело напевая себе под нос, что наследник уже не за горами. Минхо смотрел прямо перед собой, сидя за длинным столом, покрытым вишнёво-красной скатертью. Идеальная сервировка. Бокал вина. Завтрак, поданный на серебряной посуде. Он смотрел на висящую на стене картину, которая должна была быть перекрыта копной его тёмных волос. Смотрел на подлокотники его стула, на деревянную поверхность, на которой должны были лежать его запястья. Может, он бы немного поковырялся в еде и вежливо улыбнулся всем, кто с ним заговорит. Но Минхо лишь смотрел на пустое место, принадлежащее его мужу. Джисон не сбежал под покровом ночи, хотя Минхо не исключал возможности, что тот попытается. Минхо мельком услышал, о чём сплетничали слуги: принц Джисон вышел из супружеских покоев вскоре после восхода солнца. Он принял ванну. Ему обработали раны. Он был в порядке. Возможно, именно поэтому Минхо ощущал, как под пальцами натягиваются нити скатерти, когда сжимал ткань, словно надеясь разорвать её. Возможно, поэтому чувствовал, как зубы впиваются в язык, и, возможно, поэтому третья подряд шутка Чонина за завтраком — мол, Минхо завоевал намного больше, чем Орелун, — вдруг начала казаться непристойной. Настолько, что Минхо почти вздохнул от облегчения, услышав по левую сторону голос Сынмина и обычно раздражающую протяжную гнусавость в его голосе. — Оставлять еду нетронутой после брачной ночи — дурной тон, Ваше Королевское Высочество, — пробубнил тот где-то между мыслями Минхо о войне, битвах и кинжале, приставленном к его горлу прошлой ночью. — И вы привлекаете внимание со всех сторон. Проследив за его взглядом, Минхо наткнулся на любопытные взгляды родителей, издалека рассматривающих его полную тарелку. — Не явиться на первую трапезу после брачной ночи ещё хуже, разве нет? — отбился он, снова сжимая в пальцах скатерть. — Это неуважение. Сынмин задумчиво промычал, потягивая вино, словно воду. — Следы на вашем теле говорят о другом, — сказал он, вскинув брови. — Кажется, у вас была та ещё ночка. — Это мягко сказано, — процедил Минхо сквозь приоткрытые губы. — Где он сейчас? — В саду, — ответил Сынмин. — В комплекте со своим златовласым советником. «Два предателя», — почти вырвалось, прежде чем Минхо успел прийти в себя. — И не собираются к нам присоединиться? Сынмин протянул тихое «м-м…», которое говорило само за себя. — Невероятно, — снова проворчал Минхо. — Хотя нет, вообще-то… Вполне себе ожидаемо. Сынмин сделал большой глоток вина и повернулся к принцу. — Просветите-ка, Ваше Королевское Высочество, — промурлыкал он так мягко, что у Минхо почти пошла кровь из ушей. — Как так получилось, что вы овладели своим супругом, а потом, не прошло и нескольких часов, как он выказывает к вам неуважение? Он просто склонен к драматизму, или я что-то упускаю? Губы Минхо дрогнули, с них сорвалось что-то близкое к усмешке. Потому что, хоть он и понимал, что правда была отрезвляющей — хоть и знал, что она была неоспоримой, учитывая, как близко Минхо оказался к смерти этой ночью, — он мог лишь снова сжать в пальцах скатерть. Он знал, что это принесло бы облегчение, возможно, даже странное удовлетворение — повернись он к своему ближайшему советнику и расскажи всю правду. О том, что Джисон согласился выйти замуж за Минхо только лишь затем, чтобы подобраться ближе и пронзить его сердце. Что плевал он на брачные метки или клятву перед обоими королевствами, если это значило, что он увидит конец Минхо. Что он никогда не смотрел на этот брак ни как на отсрочку от наказания, ни как на милосердие. Он не видел в этом союзе проявление доброты и благородства Минхо. Он не видел ничего в человеке, которого называл своим мужем. Он видел просто сосуд для осуществления мести. Горячую кровь, которую он мог превратить в холодную. Минхо был для Джисона не больше и не меньше, чем просто средством. Но Минхо слишком хорошо знал Сынмина. Конечно, тот служил Минхо, но его преданность принцу меркла на фоне преданности королевству в целом. Надавив на метку, обжигающую шею, словно непристойное клеймо, Минхо невольно поджал губы. Кончики пальцев едва скользнули по следам от чужих зубов. В ту же секунду, как он коснулся брачной метки, что-то первобытное, волчье и тяжёлое предостерегло его от этого. От того, чтобы подвергнуть Джисона опасности. «Он покусился на мою жизнь», — ответил бы Минхо, если бы был хоть немного умнее. «Он никогда не будет здесь счастлив — никогда не будет видеть во мне свою пару», — мог бы продолжить он, ожидая, пока глаза советника медленно округлятся. Возможно, он бы увидел, как все кусочки паззла в чужой голове встают на свои места. Но в шее вновь запульсировало. Кончики пальцев почти горели, когда он снова провёл ими по метке. Поэтому он солгал снова. — Видимо, всё, чего он жаждет — это отсрочки, — ответил Минхо. — Отсрочки чего — зависит уже только от Джисона. — Поэтому выбирает своего златовласого советника, а не вас, его мужа? Минхо вдруг задался вопросом, откуда у Сынмина такой талант говорить не по делу. — Он — моя пара до последнего вздоха, — ответил Минхо, не зная, случится ли тот через шестьдесят лет, как он и планировал, или в этот же вечер, учитывая, что в его дворце пресмыкалось нечто настолько ядовитое. — И не твоим ли советом было дать ему время? Сынмин пожал плечами — мелодичное мурчание под нос снова заставило Минхо впиться ногтями в ладонь. — У времени есть забавная особенность — исцелять раны, — Сынмин выжидающе поднял бровь. — Но, как известно… если тянуть слишком долго, они могут и начать гноиться. Хоть Минхо и хотелось поспорить, сжать кулак, ударить им по столу и напомнить Сынмину его место, он лишь сжал губы. Ведь ему не нужен был ещё один враг, который бы сидел рядом, улыбался и клялся в верности. Минхо залпом выпил вино. Попытался не закатить глаза и пробубнил что-то о том, что Сынмин «слишком умён для своего же блага».

⚜︎

Одна трапеза казалась неуважительной царапиной на чистом холсте, который они вместе создали в тот момент, когда сказали друг другу «клянусь», но к третьей в сознании Минхо начали прокатываться образы крови, войны и наказаний. Вечером наследный принц вновь всматривался в ту же самую пустоту, но уже за ужином — праздник должен был продолжаться до конца недели, но Минхо уже начинал чувствовать привкус металла вместо вина. Джисон пропустил обед, передав извинения за плохое самочувствие из-за непогоды, а затем не явился и на ужин, оправдавшись чем-то в том же духе. «Лучше всего будет, если обо мне позаботится кто-то, кто хорошо со мной знаком», — слуга зачитал вслух записку, написанную рукой Джисона. — «Приношу свои глубочайшие извинения королю и королеве». Минхо предположил, что это был второй клинок, который Джисон прятал под одеждами. Унижение. Пожалуй, это было эффективно — ведь Минхо слышал перешёптывания сквозь звон бокалов и смех разгорающегося праздника. О том, что принц Минхо уже потерял контроль над сыном Безумного Короля. Что их союз был скорее проявлением тщеславия, чем настоящим союзом. Что прекрасный принц Джисон не испытывал никакого влечения к принцу Минхо… Что всё это было не более, чем формальностью. Минхо хотелось убить каждого, чей рот пускал слухи по дворцу. Ему хотелось отрубить этим певчим птичкам крылья, заткнув их щебет навсегда. Едва ли ему хотелось зацикливаться на мыслях о том, с каким видом поворачивался к нему отец. Вскидывая бровь. Сердито глядя на пустующее место. Затем вздыхая. Король никогда не был строг к Минхо — говорил, что это никогда и не было нужно. Минхо владел мечом, словно птица полётом, и даже несмотря на юный возраст, никто в роду Ли даже не приблизился к тому, чтобы достигнуть высот, которые покорил наследный принц. Но ему это не нравилось. Не нравилось видеть разочарование. Ему не нравилось то, как долго смотрела на него мать. Как Сынмин был уместно, но непривычно тих — хотя его молчание часто означало тысячу слишком громких мыслей, чтобы их озвучить. Ему не нравилось то, как быстро Чонин переключился с шуточек по поводу брачной церемонии на «э-эм» и «ну-у», стоило кому-то упомянуть в разговорах отсутствие Джисона. Ему не нравился этот металлический привкус во рту. Не нравилось то, что спокойнее было держать руки под бёдрами, сидя за обеденным столом — весь он боялся до покраснения впиться ногтями в ладони. Минхо не нравилось то, что, извинившись и исчезнув с праздника, чтобы направиться в супружеские покои, где слуги почти всё утро отмывали кровь с каменного пола, он встретился с чем-то гораздо худшим, чем нож у горла. Кровать была пуста. Не было мягких ноток ванили — ничего столь же пронизывающего, как аромат вишни, который он до сих пор чувствовал где-то в горле. Его встретили лишь чистые простыни и те же самые чёртовы лепестки, разбросанные по шёлку — слуги будто насмехались над ним. Потому что в этот раз он был готов. В конце концов, он надел кожаную тунику под рубашку, ведь полагал, что какая-никакая броня безусловно необходима, когда ложишься спать с человеком, которому поклялся жизнью. Его не волновало ни то, что он мог упариться в этой одежде, ни удивлённые взгляды слуг, которые готовили его ко сну. Он гортанно зарычал в момент, когда понял, что даже банная комната, примыкающая к спальне, не скрывала его мужа — со всеми там его кинжалами. — Где он? — рявкнул Минхо на первого попавшегося стражника, который, не задавая лишних вопросов, тут же вскинул руку в сторону покоев Феликса, находящихся где-то в западном крыле. Минхо ни перед кем не останавливался. Он не сбавлял шаг, когда его плечи задевали чужие в коридорах, освещённых лишь свечами. Не остановился, когда откуда-то со стороны кухонь раздался громкий прерывистый смех. Не усмехнулся с презрением, увидев, как какой-то пьяный гуляка опустошил желудок на каменный пол прямо посреди празднования. Не обращал внимания на слуг, что низко кланялись, возникая на его пути. Минхо не оборачивался. Чем дальше он шёл, тем сильнее сужался коридор. Факелы горели всё слабее, воздух становился всё холоднее. К тому моменту, когда он добрался до западного крыла, пульс уже не казался биением сердца — лишь вибрирующей дрожью, пронизывающей каждую клеточку его существа. Покои Феликса находились в конце коридора, и Минхо упивался мыслью о том, чтобы превратить их в одиночную камеру ещё до того, как солнце взойдёт в следующий раз. Разочарование и унижение уже не выбивали его из колеи. Напротив — помогали сосредоточиться. За веками давило, тяжесть сковывала грудь так сильно, что казалось, будто Минхо вот-вот расколется изнутри, если не выместит злость в ближайшую секунду. Он занёс кулак над деревянной дверью. Даже если знал, что за этим куском древесины его уже могло поджидать лезвие кинжала. Даже если принимал — или даже приглашал — мысль о том, что за этой дверью мог стоять человек, который на этот раз заберёт его жизнь. Но, чем дольше Минхо стоял у двери… тем сильнее пульсировала нижняя часть его шеи. Это было не дыхание, затаившееся где-то в груди. Не покалывание на губах от всех слов, которые ему нетерпелось выкрикнуть. Это была метка, которой его наградил Джисон — она содрогалась от резкой пульсирующей боли, которая выбила воздух у Минхо из лёгких и заставила руку зависнуть в воздухе. Боль сводила с ума настолько, что Минхо бултыхался где-то между жаждой насилия и сдержанностью, так и не решаясь постучать в дверь. А затем услышал его. Звук — достаточно тихий, чтобы остаться лишь в четырёх стенах, укрывающих его мужа. Всхлип. Шмыгающий нос. Дрожащий выдох, который Минхо едва уловил за собственным пульсом, колотящимся где-то между ушами. — Это… чёртова тюрьма, — прошептал голос по ту сторону. Он казался абсолютно незнакомым — Минхо едва смог понять, что он принадлежал Джисону, истекающему кровью сквозь стены. — Каждая секунда здесь. В его голосе не было яда. Он не был резким. Он был настолько слабым, что шею Минхо полоснуло болью снова, и что-то вмиг скрутило живот. — И сбежать я тоже не могу, — выдохнул Джисон. — Ты же знаешь, я не смогу- — Тебе нужно попробовать ещё раз, — перебил Феликс. Его голос казался глубже, чем Минхо когда-либо слышал. — Ты не можешь вот так сдаться, Джи. — Это невозможно, — пробубнили в ответ. Вновь стало тихо. Послышался ещё один всхлип. Какой-то шорох. Кулак Минхо ослаб, пальцы разжались один за другим. Костяшки лишь чиркнули по дереву вместо того, чтобы ударить. Холод двери укусил кожу. Странная невиданная дрожь пробежала по всему телу, когда он услышал ещё один хриплый вздох. Шёпот, полный боли. Оковы чего-то пустого и невыносимо печального медленно сдавили грудь там, где мгновение назад бушевала ярость. Это было странно. Обычно Минхо не терпел чужих слёз. Он не терпел истерик и тех, кто осмеливался ему перечить. Но каждый последующий звук… каждое слово сочувствия, прошёптанного Феликсом в тихом «всё будет хорошо» и «поспи немного, Джи» почему-то не вызывало раздражения. Казалось, будто рёбра пульсировали в такт каждому всхлипу, доносившемуся из-за закрытой двери. Странная, неизведанная боль ползла по позвоночнику и вонзалась в основание шеи. Она разрывала так сильно, что Минхо, отшатнувшись, сделал шаг назад. Затем ещё один. Ещё и ещё — пока не протиснулся мимо стражников и не направился в свою комнату. Не для того, чтобы пожаловаться на жизнь или поплакать самому. Не для того, чтобы уничтожить каждый чёртов символ их союза и снять с пальца кольцо, обещающее вечность. Напротив — вернувшись в покои и взглянув на кровать, оставленную его суженым, что предпочёл прятаться где-то в недрах дворца, Минхо не был зол. Не был опечален. Он был твёрдо намерен принять всю ту боль, что пульсировала в его шее и эхом отзывалась в шее Джисона.

⚜︎

Минхо не видел свою пару три дня. До тех пор, пока король и королева Сольмариса не поднялись на борт военного корабля со всеми возможными опасениями мира, тянущимися за ними, словно скомканный шёлк. Минхо постарался не скривиться, когда его мать нахмурилась и пробормотала, что ему непременно нужно взять под контроль своего омегу. Постарался не фыркнуть от раздражения, когда отец высокомерно задрал нос, покачал головой и вздохнул, сказав, что с правлением Минхо пришло полное поражение Орелуна. Потому что с той ночи, когда у Минхо перед глазами фрагментами пролетела вся жизнь, всё словно превратилось в день сурка. Джисон то подхватил кишечную инфекцию, то захворал от погоды, то не хотел обременять королевскую чету своим усталым видом. И Минхо давно бы пришёл в ярость, если бы не чувствовал ту щемящую боль каждый раз, когда касался головой подушки. Словно тонкая привязанная нить тянулась от его шеи сквозь камень, воздуховоды и тени дворца — прямо к тому месту, где прятался Джисон. Вместе с ней приходила печаль. Клешни меланхолии сковывали горло в ту же секунду, когда луна касалась середины неба. Он знал, что Джисон тоже это чувствовал. Не помогало и то, что Сынмин был слишком тихим. Чонин — слишком громким. На третью бессонную ночь Минхо решил, что с него хватит. Ведь это был первый день его настоящего правления. Точнее, их правления. Вместе. Как пары. Он решил начать с подарка. С призыва. С чего угодно — лишь бы только вытащить Джисона из постели. Воплотилось это тем, что он буквально завалил западную гостиную дарами — ведь Минхо никогда не делал ничего в полсилы. Драгоценности были разложены в подавляющем изобилии — с каждой поверхности поблёскивали золото и серебро, драгоценные камни были рассыпаны по выстланным бархатом подносам, словно добыча, вырванная прямо из сокровищницы. За ними последовала изысканная одежда — развешанная на стойках и тщательно отобранная слугами-стилистами. Шёлк, лён и бархат струились бесконечными слоями, ведь Минхо знал, что Джисон был бы прекрасен в чём угодно. А потом пошли в ход цветы. Наверное, слишком много цветов. Настолько много, что Чонин чихнул в тот же момент, когда зашёл в гостиную, чтобы взглянуть лично. Пионы разливались розовым цветом по каждой столешнице и подоконникам. Кроваво-красные розы вились по перилам и оконным рамам. Тюльпаны свисали с ваз, изготовленных специально для Джисона — белый фарфор, расписанный алым и золотым. Воздух казался сладким. Удушающе сладким. Минхо стоял в центре всего этого, будто генерал, осматривающий поле боя, — что, как он полагал, было недалеко от правды. Но в каком-то смысле это было даже приятно. Дворцу в любом случае не помешало бы придать немного жизни. И хотя всё, что Минхо знал о своём муже, было связано с насилием, кровью и лезвием кинжала, он всё же помнил песни, гулявшие по землям ещё задолго до того, как он завоевал это королевство. О том, что принц Джисон любил всё красивое. Что он часто сидел под солнцем до тех пор, пока его нос не целовал розоватый румянец. Что однажды он сплёл из ромашек бусы, и что его отец часто присылал драгоценности из дальних земель, лишь бы его порадовать. — Неплохо, правда? — тихо спросил Минхо, кивая в сторону слуги, что наносил финальные штрихи на композицию из космеи у кушетки. — Ему… ему понравится? Сынмин ответил не сразу — поначалу молча стоял перед всем этим роскошеством, пока оседающая пыльца ложилась на тёмный изгиб его плеча. Лишь когда Минхо вскинул бровь, он смахнул её двумя пальцами с равнодушным видом. — Принц Джисон ссылался на болезни, — фыркнул он, оглядывая комнату. — Будем надеяться, что среди них нет аллергии. — О чём ты? — усмехнулся альфа. — Все принцы любят цветы. — А по-моему идеально, — вмешался Чонин, легонько толкнув Минхо в бок. — Хотя, думаю, он больше обрадуется этому. Он с ухмылкой склонился над открытым футляром, расположившимся среди цветов. В тёмном бархате покоилось ожерелье. Крупный, беззастенчиво роскошный сапфир в серебряной оправе. Сапфир династии Хан. Компромисс, если вы спросите Минхо. Джисон был обязан одеваться в его цвета, но не было ничего зазорного в том, чтобы носить фамильные драгоценности. — Отлично, — кивнул Минхо, улыбаясь уголком губ. — Нельзя же вечно иметь под боком больного супруга, верно? На пороге появился слуга, тут же поклонившийся ему. — Ваше Королевское Высочество, принц Джисон направляется в гостиную. Минхо смог лишь кивнуть, стараясь скрыть, как руки напряглись вдоль боков. Он не до конца понимал, почему в груди сжалось от этих слов. Не понимал, боялся ли он, что очередная встреча закончится потоком крови, клинками или унижением. Поморщившись от воспоминаний, Минхо поправил на себе белую рубашку. Провёл рукой по тёмным волосам. Неосознанно выпрямился, расправив плечи. Мысленно отрепетировал слова, которые должен был произнести. Затем мельком бросил взгляд на Чонина и Сынмина в молчаливом приказе отступить на шаг назад. Двери распахнулись, и Джисон вошёл в гостиную, ведя с кем-то диалог. Голос, пронизанный раздражением и чем-то воздушным, донёсся раньше, чем показался он сам. Рядом с ним шёл Феликс — как и всегда, будто привязанный. Они тихо бормотали себе под нос что-то, что Минхо едва мог расслышать. Взгляды были преданно устремлены друг на друга, будто ничего вокруг них не существовало. Джисон был облачён в траурный чёрный, настолько глубокий, что тот поглощал свет — развевающийся на груди шёлк был аккуратно заправлен в тёмные брюки, на талии затянут кожаный пояс. Ткань шевелилась вместе с ним, будто была живой. А затем — его запах. Он обрушился на Минхо лавиной. Ваниль, обжигающая жаром. Цветущая вишня — слишком спелая. Что-то резкое в нижних нотах, словно дождь перед бурей или сталь. Запах хлынул меж губ Минхо мгновенно и навязчиво, будто все три дня только и ждал этого момента. Поначалу Джисон не обратил внимания на комнату. Едва ли поднял взгляд. Едва ли ему было до неё дело. А затем он вдруг поморщился. — Что это, чёрт возьми, за запах? — пробормотал он, сморщив нос, и наконец поднял взгляд, заметив Минхо. В этот момент вся комната замерла. Даже Феликс вдруг встал, как вкопанный, когда ногти Минхо впились в ладонь. Возможно, в нём заиграло что-то первобытное. Возможно, это был закон природы. Увидеть Джисона снова было сродни тому, чтобы впервые увидеть земли после недель странствия в море. Это как увидеть пруд среди пустыни. Как сделать вдох после нескольких минут, проведённых под водой. Взгляд Джисона вмиг стал острым, и лёгкая искристая улыбка исказилась чем-то близким к ненависти, когда он окинул Минхо взглядом с ног до головы. — Это ещё что такое? — резко спросил он, бросив взгляд на слугу. — Вы сказали, что министр торговли желал срочно со мной поговорить. — Невинная уловка, — быстро вклинился Минхо, когда слуга растерянно приоткрыл рот, чтобы ответить. — Позвольте принести свои извинения, принц Джисон, но мы предположили, что это единственный способ выманить вас из покоев. Джисон лишь молча смотрел на него. Взгляд не был ни удивлённым, ни восторженным. Возможно, ненависть вспыхнула жаром и яростью в его ноздрях. Челюсти сжались, аромат свежесрезанных цветов в комнате вмиг сгустился. И, возможно, это было частью стратегии — то, что Чонин и Сынмин остались стоять прямо за Минхо. Что стража выстроилась у дверей в безмолвном неподвижном карауле. Так Минхо впервые не нужны были доспехи, чтобы встретиться со своим суженым. Повисла тишина. Настолько долгая, что Минхо с болезненной ясностью видел, как грудь Джисона под чёрным траурным одеянием вздымалась от дыхания. Как едва шелохнулся стоящий рядом Феликс. Как замерли даже слуги, стоящие вдоль стен. Так что он заговорил снова. — Как ваше здоровье? — продолжил он, едва заметно изогнув губы в улыбке, которая могла выглядеть дружелюбно. — Я и мои придворные волновались. Мы хотели узнать, чувствуете ли вы себя лучше. Джисон прищурился, глядя на Минхо так, будто тот отрастил вторую голову. Его глаза метнулись к Сынмину. К Чонину. А затем к Феликсу, который приподнял бровь в молчаливом нечитаемом вопросе. Минхо почти ощущал, как под языком Джисона скапливается яд. Как на губах назревают слова, которые, как он был уверен, вот-вот сорвутся с губ. Слова, которые вспорят раны. Которые унизят Минхо, обнажат заполненную комнату до последнего угла. Но Джисон лишь выпрямился, вскинув подбородок, и пожал одним плечом, будто ответить для него было не более, чем лёгким неудобством. — Со мной всё прекрасно, — холодно произнёс он. — Но… зачем я здесь, если не за тем, чтобы поговорить с министром? Минхо указал широким жестом на драгоценности, бархат и обилие пёстрых цветов. — Мне подумалось, что, возможно, это скрасит ваш день, — сказал он, чуть улыбнувшись. — Всё здесь сейчас для вас. Скептицизм сидел на Джисоне как вторая кожа, Минхо это знал. Он с ледяной уверенностью понимал: если бы в зале не было зрителей в виде стражи, Феликса, придворных, Джисон уже рванул бы вперёд, чтобы в мгновение ока втянуть своего супруга в вихрь крови и лезвий на мраморном полу. Но вместо этого омега лишь сделал шаг вперёд, затем ещё. Остановился в тот момент, когда улыбка Минхо начала граничить с воодушевлённой — а затем медленно и размеренно оглядел комнату со всех сторон. Его глаза скользнули по пионам, розам и тюльпанам. Прошлись по драгоценностям в бархатных коробках. По шарфам, сотканным специально для него. По камням, которые Минхо представлял на его груди. Джисон закусил губу и коротко промычал. — Их сорвали в саду, — наконец заговорил он, поворачиваясь к мужу, который внимательно наблюдал за ним. — Не так ли? — Верно, — кивнул Минхо. — Они идеально свежи, их сорвали этим же утром. Смешок вышел резким. — Эти розы, — Джисон медленно повернулся к нему, и его тёмные глаза вспыхнули чем-то неясным. — Последние в этом году. Дым от ваших костров загубил большую часть их корней. Их нужно было пересадить в свежую почву. Минхо раскрыл губы, чтобы ответить, но Джисон продолжил: — Вы уничтожили сад роз, который рос здесь сотню лет, принц Минхо, — сказал он бесстрастно и жестоко, ни на секунду не смягчив взгляд. — И ради чего? Чтобы скрасить мой день? По затылку Минхо пополз жар. Кончики ушей вмиг залились красным. — Ну… — сказал он, немного подумав. — Мы ведь можем посадить новые кусты... Не так ли? Взгляд Минхо метнулся к Сынмину, и неловкая улыбка советника тут же дрогнула. Тот лишь быстро закивал в сторону Джисона. — Но они уже не будут такими же, верно? — продолжил Джисон. — Последние из тех роз сейчас здесь... медленно увядают в вазах, выставленных на солнечный свет. Омега склонился к ближайшей вазе с красно-золотой росписью. Втянул носом воздух и повернулся к Минхо с тем же самым презрением. — Я даже сейчас чувствую запах пепла и дыма, что пропитывал их с тех пор, как вы вторглись во дворец, — пробормотал он так безразлично, будто говорил о погоде. — И, полагаю, это и есть доказательство — тому, что вы без зазрения совести можете вырвать с корнем то, что развивалось веками, и ожидать… благодарности. Ведь всё, что от этого осталось, по-прежнему красиво. Каждое слово било, словно оскорбление, обёрнутое в шёлк. Верхняя губа Минхо дёрнулась, прежде чем он успел произнести слова, которые, как он знал, не выйдет забрать назад. — В… в любом случае, — он прокашлялся, потирая шею там, где волнами разливался жар. Полный отчаяния взгляд метнулся к ближайшему столу с сапфировым ожерельем. — Примите хотя бы это. Джисон склонил голову, задумчиво взглянув на мерцающий драгоценный камень. — Мне не интересны украшения, принц Минхо, — произнёс он с таким безразличием, будто это было очевидно. — Не интересны украшения? — Нет, — хмыкнул Джисон, а затем повернулся к своему советнику. Тот, закусив губу, едва сдерживал улыбку, которую Минхо вмиг захотелось стереть с его лица. — Ликс, может быть тебе приглянётся эта вещичка? Боюсь, она не в моем вкусе. Минхо почти почувствовал, как фантомная серебряная застёжка впилась ему в пальцы. — Эти подарки не для вашего советника, принц Джисон, — пробормотал он сквозь тяжёлое дыхание, взглянув на блондина, который уже должен был стоять на коленях и молить о прощении за то, каким змеем-предателем являлся. — Они для вас. Джисон лишь пожал плечами, облизнув нижнюю губу. — Тогда... прошу простить, — фыркнул он, и Минхо уже не был уверен, то ли это алый туман застилает ему зрение, то ли унижение сочится кровью из его глаз. — Если у меня больше нет причин здесь находиться, позвольте откланяться, принц Минхо. — Нет, — прошипел он в ответ слишком резко, слишком внезапно. — Я всё утро провёл за тем, чтобы украсить эту комнату для вас. Вы примете все подарки как свои, и вы не сбежите обратно в свои покои- Минхо осёкся в тот самый миг, когда Сынмин прочистил горло с мучительно говорящим видом. — То есть… — он неловко кашлянул и прикрыл кулаком рот, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Вы правы. Мне стоило подумать лучше. Минхо глубоко вздохнул, ненавидя свои покрасневшие уши и ненавидя выражение лица Джисона, который бросил на них взгляд. Ненавидя то, что омега лишь склонил голову вбок, и то, что на его лице не было ни единого намёка на слёзы — которые, как Минхо знал, тот проливал каждый раз, когда восходила луна. — Вас не интересуют украшения и свежесрезанные розы, — кивнул Минхо, и его голос смягчился. — Что ж, это мой промах. Но теперь, когда вы — моя пара, я считаю уместным узнать, что вам нравится. Будь то дорогие одежды или вышивка. Может, вы любите музыку? Я… я сейчас же приглашу менестрелей- — Мне нравятся мои покои, принц Минхо, — грубо перебил Джисон, поджав губы. — И вы вытащили меня из них без всякой надобности. Сначала Минхо почувствовал его в костяшках — острый, колющий треск сдерживания. Затем прямо под рёбрами, где дыхание сбилось и отказывалось выровняться вновь. И, Боже, разум Минхо вмиг заполонила кровь. Кровь, война, месть и каждый инстинкт, который высек из него победителя. Каждый урок, усвоенный в грязи. Каждый удар, нанесённый на поле боя. Каждый истошный вопль, который он умертвил сталью. Ничто из этого не могло вывести его из себя так, как надменное лицо Джисона — едва заметная ухмылка, тронувшая мягкие розовые губы, поблёскивающие чем-то глянцевым. Он стерпел от Джисона унижение, нож и насмешки. Но вот смириться с ними… Минхо легко зарубил одну эту мысль на корню. Он вздохнул. Расправил плечи. Сделал глубокий вдох, осознанно и обдуманно решив, что ответить грубостью на грубость было единственным выходом. — Тогда вы составите мне компанию на прогулке по территории дворца, — сказал Минхо, коротко кивнув. — Погода нынче прекрасная, и я в любом случае хотел обсудить с вами многие вещи, касающиеся нашего совместного правления. Джисон фыркнул, будто Минхо, сам того не поняв, смешно пошутил. — Я бы предпочёл не- — Это был не вопрос, принц Джисон, — протянул Минхо нежным голосом, в котором мелькнули острые, словно лезвие, стальные нотки. Он вскинул руку и щёлкнул пальцами. Чонин тут же сделал шаг вперёд. — Капитан, — приказал Минхо, не отводя взгляда от Джисона. — Пожалуйста, проводите Феликса в зал стратегического планирования. Джисон моргнул. — Ч-что… — Сейчас самое время познакомить наших советников, — продолжил Минхо, шагнув вперёд, отчего Джисон замер на месте. — Кажется, ваш советник частенько нашёптывает вам на ухо невесть что, не так ли? — тихонько усмехнулся он, наслаждаясь тем, как поджались губы омеги. — Уверен, Сынмин будет рад услышать, что же Феликс говорил вам всё это время. Маска уверенности треснула, и Джисон мгновенно нахмурился — реакция была слишком молниеносной, чтобы её скрыть. Его губы приоткрылись, но Чонин был быстрее — шагнул вперёд и осторожно, но крепко взял Феликса под руку, не давая ему ни секунды на возражения. — Ты-… — Пойдёмте, — перебил его Минхо, прежде чем повернуться к Чонину — всё ещё держащему блондина за предплечье, — а затем снова к своему мужу, едва не закипающему от ярости. — Вы же не хотите заставлять своего советника ждать слишком долго, верно? Когда Джисон потупил взгляд, проглотив весь яд, который готов был выплюнуть в сторону Минхо, альфа позволил себе ухмыльнуться. Ведь впервые со дня свадьбы ветра, кажется, сменили направление, подув в его сторону.

⚜︎

Минхо недоумевал, почему птички пели что-то о мягкости принца, стоящего рядом с ним. Глядя на человека, сложившего перед собой руки, вскинувшего подбородок, и сузившего глаза, сверкающие на солнце, словно искорки тьмы, он никак не мог этого постичь. Принц Джисон источал энергию текущей реки — с грацией человека, благословлённого небесами. Принц Джисон тянулся к своему народу нежными ладонями — с щедростью божества. Принц Джисон носил звёзды и луну, словно вторую кожу — с нежностью солнечного луча. Конечно же он понимал, из чего родилась каждая песнь, воспевающая красоту омеги. Ведь несмотря на фантомную боль в ране, скрытой под повязкой на груди, и несмотря на то, как часто он оглядывался через плечо, убеждаясь, что страж всё ещё наблюдает — на случай, если Джисон снова что-то выкинет, — Минхо и сам считал его красивым. Красивым настолько, что почти мог ощутить вкус ягод на чужих губах, когда Джисон продолжал прикусывать их, словно сдерживая слова. Красивым настолько, что не мог разглядеть ни одного изъяна на его коже, даже если Джисон и не смотрел в его сторону. Красивым настолько, что дыхание застревало где-то посреди мягкой глубины горла — хотя наследный принц знал, что молчание принесёт больше вреда, чем любые слова. И, возможно, Минхо решил поступить благородно. Зная, что хоть за ними и плёлся стражник, им вовсе не нужно было изображать единство, когда вокруг не было ничего кроме изгородей из зелёной патины и гортензий, уютно спрятавшихся среди листьев. Не было любопытных глаз, не было людей с политическим весом, которые могли бы увидеть презрение Джисона, раздражение Минхо, и решить, что их брак, как и совместное правление, был обречен на провал. В тишине слышался хруст гравийной дорожки и стрекот цикад. Минхо посмотрел вниз, на белую повязку, до сих пор туго обмотанную вокруг чужой ладони. — Зажило? — спросил он в тишине, не ожидая многого в ответ. Почувствовав чужой взгляд, Джисон тут же спрятал руки в карманы и тихо фыркнул. — Мои бинты заменили этим утром, — продолжил наследный принц. — Вы наградили меня приличным шрамом — могу лишь надеяться, что ваш заживает лучше. Джисон не ответил словами, и Минхо начал задаваться вопросом, нужны ли ему вообще слоги и буквы, чтобы выражать свои мысли. Язык, уткнувшийся в щёку, говорил о том, что Джисон хотел оставить на нём больше, чем просто шрам, а закатившиеся глаза жалели о том, насколько неудачной была попытка. — Хотя, бывало и хуже. Гораздо хуже, на самом-то деле, — протянул Минхо, когда они свернули на дорожку, затемнённую вязами. — Если это как-то вас утешит. Джисон мельком бросил на него взгляд. — Пытаетесь напроситься на любезности, принц Минхо? — спросил он. — Мы гуляем, разговариваем о ваших шрамах, полученных в бою. Я смущённо хлопаю ресницами и называю вас героем. Так вы это представляете? Ногти вновь впились в ладонь Минхо. — Возможно, — улыбнулся он. — Хоть я и не ожидаю пылких чувств в свете последних событий, я хотя бы могу надеяться на ваше восхищение, принц Джисон. И, по-видимому, это прозвучало смешно — потому что Джисон откровенно расхохотался. Его улыбка была настолько яркой, что Минхо был уверен: её увидит любой, кто выглянет в окна дворца. — Это даже впечатляет, — покачал он головой. — Следующая любезность, которую я собирался предложить вам, касалась того, правдивы ли слухи. Что в бою вы лишь стоите и командуете армией в своих начищенных сверкающих доспехах. Но мои сомнения развеялись сами собой — вы говорите так, будто частенько получали травмы головы. — Что?! — Минхо обернулся слишком резко и почти выругался, ведь его поспешность, казалось, позабавила супруга, который на это лишь фыркнул. — У меня нет никаких травм головы, я не- — Боже, какой наивный, — пробормотал Джисон быстрее, чем Минхо успел осознать. — Как ребёнок. Губы Минхо разомкнулись, готовые ударить в ответ чем-то хлёстким и остроумным. Чем-то, что ранило бы Джисона. Чем-то, что подловило бы его на собственных словах. Но в момент, когда Джисон выгнул бровь, словно солдат, ожидающий стрелу за железным щитом, те вновь сомкнулись обратно. Он тихо цокнул языком. Покачал головой и прочистил горло. «Не груби» — советовал Сынмин перед тем, как они отправились в сады. «Только спокойствие». Спокойствие… Что ж, Минхо мог быть спокойным. Он вновь оглянулся через плечо — просто чтобы убедиться, что страж всё ещё следовал за ними. — Мои родители уехали этим утром, — голос Минхо снова стал царственным, расслабленным. — Полагаю, с этого дня мы с вами владеем всеми здешними землями — от самой высокой башни до самого далёкого горизонта. Слова повисли в воздухе, пока они направлялись сквозь извилистые живые изгороди к пруду. — Вы думали о нашем правлении во время своего затворничества? Джисон смерил его тёмным равнодушным взглядом. — О нашем правлении, — холодно ответил он, — или о вашем, принц Минхо? — Просто Минхо, — фыркнул наследный принц, неосознанно вскинув руку. Золотое кольцо на пальце поймало отблески солнечного света. — Помнишь? Джисон лишь поджал губы, бросив на него взгляд магистрата, вынесшего приговор ещё задолго до того, как обвиняемый успел открыть рот. — Мы будем править вместе, — повторил Минхо, ничуть не смутившись. — Не знаю насчёт ваших традиций, но в Сольмарисе супруг короля наделён такой же законодательной и судебной властью, что и он сам. — Какое славное, щедрое королевство, — хмыкнул Джисон. — Именно так, — согласился Минхо, довольно кивнув. — Поэтому, следуя примеру моего отца, нам следует вместе определить курс развития и наилучшее направление действий. — О, какая замечательная идея, — снова отозвался Джисон до странного приторным голосом. — Верно, — Минхо тихо прокашлялся. — Теперь… есть ли что-нибудь, что заслуживает отдельного внимания? Сынмин сказал, что хоть жители, кажется, и привыкают к нашей власти, было бы разумно продолжить некоторые традиции Орелуна: ежемесячный турнир, бал в конце сезона, праздник урожая… Он перечислял события так же тщательно, как и до этого Сынмин — будучи уверенным, что молчание Джисона скорее говорит о том, что он слушает, нежели о пренебрежении. — И хотя я считаю, что эти традиции важно соблюсти, — продолжил наследный принц, — есть и некоторые обычаи Сольмариса, которые, как мне кажется, тоже могли бы принести пользу этому королевству — особенно, учитывая, насколько близко оно находится к морю. — Расскажите же, — голос Джисона вдруг оживился энтузиазмом, граничившим с нетерпением. — Мне безумно интересно узнать. Минхо снова открыл рот, готовый поведать о празднике солнцестояния, наполовину продуманной идее Сынмина о рынке на берегу моря, и… Замер. Потому что в этот момент взглянул на супруга и увидел их. Глаза Джисона, что светились озорством — острые, проницательные и язвительные. Уголок его губ, изогнувшийся вверх, словно Минхо был не более чем его личным придворным шутом, послушно расхаживающим рядом с ним по саду. Так что Минхо закрыл рот обратно. Закатил глаза. И устремил взгляд перед собой, на извилистые живые изгороди, журчащие пруды и мраморные фонтаны, ослепительно ярко сверкающие на солнце. — Странно, — пробубнил он. — Иногда мне кажется, что ты наслаждаешься только моими унижениями. Я видел подобную радость на твоём лице лишь однажды — если мне не изменяет память, в момент, когда ты приставил лезвие к моему горлу. — М-м, — протянул Джисон. — Да, полагаю, это был радостный миг. — Вот, значит, что приносит тебе удовольствие? — напряжённо продолжил Минхо. — Называть меня ребёнком, когда сам прячешься от своих обязанностей? Когда ухмыляешься перед моими придворными? Когда отказываешься идти хоть немного навстречу? — Поверьте, я найду свою радость снова, — ничуть не смутившись, усмехнулся Джисон. — Возможно, на этот раз не с помощью кинжала. Возможно, другими, менее заметными способами, — он вдруг замолчал, медленно переводя пристальный взгляд на мужа. — Вы ведь любите вино, не так ли? Минхо сглотнул. Рука рефлекторно взлетела к горлу, пальцы потёрли фантомный ожог, бурлящий внутри. — Ты только и делаешь, что делаешь своё пребывание здесь невыносимым, — тихо и с предупреждением произнёс Минхо. — Позволь напомнить — я предлагаю даже больше власти, чем у тебя было при правлении отца. — Мне не нужна власть. Минхо, моргнув, замер. — Тогда чего ты хочешь? Джисон пожал плечами и тихонько фыркнул — невесомо, словно ветерок зашелестел в листьях. — Вы знаете, чего я хочу, принц Минхо. Спустя пару секунд осознания Минхо снова почувствовал его — фантомный яд, тёплый и коварный, медленно стекающий по горлу. — Просто Минхо, — невольно проворчал он, ненавидя то удовлетворение, в котором изогнулись вишнёвые губы Джисона. — Ты будешь звать меня Минхо. — Я буду звать вас так, как вы заслуживаете, Трусливый Принц, — Джисон вскинул подбородок, и Минхо сжал руки в кулаки, прежде чем ярость успела разрастись в нём плющом. — Смею напомнить, на меня у вас нет никаких прав. — Вот как, — Минхо не сдержал тихого ядовитого смешка. — Никаких прав? Его взгляд скользнул по шее Джисона, едва скрытой под чёрными траурными одеждами. Зацепил розовый, затянутый шрамом отпечаток собственных зубов. От одного его вида в животе сгустился жгучий трепет. Именно эта метка стала причиной, по которой Минхо не мог просто махнуть на всё рукой. По которой он не отправил этого змея-предателя в какое-нибудь королевство, которое бы предоставило ему убежище. По которой решил, что было бы разумно усыпать гостиную таким количеством роз, что их пыльца наверняка впиталась во все стены. Эта метка стала причиной, по которой он решил ответить жестокостью. Возможно, впервые за свои двадцать семь лет. — Тогда тебя бы позабавило то, что рассказал мне мой советник, — продолжил он, надеясь увидеть, как ухмылка исчезнет с уст его мужа в мгновение ока. — Об укусе, которым мы обменялись. Об эмпатии. О том, что эта связь скрепляет не плоть, а чувства, — он тихо выдохнул через нос. — Естественно, поначалу я отмахнулся от этой мысли. Мой советник хоть и до ужаса умный, но иногда бывает слишком суеверным. Он поднял взгляд, встречаясь с презрением в глазах напротив. — Но вот что странно, — ухмыльнулся альфа. — Почему же я ощущаю его так явно — такой поздней ночью? Джисон молчал. Он не казался ни спокойным, ни напряжённым. Минхо поднёс кончики пальцев к собственной шее — к отпечатку чужих зубов. — Твоё отчаяние, — закончил он и увидел трещину на чужой маске. Такую мимолётную, что её никто бы не заметил. Никто, кроме Минхо. Челюсть Джисона сжалась, а взгляд взметнулся — но не к глазам альфы, а к дорожке перед ними, будто камень как-то мог помочь ему скрыться из виду. «Вот оно», — осознал Минхо. Усмешка тут же стёрлась с лица омеги. — Нелепица какая-то, правда? — добавил он, отмахиваясь от этой мысли, будто в ней не было и доли здравого смысла. — Лишиться сна из-за чувств, которые даже не мои, а твои. Плечи Джисона замерли, чуть приподнявшись — ровно настолько, чтобы выдать напряжение, сгустившее воздух вокруг них. Он сглотнул — Минхо это заметил, — а затем фыркнул, будто нашёл в чужих словах нечто забавное. — Ты- — Тебе не спрятаться от меня, Джисон, — перебил Минхо, прежде чем принц успел нанести ему ещё один шрам. — И если ты не примешь моё предложение о власти, тогда я воспользуюсь своей. Взгляд Джисона метнулся вверх, губы едва заметно дрогнули. — Вечером ты будешь ждать меня в моих покоях, — медленно прошептал Минхо голосом, не терпящим возражений. — Можешь пропустить обед, можешь рыдать, кричать и жаловаться своему златовласому советнику хоть весь день, но вечером ты будешь моим. Желваки омеги напряглись, кадык резко дёрнулся под медовой кожей. — Никаких прав, — рассмеялся Минхо, прикусив нижнюю губу и обведя взглядом каждую застывшую черту на лице, о котором слагали песни. — Надеюсь, позже ты позабавишь меня так же, как и сейчас, принц Джисон.