Are you alive?

Лондон. 22:34. Свет, исходящий из окон противоположного здания, резал глаза, как стекло. Холодный дождь не стучал — обжигал: каждая капля, ударяясь о кожу, оставляла крошечный фантомный ожог. Промокшая насквозь куртка прилипла к спине, и под ней отвратительно ползла мокрая майка; чувствовалась каждая нитка, каждый шов. Одежда впилась в тело мерзкой второй кожей, и сквозь неё он чувствовал биение собственного сердца. Мир атаковал его со всех сторон: слепящий свет, колючая влага, цепкий холод ткани, кисловатый запах мокрого асфальта, доносящийся снизу гул города. Все чувства, заточенные до бритвенной остроты, били тревогу. Глухое, тошнотворное и тяжёлое тепло тревоги разливалось под рёбрами. Его надо было заглушить. Оставить только зрение, суженное до перекрестия прицела, и волю. В том сияющем зале напротив, где в тепле и сухости собрались те, чьи жизни ничего не стоили. Одна задача. Безупречное исполнение. Дело привычки. Сейчас его цель — 26-летний Ландо Норрис, симпатичный молодой человек крепкого телосложения и среднего роста, который был непо-бейби. Его карьера в продюсировании — продолжение дела отца, который хорошо в этом преуспел, но большая часть популярности пришла к нему от матери, популярной певицы. — Такой молодой, а уже перешёл кому-то дорогу, la povera cosa, — послышался голос в наушнике. — Закрой свой рот, лучше скажи мне, сколько осталось до его появления. Оскар закурил сигарету. Первый вдох. Дым стал разъедать трахею, а следом и лёгкие; на языке оставался гадкий, приторный вкус вишни. Тревожное чувство становилось острее, словно что-то было… — Ну и блядство. — Фу, опять эту дешёвку куришь? «Черри Голд»? Парень лишь презрительно фыркнул. — У нас семь минут. Настраивай винтовку. Не удостоив ответом, Оскар молча принялся за дело. Знакомая тяжесть оружия в руках, отлаженные движения — винтовка слушалась беспрекословно. А в ухе, как ни в чём не бывало, звучал спокойный голос Кими. Этот парень умел говорить о грядущем убийстве с такой же лёгкостью, как о погоде. Будто и вправду никогда не был частью всего этого ужаса. Обычный день, обычная работа. Всё было как обычно. Но запах. Едва уловимый, чужой запах. Нос никогда не подводил. Никотин отказывался выполнять свою функцию и практически не расслаблял. По спине пробежал табун мурашек. — Слышишь, быстро проверь камеры вокруг. Оскар резко обернулся — никого. — Понял, секунду. Ты кого-то заметил? — было слышно, как на той стороне провода парень стал быстро клацать по клавиатуре. — Пока не уверен, но я явно чувствую ещё один запах… Серебряная цепочка на шее тоже стала невыносимо узкой и будто сжимала горло. — Оск, вижу… он прямо… ОСК, ОН ПРЯМО СЗАДИ! Оскар резко развернулся — прямо на него уже летела тень с ножом. В висках застучал адреналин, тело среагировало само. Инстинктивный рывок в сторону — и, пока противник не успел опомниться, грохнули два выстрела. Первый — в ногу, добивочный — в голову. Он никогда не жалел о старой привычке не расставаться с кобурой. — Что за нахуй?! Почему ты не сказал раньше?! — голос налился холодной яростью. — Я бы тут сейчас коньки откинул, тупоголовое ты чучело! — Прости, прости, отвлёкся… больше такого не повторится. Вдох–Выдох. — Так и знай: когда мы встретимся, я твою башку о ближайший угол раскрою или тыкву-светильник сделаю, — процедил Оскар и, плюнув, снова лёг к прицелу. — Mille scuse. Кстати, твоя зверушка уже вошла в зал. Perché il computer ritarda? — Понял. Вижу цель. Оскар сделал последнюю затяжку и потушил сигарету. Щекой, прижатой к прохладному прикладу, он поймал цель в перекрестье диоптрий. Палец лежал на спусковом крючке, замерший в преддверии. Секунда — и… — Что за… — Оск, что там? Почему ты не стреляешь? Он смотрит. Он смотрит на него. Он видит его и улыбается. Сквозь оптику, через расстояние, сквозь хаос их взгляды столкнулись. Норрис наклоняет голову чуть вбок и подмигивает — но так, чтобы никто не заметил. Никто. Кроме Оскара. — Он знает. Кими, блять… он… он знает, что я тут… он смотрит… — Che diavolo… погоди… В ухе стали слышны помехи. — Кими, приём, Кими! Оскар далеко не паникёр, но, когда все шесть чувств вопят, сложно сдержать эмоции. Он отстраняется от винтовки и снова слышит шуршание. — Ки… — Ух ты… а он, между прочим, был не самым последним наёмником. Но ты действительно хорош. Ах да, малыш, ты уж извини, но Кими тут… — Кто ты? Оскар замирает, и по спине медленно стекает капля пота. Он нервно поворачивает голову, вглядываясь в густую, почти осязаемую темноту — пусто. Зрачки, расширенные до предела, не ловят ни малейшего движения. Он вдыхает резко, до хрипа в горле, заставляя воздух пройти через ноздри, привыкшие улавливать мельчайшие частицы страха, пота, чужого дыхания. Но сейчас… ничего. Только запах сырой земли, металлический от крови недавнего трупа и собственного адреналина, горьковатый привкус на языке и абсолютная, звенящая пустота. Тишина вокруг становится громкой, плотной, давящей на виски. Он здесь один или… — Ну что ты, малыш, мы же недавно смотрели друг на друга. И не мотай так головой, а то вдруг отвалится, — даже сквозь трубку была слышна эта насмешливая ухмылка. Слова повисли в воздухе, не дождавшись ответа. Оскар метнулся к винтовке — мир сузился. Он почти не видел, что делает: тело работало на автопилоте. В ухе снова послышался бархатный тембр непрошенного гостя… — Брось эту холодность, малыш, и игнорировать меня — это последняя твоя ошибка, — произнёс он, и голос, теряя всю напускную лёгкость, пропитываясь металлической ноткой раздражения, стал погружаться в ледяной, раздражённый бас. — Перестань меня так называть. И что тебе нужно? Прикосновение холодной стали немного отрезвляло разум, но не делало ситуацию лучше. Одним движением он швырнул оружие в сумку и, закрывая её на ходу, ринулся к лестнице, натягивая капюшон на голову. — Ах, если бы ты знал, милый, как мне пришлось изрядно попотеть, чтобы наскрести о тебе хоть какие-то крохи. Ты оказался таким… неуловимым. Прямо-таки заставил постараться. Признайся, нарочно так хорошо прятался? Я почти восхищён. Парень на секунду замер. — Чего ты от меня хочешь? — Что значит «чего я хочу», — послышался едва слышный смешок. — Тебя, малыш. Я хочу тебя. Ну ладно, увидимся. Очень скоро. В ухе снова послышалось противное шипение. — Оск, caro, приём… — голос напарника звучал нервозно. Тембр, который всегда был успокаивающим, теперь был натянут, как струна, готовая лопнуть. — Кими, что за херня? — Оскар почти летел вниз по лестнице. — Слушай сюда. Вся техника вокруг тебя — это след. Он ведёт прямо к тебе. Ты должен его оборвать. Всё нужно выкинуть, желательно сломать перед этим. Потом садишься в машину и едешь куда глаза глядят. Найди какую-нибудь дыру и остановись там. Меня ты не ищешь. С данного момента ты призрак, понял? Выдохнешь только когда я дам отмашку. Жди. Prenditi cura di te stesso. — И связь оборвалась. Логика молчала, сбитая с толку, но инстинкты выли на всю громкость. Если даже всегда беспечный итальяшка говорил сдержанно и быстро, и от каждой его сдавленной фразы по спине Оскара бежали мурашки… Если смеётся беззаботный — можно паниковать. Когда беззаботный боится — надо бежать. Спустившись вниз, он вырвался на улицу через чёрный ход. Ладонь саднила от разломанного телефона — он швырнул его вместе с наушниками в первый попавшийся бак. Следом туда же полетела маленькая горящая петарда. Несколько быстрых шагов — и вот он уже внутри чёрного «Мустанга». Сумка летит назад и с глухим стуком опускается на сиденье. Двигатель рявкает, отзываясь вибрацией во всём теле, и уже через пару минут он вжимает педаль в пол, вырываясь из паутины городских огней. Всё-таки дурное предчувствие не обмануло. Каждый нерв до сих пор ноет от напряжения. Чтобы хоть как-то приглушить внутреннюю дрожь, он нащупывает на пассажирском сиденье пачку сигарет. Чуть приоткрыв окно, делает первую затяжку — она обжигает горло. Дым клубится в салоне, смешиваясь с запахом кожи и страха. Адреналин начинает отступать медленно, как отлив, и только сейчас тревога ослабляет свою ледяную хватку. Кажется, цепочка разжимается на шее, а одежда перестаёт колоть кожу, будто сотканная из иголок. Но где-то в глубине сознания, как назойливый шёпот, остаётся это волнительное чувство — как эхо от выстрела, которое не смолкает даже тогда, когда тишина уже давно наступила.