Песни Алтинского перевала

Морфа с глазами цвета Лунного света, Шерстью оттенка, Как в ручье серебрится вода. Дочь некоморфы, Дочь человека На свете этом, На свете этом Когда-то, когда-то жила, В память об отце-человеке Ленту носила в своих волосах. И на осколках старого мира Для утешения тоскующих неко Она приходила к собратьям во снах. С братьями, сёстрами мирно взрослела На развалинах прошлого, Играла в расцветших На месте развалин былого Белых, как снег астр — Звездных цветов полях. Быть может, не одарена Гинру Была, не особенна, Не держала силу первых в руках. Но собратья любили ее И запомнили, Как когда на их тихие земли, Так уставшие от прошедшей, Расколовшей род некоморфов Первых тогдашних надвое. Черную шкурую месть первого Морфа — Акэнеда Злобной ордой пришла. Лишь неко с глазами, Как далекие звезды серебряными, Первому морфу ответ, Защищая семью свою, Не побоялась, дала. Лишь двадцать зим Гинру было отмерено. Не пощадил первый морф Друга бывшего, Ребенка единственного, Не пощадил и ее. А за то, что забрала В этой битве последней В вечность его с собою, Лишь проклятие ей было В награду дано. Последняя ярость, Остатки отчаяния в миг ухода Ослепили ее, И из осколков души ее, Наверное, праведной Всем полукровкам Проклятие ярости было даровано, Как бремя навечно дано. С тех пор много минуло осеней. Много весенних вод утекло. А полукровки, как Гинру, Все еще прокляты, Все еще в отчаянии ярости Слепнут. И все решено. Гибнут в клыках их Их родные и близкие, Пятнами крови отмечен их путь. И каждый собрат, Даже если они были совсем не виновные, Готовы лишь за отпечаток лапы На снежной равнине распнуть. Что же до Гинру, Забыли давно, Что спасительницей семьи своей Ей было быть суждено. Теперь неприкаянны бродят по миру Серебрянной кошки остатки души. И каждый, кто видит их, Кричит, собирая собратьев: «Гони их, гони». Вдруг принесут с собой они Семена новых проклятий, Семена новой чумы.