Искры в сумерках

Изморозь белым кружевом скользила по камням. Шаг за шагом превращая пещеру в волшебный рождественский витраж. Крошка Ян жался к ногам Амбер, зайчишка дрожал от страха, но девушка ничем не могла ему помочь. Впервые Амбер охватило настоящее отчаяние. Даже схватка с монстром, — едва не убившей их скорпионницей, — будто бы поблекла.     Амбер выдохнула. С её губ сорвалось белое облачко… морозное кружево было столь же прекрасным, сколь и смертоносным — сантиметр за сантиметром пещеру поглощал лёд. С тоской Амбер осознала истинный смысл слов «мой дом — моя крепость»: поместье, точно живой организм, само уничтожало всех врагов, что чудом, — или скорее по велению злого рока? — пробирались на его земли в поисках наживы.     Стянув с себя клетчатую фланелевую рубашку, Амбер опустилась на колени перед зайчонком. Вряд ли волна оледенения обладает разумом — скорее она призвана равнодушно уничтожить всё живое, чтобы жители поместья были в безопасности. А это значит, что им с Яном не выбраться. Она не убежит от изморози со своей пробитой ногой, а малыш Ян не пойдёт без неё, да и вряд ли бы она сама смогла отпустить его одного — туда в тоннель уковыляла скорпионница. Отправить малыша на встречу с монстром даже ради призрачного шанса на спасение… она не простит себе смерти ребёнка.     С мягкой улыбкой Амбер укутала зайчишку в рубашку и обняла, стараясь успокоить и согреть. Пусть это и было наивно, но ей хотелось сделать хоть что-то, попытаться спасти, хоть ненадолго, но продлить жизнь малыша. Амбер помнила случай с озером и Принцем карпов, звон колокольчика…     Дом непременно предупредил хозяина о визитёрах, потом уже включил защиту, а значит Акихиро точно должен прийти. Нужно лишь его дождаться. Нужно лишь переждать холод… Зайчишка распушился, Амбер чувствовала это через рубашку. Покрепче прижав к себе малыша, девушка смотрела как переливающийся лёд приближается к ним. Искрящийся, яркий, будто бы светящийся изнутри — радостный рождественский витраж, затянутое морозом окно, карта сокровищ зимних фей, — лёд подступал к ним всё ближе.          Второй справа колокольчик зазвенел. Коротко, тревожно. Хиро не нужно было оглядываться, чтобы знать в какой именно части поместья поднялась тревога. Тонкий слух ирлина уловил как с тихим шорохом поползло по бронзовому боку колокольчика морозное кружево. Можно было продолжать удовольствия выходного дня — ложкой выедать из миски вишнёво-банановый крем, оставшийся после приготовления паровых булочек — зайцы вовсю готовились к Лунному фестивалю.     От лакомства отвлекло тихое шуршание. На широком деревянном подоконнике, уютно устроившись в старом глиняном горшке возмущённо шелестел листьями лютик. Когда-то давно забредший сюда из сада, он тихо жил на кухне, пользуясь добротой и жалостливостью зайцев. Лютик в целом имел мирный характер, но также и прожорливое нутро, чьему требованию и потакал в данный момент: шурша листьями, цветок дёргался в разные стороны, и чуть было не подпрыгивал вместе с горшком в попытке поймать и сожрать раскачивающегося на тонкой шёлковой нити паучка. Малютка метался в попытках не стать закуской, отчего паутинка свистела и звенела как тонко натянутая тетива.     — Высажу в сугроб, салат! — гаркнул на разошедшийся цветок Хиро, подставляя под паутинку руку.     Лютик обиженно поджал лепестки, раскинул листья изображая упадок сил, оскорблённо закатил глаза-бусины, но притих. Он прекрасно знал, что у ирлина слова не расходились с делом, особенно когда братия всевозможных вытварей лажает. По крайней мере, когда речь шла об угрозах. Не то, чтобы садовые обитатели всерьёз боялись зим, но почти год проживший на уютном подоконнике и регулярно воруемом сиропе цветок возвращаться к «корням» не горел желанием. Полакомиться жуками и пауками он сможет и потом, когда вредного домомучителя не будет рядом.     Паучок шмыгнул на подставленные пальцы. Он был совсем крошечный — размером в ноготь, с полу-прозрачными зелёными лапками и огромными глазами. Хиро показалось, что в этих микро-блюдцах, расширенных от страха чудом миновавшей смерти, тварюшки блестят слёзы. Чем-то он напоминал мягкую игрушку, разве что сделанную для лилипутов или, быть может, даже файхо — крошек-духов, что стали для людей праобразом фей. По лапкам паучка пробежали цветные огни.     Синий. Чёрный. Оранжевый. Синий. Белый. Ярко-зелёный. На мгновение Хиро показалось, что огни ему привиделись. Мигнув, паучок вновь повторил порядок сигналов.     Синий. Черный. Оранжевый. Синий. Белый. Ярко-зелёный.     Изморозь, лёгким кружевом украсившая колокольчик с изображением толстолапого паука, будто перекинулась с бронзового бока на кошачье нутро. Замерев, Хиро смотрел на вестника, суетливо сновавшего по его ладони. К горлу подступил ком. В попытке стряхнуть наваждение ирлин вдохнул поглубже и тут же закашлялся, захлебнувшись будто остывшим воздухом. Паучок притих, перебравшись с разгорячённой кожи на приятный шёлк одежды. Почуяв неладное навострил лепестки и лютик, на какое-то время решив отложить спектакль умирающего от голода страдальца.     — Живо в сад, — прохрипел Хиро сквозь кашель. — Пусть ваша братия проверит барьер.     Лютик слабо пошевелил листьями, точно в попытке из последних сил всплеснуть руками, и, оглядев подоконник, потрогал край глиняного горшка. Тихо зашелестел лепестками, мол, я бы и с радостью, ваше хозяйшество, да только у меня листики и корешки.     — Принесу тебе с озера витражного рогача, сорняк, — Хиро так хлопнул по подоконнику, что зазвенели стёкла, а горшок подскочил вместе с мгновенно испуганно подобравшимся цветком. — На шёлковой нити.     Тонко свистнув, лютик возбуждённо завозился, высвобождая от земли корешки. Помогая себе длинными тонкими листьями, цветок выбрался из горшка, спустился с подоконника и деловито двинулся к выходу с кухни.     Под возмущённое ворчание Юнхуа и Юйхуа, увидевших оставленный на окне бардак, Хиро рванул в сторону винного погреба. Едва не сбив с ног шедших по коридору бабушку Когё и Кванг, ирлин наспех поклонился старой зайчихе и зыркнул на сопровождавшую зайчиху девчонку так безумно, что она всерьёз испугалась и неосознанно крепче ухватилась за лапу Когё — как ребёнок инстинктивно ищет защиты у взрослого. Зайчиха же лишь недовольно процокала что-то про невоспитанных растрёпанных мальчишек.          Птичий крик разорвал тишину. Возмущённый клёкот то почти затихал, то срывался практически на визг. Крошка паучок с интересом прислушивался к вибрациям голоса, параллельно изучая тонкое переплетение шёлковых нитей кимоно, на плече которого он и проделал весь этот путь до родных катакомб.     Тихие шорохи, возникшие будто из ниоткуда, звучали всё отчётливее и яснее, пока наконец из темноты не показались длинные тонкие лапы. Чёрно-синяя шерсть, блестящие чёрные когти, тонкие волоски, улавливающие движение каждой песчинки, внимательные глаза, от чьего внимания не укроется даже самая крохотная мошка.     Под неровный свет кристаллов из тоннеля выбрался огромный паук. В росте он почти не уступал человеку. По протянутой руке крошка паучок проворно сбежал на лапу, а с неё на каменный пол. Перед тем как скрыться в уютной темноте, он на миг обернулся и увидел, что в человеческой руке сверкнул нож, а на паучьи хелицеры капля за каплей опускается кровь.     Ирлин не мигая смотрел, как его кровь серебрится на паучьей морде. Как ярко вспыхивает и, подчиняясь резкому шёпоту, впитывается в чёрно-синюю шерсть, окутывая арахнида сияющей дымкой. Как лапы монстра дрожат и уменьшаются, а тело видоизменяется. И вот уже перед ирлином стоит наполовину человек: на паучьем брюхе и шести лапах подымается человеческий торс с двумя парами рук. Длинные волосы заплетены в косу, опускающуюся до самой земли, когда алантакан склоняется в приветственном поклоне.     — Господин… — голос звучал глухо и хрипло, словно после долгого сна. — Гос…     Хиро махнул рукой, останавливая поток невысказанных слов. Всё, что нужно, было передано с паучком. Отсутствие объяснений помогало хоть немного держать себя в руках, не срываться в самое пекло, хотя учитывая клокотавший внутри гнев, перерастающий в чистую ярость, можно было сказать о том, что сам ирлин в эту минуту был пеклом.     Чистейшим пламенем, способным уничтожить всё.     Алантакан вёл его запутанными коридорами; катакомбы под поместьем представляли собой целый лабиринт, который имел дурную привычку меняться в ночь новолуния. Понемногу, камешек за камешком, былинка за былинкой… привычные ориентиры зарастали вьюнком, приметы скрывались за кристаллами. Хиро рвался пройти через тени — как могут мягколапые ирлины, — но понимал, что алантакан прав. Путь нужно пройти на своих двоих — снять заклятия, остановить оледенение, посмотреть, нет ли где ещё нежданных гостей или оставленных ими сюрпризов.     Тончайшей кромки льда, пожирающего тоннели, они коснулись где-то южнее озера, за пределами сада, раскинувшегося на земле над их головами зелёно-цветочным морем. Очищающая магия ещё не успела набрать силу в этом месте, но каждый выдох срывался с губ облачком пара.     Ирлин шагнул под своды крипты первым — каждый шаг отпечатывался на ледяном кружеве ожогом. Лёд хрустел и рассыпался под ногами, таял и будто отползал назад, к рунам из которых когда-то вырвался. Тихие слова были подхвачены глубоким, грудным голосом алантакана. Неспособный творить магию он, тем не менее, мог продолжать ворожбу чужую — петь, снимая чары слой за слоем.     Посреди пещеры, подрагивая в агонии, распласталась хитиновая туша. Раскинув скованные магическим льдом лапы, смерти в глаза смотрела скорпионница. Огромные клешни беспомощно лежали на каменном полу, хвост со смертоносным жалом свернулся чёрной спиралью, будто в последний раз пытаясь достать врага.     Лицо Хиро перекосило от злобы, стоило ему носком ботинка перевернуть голову монстра к свету. Изуродованная морда, некогда бывшая женским лицом, оскалилась в крике — челюсти не до конца мутировавшие в подобие хелицер разорвали кожу, явив миру воспалённую гниющую плоть. Поражённые какой-то заразой кости будто стремились выбраться из нутра наружу, не то защитить неведомую тварь, не то сотворить из всей доступной им плоти нечто ранее невиданное.     Размочаленные косы опускались на впалую грудину, где под вуалью всё той же гнили там и тут просвечивали кости, покрытые подозрительными бугристыми наростами. Стоило алантакану подойти к твари ближе, как один из наростов раскрылся, слепо зыркнув красно-жёлтым склизким глазом на склонившихся над тварью.     — Мерзость, — произнёс Хиро, не поворачиваясь к отшатнувшемуся от неожиданности алантакану.     Положив ладони на лоб и грудь скорпионницы, ирлин произнёс несколько слов. В воздухе запахло палёной кожей, тварь под его руками задрожала, забилась в конвульсиях, огласив своды пещеры последней песней мертвеца. Кожа её бугрилась и чернела, обнажая частично прозрачные кости — лёд медленно и мучительно уничтожал тварь, её участь была предрешена и до них.     Очищающее пламя пожирало то, что некогда жило и дышало. Огонь разъярённой кошкой вгрызался в изуродованные кости, стирая со страницы этого мира гниль, отравившую и сведшую с ума скорпионницы. Вряд ли она в здравом уме сунулась в разлом барьера, скорее уж ослеплённая яростью и болью, переживая метаморфозы, она искала способ удовлетворить охвативший её голод.     Плоть будто вскипала и бурлила вокруг костей. Плавилась, чадила и растворялась, уступая чистой ярости. Кто или что в этом мире может быть ненасытнее первородного пламени?..     Предоставив теперь уже точно мёртвой скорпионнице тихо тлеть и освобождать крипту от себя и своей заразы, Хиро двинулся дальше, в соседнюю пещеру, у входа которой застыл алантакан.     Весь пол, стены и потолок — всё, куда только падал взор, было затянуто переливающимся кружевом льда. Свет, казалось, исходил изнутри. Лишь в одном месте сияние будто подёрнулось дымкой. В дальнем углу пещеры в нише, что зайцы заполняли на праздники цветами и свечами, темнело нечто.     Сердце замедлилось, пропуская удар. Покрытая тонкой изморозью, посеребрившей кожу и волосы, в камне покоилась хрупкая женская фигурка. Свернувшись клубком, подобно прячущей от мороза нос кошке, она будто старалась сберечь тепло — пусть малую искру. Прежде, чем магический лёд поглотит её и навсегда превратит в безмолвно-прекрасный сияющий хрусталь.     — Это они, господин, — тихо произнёс алантокан, склоняя голову. Золотые украшения в его волосах отозвались печальным звоном. — Я бы не посмел потревожить вас, если бы в подземельях не оказались обитатели поместья.     Мир вокруг замер. Как застывает всё перед грозой. В безмолвии, в напряжённом ожидании первой тяжёлой капли дождя, взбивающей дорожную пыль и сухую листву, в первой молнии, делящей небо надвое, в первом гулком раскате грома… вестимо чутьё у алантокана и вправду было сверхъестественным, раз он протянул свой шёлковый покров до того, как Хиро обмолвился хоть словом.     Гладкая узорчатая ткань скользнула по запястью, обвивая предплечье и стремясь к плечу. Руки ирлина и алантокана были надёжно соединены — не кожа к коже, но есть в этом мире условия, которыми своенравная и непокорная магия любезно может пренебречь.     — Спасибо, Амеро, — выдохнул ирлин и губы его дрогнули на мгновение в подобии улыбки. — Помолись за нас своим плетущим богам.     И грянул гром… «так-тик» пронзило тишину оглушительнее выстрела. Так-тик, так-тик, так тик, — отсчитывали деления тонкие стрелки бронзовых часов. Ледяное крошево, пропитанное пробудившейся магией, взвилось и мерцало вокруг них подобно мифическому водовороту. Охранные чары сопротивлялись вмешательству, не желая отступать назад; волна за волной снежинки, хрупкие крошечные льдинки, боролись за своё право владеть подземными просторами.     Боль в висках выплеснулась к макушке, стремясь уютно свернуться в переносице. Так-тик, так-тик с услужливостью метронома вскрывало окружающую реальность слой за слоем, покров за покровом, точно некий жуткий в своей изобретательности палимпсест.     Будто невидимый поэт остро оточенным пером и рубиновыми чернилами вен писал свой незримый шедевр, где не один стих скрывал собой другой, а из теней и бликов настоящее на глазах превращалось в прошлое, чтобы уступить место будущему.     Метелица улеглась внезапно, будто её никогда и не было. Как полотенце, сдёрнутое с пышущего жаром лунного пирога. Чуткое ухо ирлина дёрнулось на звонкий детский крик.     — Не догонишь, не догонишь!     — Ян, ну-ка немедленно вернись, детям не разрешается ходить в подземелье без взрослых, а сюда и вовсе! — Голос Амбер звучал без злости, скорее с опаской. — Помнишь что случилось с Анной и малышкой Лан?     — Я не глупые девчонки! — рассмеялся крошка-зайчишка, появляясь в крипте сразу за своей тенью. — Я ничего не боюсь!     Маленький Ян хорохорился, весело размахивая деревянным мечом. Подпрыгивая почти на метр в высоту, зайчишка сильно обогнал свою вынужденную няньку — судя по эху, та только-только входила в малый зал раковин. Воображал ли он себя героем хвалебных песен, древних легенд и сказаний о храбрых героях, коварных чародеях, прекрасных принцессах и жутких монстрах? Или дурачился, подобно всем детям, будь то служащие ирлинам с незапямятных времён зайцы или самые обычные люди?..     Хиро внимательно следил за тем, как мальчишка изучает крипту — мечом смахивает с ниши старые засохшие цветы, принюхивается к давно погасшей свечке и смешно подёргивает носом. Можно было злиться на нарушение запрета, ругаться и кричать, но в маленьком, пусть и отчаянно-глупом исследователе, ирлин видел отзвуки чего-то давно забытого. Возможно, собственного детства.     Первыми вестниками беды были даже не угольно-чёрные тени огромных клешней, упавшие на голову мигом затихшего зайчонка, а тихое шуршание, будто крохотные песчинки разбегаются под клацающими по камням лапами.     Зайчишка замер. Хиро почувствовал как дрогнул стоявший рядом с ним алантокан когда из тоннеля показалась живая и полная сил скорпионница. Ростом мало уступавшая Амеро, она выглядела подобно огромной, обряженной в бронзово-красную броню горой; стоило ей заметить умолкшего кроху и тварь тут же хищно оскалилась.     С оглушительным звоном брошенное копьё застряло в камне, где ещё мгновение назад стоял зайчишка. Не переставая прыгать, Ян уворачивался от выпадов скорпионницы — глаза малыша становились всё больше от страха, а тварь всё злее щёлкала клешнями и шипела.     Очередной прыжок и вот только почерневший от яда деревянный меч спас зайчонка, приняв на себя удар скорпионьего жала. Хиро инстинктивно оскалился — как смеет подобная мерзость охотиться на его слуг?..     — Найди себе противника по размеру… — Раздался женский голос за их спинами. — Ты, уродливая… индейка!     Обернувшись, Хиро увидел взлохмаченные рыжие волосы и полные ужаса глаза. Амбер стояла с копьём скорпионницы в руках, глаза её расширились от ужаса, но она упорно направляла острие копья в сторону монстра. Визг зайчонка захлебнулся на вдохе, малыш закашлялся, споткнувшись и пролетев по покрытому каменной крошкой полу.     — Эй, я с тобой разговариваю! — Новый крик прозвучал громче, отчаяннее.     Вслед за ним, мимо застывших наблюдателей, точнехонько в грудину скорпионницы прилетел камень. Тварь в ярости завизжала, защелкала; разодранная острой кромкой кожа монстра кровила.     Оставив в покое зайчонка — куда убежит жертва, что лишь мечется вдоль стены подобно загнанной в угол букашке? — скорпионница переключила своё внимание на девушку.     Вряд ли когда-либо в своей жизни Амбер начинала тренировку на рассвете, а уходила с площадки лишь когда тëмно-синее небесное полотно расшивала мерцающими звёздами лунная зайчиха. Да и монстров подобных скорпионнице ей точно не доводилось встречать каждый день.     И всё же девчонка упрямо сжимала копьë. С глазами полными ужаса Амбер снова и снова делала неловкие выпады в сторону монстра. Медленно — мучительно медленно по меркам ирлинов, — двигалась по кругу, стараясь увести монстра, удержать всё внимание свирепевшей твари на себе, чтобы дать зайчонку шанс сбежать.     Шаг — тик. Вдох — так. Круг.     Хиро моргнул. В истинном зрении тело Амбер пылало от эмоций. Ужас, родившийся из страха, подобно фениксу, взмывающему из пепла. Боль, разливающаяся по костям и мышцам. Всполохи гнева не могли засиять чистой яростью — витражным контуром их ограничивало отчаяние.     Хиро почувствовал, что Амбер не надеялась выбраться из подземелья и даже не мечтала одолеть монстра. В мыслях её, столь отчётливо читавшихся в широко распахнутых глазах, раненной птицей билось лишь одно: спасти кроху зайчонка... сделать так, чтобы он смог вновь увидеть золотые листья и услышать пение птиц.     — Ян, беги! — Вновь звучит женский крик сквозь обозленный скорпионий визг; какофония криков давила на виски. — Беги же!     Зайчишка неловко дëрнулся, швырнул в монстра камень и отступил, приготовившись к прыжку... тик-так. Малыш Ян лежит на каменном полу. Задняя лапа неестественно вывернута. Глаза могут посоперничать с озёрами — в них не осталось и следа былой бравады, лишь слëзы.     Неудачный прыжок, протянувшийся в ударе скорпионий хвост, каменная крошка... только в сказках, записанных для маленьких глупых зайчат, крохе-рыцарю удаётся победить огромное чудовище, спасти принцессу и обрести несметные сокровища с десятком корзин сладкой хрусткой моркови в придачу.     — Беги же, Ян, прошептала Амбер, глядя из-под клешни твари на притихшего малыша. — Беги...     Ужас, неизбывный страх — не перед монстром, а за зайчишку, — застелил глаза слезами, не позволив заметить вновь вскинувшую ядовитое жало скорпионницу. Свист хвоста точно хлыст. Медно-чëрное жало впилось в девичье бедро. Хиро видел как дëрнулась Амбер, будто из неё вышибли весь воздух. Как клацнули от боли зубы, а по подбородку тонкой струйкой пробежала кровь.     Кульминация театра симфонии ужаса.     Острие копья торчало из спины скорпионницы. Опьянённая жаждой крови, тварь в яростном порыве — «убить! убить!» — не заметила собственное оружие… из последних сил Амбер упёрлась копьём в стену, отступая назад и позволяя нанести удар.     Скорпионница сучила ногами, хвост истерически метался в воздухе и по полу — камень ли, собственное ли тело… визжа от боли, отравленная собственным ядом, она металась из стороны в сторону, пока наконец копьё не упало у лап.     Не замечая ни зайчонка, ни сползшую в изнеможении по стене девушку, покачиваясь при каждом шаге и раздирая собственный хитин клешнями — будто это могло облегчить пульсирующую внутри боль, скорпионница ковыляла прочь из зала. Вперёд. В сторону поместья.          Смятённый увиденным ирлин разжал пальцы, и бронзовые часы повисли на цепочке, привычно обвивавшей его запястье. Двигаясь словно в тумане он освободил руку от шёлкового покрова и приблизился к охваченным ледяной магией телам. Амбер свернулась клубком вокруг зайчонка, до последнего согревая хрупкое тельце.     Закусив цепочку часов, — для работы ему нужны были обе руки, — Хиро постепенно снимал защитные чары льда. Тик-так, так-тик. Сначала разделить тела, уложив девушку на каменном полу на спину. Малыша Яна ирлин доверил крепким рукам алантокана, его шелкам куда ближе чары врачевания. Время замерло, едва кружево изморози обнажило нанесённую жалом скорпионницы рану на бедре девушки. Из складок пояса на свет появился бутылёк с порошковой полынью — необходимо было обеззаразить рану и вокруг неё хоть немного.     Где-то за спиной возопил лютик. Хиро не нужно было оборачиваться, чтобы узнать писклявую трещотку на тонких корешках. Как не нужно было и напрягать слух, чтобы разобрать сказанное алантоканом:     — Росшие на границе песков лютики уничтожены ногтями мертвеца.     Предоставив Амеро выслушивать гневный стрёкот и жалобы, Хиро сосредоточился лишь на том, что было под силу его магии — не лечении, а искоренении заразы.     Пальцы потеплели. Голыми руками касаясь заражённой кожи, Хиро сантиметр за сантиметром выжигал яд скорпионницы, а вместе с ним прижигал и пока ещё не начавшую гнить плоть — останавливал кровь, чтобы та не несла яд дальше, и не покидало тело человека, проявившего редкостную стойкость духа в столкновении с монстром.     Омывая руки всё той же сухой полынью, Хиро наблюдал, как второй парой рук алантокан перевязывает раны девушки. Дальше дело было за зайцами, чьим навыкам врачевания не было равных среди иных рас.     — Я умерла?.. — Одними губами прошептала Амбер, приоткрывая глаза.     — Ты удивительно прозорливая, — усмехнулся ирлин. — Только не думай, что это освободит тебя от работы по дому.