Услышат только пауки

***

Странная жизнь в золотой клетке продолжалась. Лололошка больше не был пленником в подвале. Он стал… обитателем. Фантомом в этих стенах. Ему разрешили перемещаться по первому этажу — от кушетки в гостиной до огромной, всегда холодной кухни. Он помогал Молли раскладывать инструменты, а Джону — подавать ключи, когда тот что-то чинил. Это была пародия на нормальность, настолько хрупкая, что он боялся сделать слишком глубокий вдох, чтобы не разбить её. Он играл роль сломленного, благодарного за крохи, и играл так убедительно, что порой сам начинал в это верить. Это и была его личина — самая опасная из всех. Тишина этого утра была воскресной, тягучей. Джон, хмурый, что-то паял в подсобке, запах канифоли висел в воздухе. Молли ушла за лекарствами, сказав, что вернётся к обеду. Ло сидел на подоконнике в столовой, смотрел, как пыль танцует в луче солнца, и думал о ржавом гвозде за обоями. Он почти расслабился. Стук в парадную дверь прозвучал как выстрел. — Лололошка, открой дверь! Это, наверное, Молли, руки заняты! — донёсся из подсобки голос Джона, раздражённый и рассеянный. Приказ. Старая, знакомяя струна внутри натянулась. Ло сполз с подоконника и пошёл открывать. Его рука на тяжёлой дверной ручке дрогнула не от страха, а от абсурдности: он, узник, открывает дверь в мир, который ему запрещён. За порогом стоял незнакомец. И в то же время — до жути знакомый. Брюнет, чуть выше его, в простой белой футболке, потёртых джинсах и зелёной жилетке. В его зелёных, как морская вода на мелководье, глазах плескалась не то радость, не то безумие. А в руках он сжимал пучок белых хризантем — неестественно белых, стерильных, как бинты. — Лололошка, — произнёс незнакомец, и его голос был тёплым и колким одновременно. — И как ты поживаешь? Ло застыл, пытаясь выудить из опустошённой памяти имя, обстоятельства. Кадры мелькали обрывками: смех, ночная улица, чувство вины, острое и давнее… Но мозг, отравленный страхом и одиночеством, отказывался складывать пазл. Он не успел ничего сказать. Незнакомец улыбнулся — улыбкой печального ангела — и сделал лёгкое, почти небрежное движение рукой. Цветы упали на порог. Ло сначала не понял. Просто увидел, как жилетка парня чуть шевельнулась. Потом почувствовал — не боль, а глубокий, внутренний толчок, как будто в него уперлась огромная невидимая рука и нажала. Он посмотрел вниз. На белой ткани его футболки, под ребрами, расползалось алое пятно. Оно росло с пугающей, тихой скоростью, не крича, а шелестя. Тепло разлилось по животу, потекло по бёдрам. Он прислонился к косяку, скользя по нему, и судорожно прижал ладони к ране, пытаясь заткнуть дыру в самом себе, из которой уходила жизнь. — Больно? — спросил брюнет, и в его голосе звенела неподдельная, детская обида. — Мне было так же больно. Когда ты исчез. Мы тебя искали. Везде. А ты… ты тут. Ло, захлёбываясь клокочущим в горле дыханием, поднял на него взгляд. И вдруг — увидел. Не имя, а ощущение. Запах дешёвого одеколона, смешанного с дымом. Звук гитары во дворе. И чувство… предательства. Чужого. Своего. Он протянул окровавленную руку, не для того чтобы коснуться, а как знак. — Мне… правда жаль. Что вы искали, — выдохнул он, и каждое слово давалось ценой невероятных усилий. — Прости. Глаза незнакомца, «Эбардо», метнулись от раны к его лицу, и в них вспыхнула чистая ярость. — Ты лжёшь! Ты даже не помнишь меня! — он отшатнулся, как от огня. — Помню… — прошептал Ло, сознание начинало уплывать в белую пелену. Он цеплялся за последние обрывки, вытащенные из-под грудой страха. — Мы… гуляли. Ты подарил… заколку. В виде кролика. Она… — его взгляд упал на брошенную на тумбу у двери куртку, — …все ещё в кармане. Лицо Эбардо исказилось ужасом. Не от содеянного, а от того, что его боль, его месть оказалась увидена, названа. Он прошептал: «Какого чёрта…» — и бросился прочь, растворяясь в слепящем утреннем свете. Ло услышал, как сзади распахнулась дверь в гостиную. — Лололошка, что там за… — голос Джона оборвался. Ло, теряя опору, медленно развернулся к нему спиной и сполз по стене на пол, оставляя на обоях широкий алый мазок. Он видел, как лицо Джона — всегда каменное, контролируемое — рассыпалось. На нём не было страха за провал миссии, не было злости. Был чистый, животный ужас. И растерянность. Джон, никогда не терявший самообладания, метнулся к телефону, его пальцы скользили по кнопкам. — Я… расслабился, — выдавил из себя Ло, и его голос был уже едва слышным шелестом. — Не волнуйся… — Кровотечение, чёрт возьми, не говори! — рявкнул Джон, срываясь на крик, и бросился к нему, пытаясь нажать на рану трясущимися руками. И тут Ло сделал последнее, что мог. Он из последних сил обнял Джона за шею, притянул к себе, оставив кровавый отпечаток на щеке. Это был не жест прощения. Это была последняя, страшная близость. — Извини… Наверное, конец. Передай… маме. И Дилану. Они… пытались меня найти. Не вышло… — Лололошка… — из горла Джона вырвался сдавленный звук, не слово, а стон. И по его грязному от сажи и крови лицу, впервые за много лет, потекли слёзы. Он не пытался их сдержать. Он просто держал умирающего мальчика, которого сломал, но так и не смог понять. Снег в день похорон шёл крупный, тяжёлый, беззвучный. Он укрывал могилу, дом, улицы — всё, как будто стараясь скрыть, смыть, забыть. Рыдания Раи разрывали тишину, она цеплялась за гроб, не веря в вечный сон. Дилан, бледный как смерть, молча смотрел в пустоту. Они не винили Джона. Как можно винить человека с такими пустыми, мёртвыми глазами, стоящего поодаль, не смея приблизиться? И все словно забыли. Снег шёл, жизнь — тоже. Только в кармане старой куртки, брошенной в углу пустой комнаты, лежала потрёпанная заколка в виде кролика, и под обоями в той же комнате торчал ржавый гвоздь, на который теперь было некому возложить надежду. А в доме, где пахло канифолью и антисептиком, теперь навсегда поселился призрак — не того, кто ушёл, а того, кто остался. И этот призрак молча смотрел на алый мазок на обоях у двери, который уже никогда не отмоется.