суд.

Раскалывалась голова. Сейчас хорошо было бы проглотить баночку обезболивающих - как это происходило с капитаном, стоило ему начать беспомощно скулить. Раз уж им удавалось затупить боль в его изувеченном теле, значит, они точно могли бы и утолить ноющий спазм в районе височной доли справа. И слева. Да и во всей голове в целом. Даже в самом сердце мозга. Мысли разбегались по черепной коробке кучкой суетливых крыс, и стук их лап и шуршание хвостов заполняли уши нудным белым шумом. В глазах от их топота рябило. Тело же, наоборот, ничего не ощущало. Как будто осталась только голова. А то и вовсе только череп, крысы и зрачки. Хотелось, чтоб серые мохнатые твари поскорее выпили свербящие глаза. Свет звезд был равносилен лучам прожекторов, и казалось, что их сияние иссушивает слизистую. Ему не сразу удалось определить, в какой позе он очнулся - жалко ли сидящим в углу хозотсека «Тулпара», скатившись на задницу по стенке, как только тело потеряло контроль, или стоя на пике своего стыда, готовясь быть распятым на разбитом экране среди битых пикселей - все казалось таким воздушно-легким, неосязаемым и нереальным, и в то же время тяжким, как груз отвественности на плечах, все-таки сломивший его и всех его товарищей. ...На плечах. Плечи. У него есть плечи. А на них - голова. Сквозь кроваво-слезную рябь вдруг пробились грязно-зеленые очертания его рабочего комбинезона и изуродованные коричневыми брызгами светло-серые рукава водолазки. Все конечности на месте. Он может пошевелить кончиками пальцев, но тело еще слишком слабо, чтоб поднять руки и протереть глаза. Что ж, оно хотя бы есть. Даже относительно целое. Не такое, какое было у Кёрли. Попытка вдохнуть не увенчалась успехом. Легкие не работали. А как тогда это делает мозг? Или в его бошке действительно остались только крысы и тяжелая пуля? Он попробовал подняться - и кровь и слезы каплями ртути вытекли из глаз, обнажая взору... Что это, мать его? Будь он человеком - точнее, живым человеком, - он бы впал в истерику и отключился от перегрузки. Или лишился бы рассудка. Кучка извилин была бы неспособна охватить масштабы и нереалистичность того пространства, где он обнаружил себя, прислоненным к пустоте. Ни холода, ни жара. Ни горизонта, ни опоры - хотя он сидел ровно, спиной к чему-то бесцветному, поддерживавшему его в унизительной позе. После того, как ноги подняли его в вертикальное положение, там снова ничего не стало. Его окружали звезды. Звезды. Звезды. Звезды. Ни единой планеты, ни малейшей вспышки света, ни одного астероида. Только голубые, пытливо рассматривающие его жалкую фигурку ледяные точки. Он почувствовал себя голым. Грязным. Запятнанным под понимающим, осуждающим взором вселенной. Но ведь его всегда привлекали звезды! Почему теперь стоять в окружении бело-сапфировой публики было так неуютно? Самое страшное? Некуда было деваться. Все кончено. Все решено. Он уже мертв, и пока в плену гудящих стен космического корабля гниет его тело - его прогорклый, размазанный по полу «Тулпара» разум выдает последние вспышки извращенных картинок и мыслей. Надо же. На что только не способен человеческий мозг - даже будучи раскиданным скользкими клочками по ржавому металлу! Глаза. Глаза повсюду - все голубые, все холодные, все злые, а среди них - пара серых, как у дикой твари из дикого леса. И они вперились в него. И они все ближе. Ближе. Ближе. По кишкам, до сией минуты неощутимым, вдруг разлился вязкий формалин - все тело вдруг снова обрело способность чувствовать, и он осознал, как сильно его забила дрожь. Ужас. Это ли чувстовала Аня, видя приближение хищника с горизонта скрипящего вельда? Хищника с сальным, бестолковым взглядом, полным похоти? Это ли чувствовал Дайске, когда, вылезая из вентиляции, видел за собой кровавую реку? Это ли чувствовал Кёрли, когда он снова открывал дверь в медотсек, чтоб засыпать в судорожно сжимающуюся глотку обезболивающие? В паническом, одуряющем тумане послышался издевательски-тихий смешок, обернувшийся судорожным сглатыванием и острой пикой в пищеводе. — Сошел на землю Гавриил, и вострубил в свою трубу... — незнакомый голос эхом отбился от звездного полога и безумным шепотом просвистел у самой мочки уха, — И звал на суд он всех живых, и всех лежащих во гробу... Проблема языкового барьера была чужда, когда мозг прератился в кровавую кашу. — Но шел уже четвертый час, и каждый грешник крепко спал... И был напрасен трубный глас, и ни один из нас не встал... — слова незнакомой песни перебивались смешками, похожими на тявканье гиены. Ближе, ближе, ближе. Силуэт закрыл свет звезд. Кто это? Его судья? Его конец? Но ведь суд окончен. Но ведь конец уже настал. Кто это? Гиена и шакал стояли друг перед другом, не шевелясь, не вынюхивая. Серебро глаз оттенялось синевой шрама на криво улыбающемся, невыбритом лице. Сияние молочных точек отражалось на грязной кожаной куртенке и в каплях голубой крови на брюхе. Слишком понимающий взгляд. Гиена что-то знает. — Via est vita, — в кривой улыбке сверкнули зловеще-ровные белые зубы, — Хотел в последний раз поговорить с кем-то - а тут и ты нашелся. Хотя бы. Не самый плохой вариант. — Это обязательное условие для того, чтоб, наконец, сдохнуть? — он сам звучал так, будто он прострелил себе голосовые связки и заново их склеил. Скотчем. Череда мерзких смешков прокатилась вниз по его позвоночнику мурашками. — А кто после всего, что ты нахуевертил, поговорил бы с тобой по-душам? — вкрадчиво поинтересовался незнакомец с серебряными глазами, — Твой поджаренный капитан? Которого ты оставил там, в криокамере, мычащим и плачущим? Его словно окатило ледяной водой. Это все-таки суд? Некто знает всю его подноготную? – Кто ты? Выглядишь, как подзаборная шавка. Хохот дикой твари поднялся звуковой спиралью вверх. — Как гру-убо! — для пробитого в брюхо грязного ублюдка этот мужик был слишком весел, — Джимми-Джимми-Джимми! На твоем месте я бы прятался за звездами, пока твое тело еще способно ощутить боль! И в этом хохоте вдруг послышался шепот - история, драма, которую пронес на себе тот, кто сейчас смеялся, как ребенок, зажимая рукой кровоточащую рану. — Что за идиотское прозвище? — скривился Джим, подивившись внезапной способности узнавать человека до мелочей, просто постояв перед ним три минуты, — Весельчак У? У тебя были проблемы с головой? — Так иронично, что дырявая бошка из нас двоих сейчас только у тебя, Джимбо! В звездном полумраке светились две оскаленные пасти. Незнакомцы до этой минуты, они стали друг для друга заклятыми врагами. — Кто бы мог подумать, что чтоб научиться видеть людей насквозь - нужно умереть? — заухмылялся Весельчак, кружа около собеседника подобно змею, поймавшего кролика, — Вот такова шутница, эта матушка Судьба! Столкнула лбами двух капитанов на развязке их трагикомедий. А второй и побалагурить-то не хочет, ужался весь, боится рассказать, как трахал девчонку в её собственной постели, пока капитан отвернулся! Джиму показалось, что в хитросплетения кишок и отмерших органов воткнулся конец холодной звезды. Он еще и может видеть его мысли! Два капитана столкнулись, чтоб обговорить оставленную позади жизнь - и каждому из них было, что скрывать. А утаить было невозможно. Мертвым-то какая разница? У них один конец. Пытливый взор паясничающего пирата вынудил Джимми вновь подать голос: — Сколько шлюх ты перетрахал на захваченных планетах и в дерьмовых борделях? Ах. Удар ниже пояса, хотя самому Джеймсу аргумент показался детской обзывалочкой. Не получилось пирату побыть инквизитором и судьей. — В твоем положении я бы не бросался слабыми контратаками, — скривив морду, он возвысился над Джимом, смотря куда-то в глубину его застланных кровью глаз - читая больше, погружаясь с головой в каждый мерзкий секрет. ...Оскал сменился ухмылкой. – Занятно. — Давай. Нападай, — лениво отозвался бывший второй пилот грузового судна, — Раз ты хочешь поиграть в праведного ангела - я позволю тебе в последний раз упиться твоим перформансом. Только теперь и сам Джим видел в ртути безумных глаз каждый грех, который он мог бы использовать против У. Конфликт был неизбежен. — Какая у тебя мерзопакостная, запутанная сюжетная линия! — подгавкнул, вновь заливаясь истеричным хохотом, космический пират - его не нужно было даажды просить, — Зависть выжгла в тебе все человеческое! Даже рассудок! Подумать только, я думал, так бывает только в сказках для пиздюков! Убил и девку, и капитана, и пацана, и даже здоровенного мужика! И все - из-за собственной глупости! Между бесконтрольными смешками проскочил судорожный всхлип - легкие Весельчака болезненно сжались, словно пытаясь наполниться воздухом, он пошатнулся, захлебываясь собственным хохотом и снова зажал запульсировавшую дыру. Кровь брызнула голубым фонтанчиком между пальцев. Где-то на Земле его тело все еще пыталось хвататься за жизнь. Джеймс брезгливо скривился. Не очень, правда, понимая, что вызывает у него такие эмоции - страдающий от вновь вспыхнувшей боли пират или отношение к самому себе, всполошенное вытащенными из пастей крыс воспоминаниями. — За-ависть превратила тебя в ебаную тва-арь... — не стесняясь выражений (а чего стесняться? они оба мертвы), прохрипел Весельчак, — А ощущение неполноценности тянуло тебя за ним. Ты был похож на псину. Дикую. Злобную, как тысяча чертей. Идешь туда, куда тянет тебя поводок твоей собственной неуверенности, но вгрызаешься в дающую руку. А ведь он хотел для тебя всего самого наилучшего. Пальцы рефлективно сжались в кулаки. — Чем ты ему отплатил? Вопрос повис в разряженном воздухе, как проклятие. Гул заполнил внезапно занывшие остатки мозга. Железо привкусом крови разлилось на корне языка. Так ощущалось предательство. Горько, мерзко, как рвота. — ...Плевком, — напряжение разбилось на тысячу ранящих осколков - хотелось сжаться и спрятаться от мириадов голубых глаз и пары серебряных, — Тебя вытянули за твой драный хвост, лишь бы ты не сторчался раньше времени, а ты мало того, что убил в нем остатки самолюбия - ты еще и превратил его в мычащий кусок мяса. А как тебе твое правление? Понравилось наблюдать, как каждый, кто сначала согласился с твоим ядом, умирает один за другим из-за тебя самого? В горле образовался комок - ярость, кровь, вина. Ответная атака. – ...Да. Да, вот такая я мразь, — зарычал Джимми, делая шаг навстречу ухмыляющейся роже, — Вот такая я жалкая паскуда. Ничего не добился в жизни, и если бы не Керли, — он судорожно сглотнул - было физически больно произнести имя, — Остался бы гнить в подворотне, обдолбанный и обгладываемый уличными собаками. И зависть моя сгубила меня заслуженно. И заслужил я все эти твои гнидские смешки и сальные взгляды. Он снова попытался вдохнуть - но его легкие давно замерли, оставив попытки цепляться за жизнь. — ...Но и ты грязный. Пятна замазали всю твою личность. Что, хочешь сказать, в твоей жизни не было места ошибкам? Хочешь сказать, что стал космическим пиратом от хорошей жизни и из светлых побуждений? — Я хотя бы не опустился до насилия над женщинами, — прошипел Весельчак У - это был единственный, но очень сильный аргумент против нападающего Джеймса, — Да. Я тоже и не бел, и не пушист, и жизнь моя состоит из провалов и ошибок - но ты? Как последняя сволочь, пробрался к девке в постель и взял её прям там. Потому что тебе захотелось почувствовать себя сильным - хотя бы, блядь, раз, хотя бы разок показать кому-то, что ты достоин того, чтоб тебя боялись. Боялись, не уважали. Потом, вместо того, чтоб лицезреть её мертвое тело самому, заставил лезть ни в чем не виноватого пацана в металлические кишки вашего блядского корабля. И чем все кончилось? Побегом от ответственности, убийством еще одного, ничем не повинного товарища! Как тебе? Приятно было потом смотреть на их тлеющие тела? Нет. Неприятно. Больно. Мерзко. Жутко. Стыдно. И можно было не говорить это вслух - Весельчак уже прочитал это в его жалких, озлобленных глазах. — Так я и знал, — У в отвращении сплюнул кровавую слюну куда-то в сторону, — А когда ты понял, как тяжко тебе будет после возвращения на Землю, ты попытался уничтожить всех. Замести следы, да еще и себе облегчить задачу - не придется вертеться самому, без Керли, готового в любой момент подтереть тебе задницу. Увольнение и не настанет! Хуже уже не будет! — Что ты так раскричался? — слова разрезали поток оскорблений ледяным, дрожащим в руке убийцы клинком, — Я прекрасно знаю, какой я мудак и что я натворил. Что мы все обо мне? И теперь на его губах расплылась наглая улыбка. — Ты же тоже попытался поиграть в капитана. Только тебя обвели вокруг пальца, как последнего, наивного лоха. Кто из нас теперь псина? Труби, Гавриил, труби! Хуже уже не будет! — Скакал, как козлина, кичился, крючился, готов был задницу оголить, лишь б дали порулить - приятно тебе было так унижаться? Или тебе незнаком концепт собственного достоинства? Каждое слово сочилось ядом - и яд этот травил в глазах и выражении Весельчака остатки былого злорадства. Когда вы оба грешники и оба повержены - нет лучше выхода, чем превысить себя перед другим, ткнув его мордой в его свершения. Судить другого проще, чем вскрыть себя. — Насколько тебя недохвалили? — Джимми почувствовал, как уголки губ раздвигаются шире - слишком сладко было омрачненное злобой и воспоминаниями лицо оппонента, — Насколько тебе не хватало признания, что ты доверился тому, кому нет до тебя дела? Для чего ты хотел стать капитаном? Чтоб у тебя была власть? Чтоб в тебе увидели кого-то большего, чем просто прыгучего долбоеба? Чтоб доказать себе, что ты вообще хоть чего-то достоин? — От меня хотя бы никто не пострадал, - утробным рыком вырвался голос из булькающей глотки, — И мне не нужно было изрыгать проклятия и плести интриги, чтоб почувствовать себя предводителем. По крайней мере, я не пошел по пути, который выбрал ты - я никого не подставлял и не предавал. И никого не пытался убить. И на моем пути было место пощаде. Джимми сжал губы, сощурился, но достойные аргументы на ум не пришли — несмотря на то, что У очень приукрасил свою невинность, его собственные методы все еще были действительно хуже. Черт его побери, этого космического пирата. — ...Отвратительно быть капитаном, — вместо ответной агрессии смягчился Джимми, сам того не контролируя, — Омерзительно. Я понял это слишком поздно. – Тварь, — выпалил У, вновь заухмылявшись, — Прикрываешься своей жалостью, лишь бы спрятать набитый падалью живот. По венам разлилось что-то горячее и тяжелое - что-то, похожее на неконтролируюмую злобу и обиду. На что? На правду? — Мычишь только: «Я жертва! Мы оба будем героями!» Какой из тебя герой, ты, поганая мразь? Думаешь, пустил пулю в лоб - и уже пожертвовал собой ради друга? После всего дерьма, которое ему пришлось за тобой сожрать? А что будет дальше, Джимбо? Кровь закипала. — Расконсервируют твоего дружка, вставят ручки-ножки - и что дальше? Ни работы, ни памяти. Ни команды, ни почестей. Какое там у вас пособие по инвалидности? Хватит ему этих денег на то, чтоб вылечиться от ночных кошмаров? Но ты, конечно, герой! Ты же пощадил его, мать твою! Пощадил, обрек на муки до конца того, что для него едва ли теперь можно назвать жизнью! Бедняжка! Бедняжка Джимми! — Мне не требовалось ста лет изоляции для того, чтоб осознать свою вину, — оборвал его Джимми, — Что я должен был сделать? Убить его? Из нас двоих только он был достоин жизни. — Но в итоге он получит только болезненное существование, — запаясничал Весельчак, — И ощущение того, что всю жизнь был верен своему убийце. И вдруг пружина растянулась. Отяжелевший кулак ударил пирата прям в край мерзкой раны, заставив его взвыть и согнуться пополам. Драка после смерти - вот уж точно не такие представления были у каждого из соперников о загробном мире! Гиена и шакал набросились друг на друга, с нечеловеческим рычанием и скулежом нанося удары, кусаясь и раздирая когтями бескровную кожу. Движения резкие, необдуманные - бояться нечего, убить друг друга им все равно уже не удастся, как бы ни хотелось. Каждым телом движет только ярость, боль прожитых лет и беспомощная попытка сбросить с себя груз, пронесенный сквозь годы мрака и сомнений. Нет места победе в этой драке. Она ни к чему не приведет. Просто глупая, бестолковая шалость. Резкий удар тяжелым сапогом по ногам сбил Джимми и повалил назад, на спину - он не почувствовал боли тяжёлого приземления на несуществующую поверхность, зато оощутил вес рычащего космического пирата, навалившегося сверху, ослепленного накопленной злобой на себя, на бывшего работника «Пони Экспресса» и на все, что осталось позади. Пинок, царапина, толчок - да ничего уже не имело смысла, тело перестало реагровать на боль. Они просто барахтались, как сцепившиеся звери, как не поделившие территорию коты, издавая жуткие животные звуки. Хорошо, что в пустоте они одни. Никто не лицезреет этого позора. Джимми выхватил всего одно жалкое мгновение и, не веря в свою удачу, увернулся от кулака, едва не втолкнувшегося ему в лицо - более того, ему удалось перевернуть космического пирата, внезапно показавшегося слабым, на спину, и прижать его сверху собой. Только он занес руку, чтоб смазать с лица его мерзкую ухмылку... Замер. Отшатнулся. – Ты таешь. Вся злоба погасла. — Конечно. Наше время подходит к концу. Вместо неё образовалась пустота. Он наконец-то в полной мере осознал, что это конец. Что дальше - ничего. Страх? Нет. Он уже не боялся. Но сковавшая грудь медная боль... Что это? Жалость? Лицо Весельчака У меркло, становилось полпрозрачным, теряя краски и наглый огонек в мутнеющих глазах. Осталась только наглая улыбка. Похоже, её уже ничем не стереть. Джимми ощутил волну холодного безразличия, заполнившего то, что осталось от его сознания, и отчаяние, что тот, кто готов был выслушать его - даже если он при этом еще и нещадно осуждал его, - уходит, почти ничего не рассказав о себе. Принятие. Вот как оно ощущается, да?... * * * — Может, я и дрянь поганая, и жизнь у меня была тяжелая, и сам я жалкий, недооценённый ублюдок — зато в моей жизни было место любви. И мог бы я изменить своим принципам ради неё, — голос терялся в колониях звезд над головой. Их взгляд больше не был осуждающим - они успокоились, напевая покойникам колыбельные, угасая одна за другой. Казалось, прошла вечность, прежде чем Весельчак У пришел к концу рассказа о своей трагикомедии. Джиму нечего было добавить — в его собственной участи не было чувств и красок. Два капитана лежали под пологом меркнувшего неба. Закончились осуждения. Закончились споры. Остались только печаль и немые сожаления о несбыточном. Да и те уже были неважны — ничто не исправить. — Хочу уйти с мыслью, что я умер смертью героя. Я отдал свою жизнь для той, которой хотел бы её отдать. От космического пирата оставался только мутный взгляд, улыбка и голос. Даже сейчас он находил в себе силы улыбаться. Джимми ощутил, как искра тепла вспыхнула в тающей груди и тут же пропала. Впервые - не зависть. Гордость. — Ты умер смертью героя, — глухо отозвался Джеймс, смотря на то, как еще дюжина заезд погасла над головой, — В отличие от меня. — Ты раскаялся. Ты заслужил... покой. Может, во тьме, в вечном неведении, даже в забвении, но лучше так, чем в боли и отчаянии? — ... Позитивному мышлению космического пирата можно было только позавидовать — это у Джеймса выходило лучше всего. Звезды гасли. — Я рад, что меня больше нет, — признался Джим, — Я не смог бы измениться даже после всего, что натворил. Даже если бы меня пощадили. Моя душа была отравлена, и теперь я наконец-то признаю себе это. И так спокойно было в голове. Крысы больше не шуршали. Кровавая пелена за глазами сменялась мраком. Ответа не последовало. Последнее, что краем глаза успел уловить Джимми — тень широкой, благодарной улыбки, растворившаяся в чреве приближающейся черной дыры. Вот и все. Вот и конец. Вот и нет больше мук, истязавших его по ночам. Вот и нет больше сожалений, несказанных извинений и зависти. Только последние четыре погаснувшие звезды, а за ней — всепоглощающая, беспросветная тишина. Ни света, ни боли. Ничего.