Корпоратив

Акакий Башмаков был человеком нельзя сказать чтобы очень замечательным...   Тридцать два года. Слегка рябой, слегка рыжеватый, не высокий и не низкий. Именно, что самый "средний" человек. Казалось, сама природа, словно опытный военный, создала его по принципу идеального камуфляжа в толпе, готовя к обороне от чего-то неприятного. Его плечи вечно немного ссутулены. Глаза – блёклые водянисто-серые, даже не имеющие постоянного оттенка. Взгляд – ускользающий мимо собеседника, опущенный куда-то в пол. В целом, в облике Акакия не было ничего примечательного, что могло бы надолго зацепиться в памяти, оставить хоть какой-то след. Его движения были лишены резкости, голос – тихий и слегка монотонный, растворялся в общем гуле таких же голосов.   Тридцать два года... Единственная деталь, которая бросалась в глаза в этой бесцветной фигурке, – странно-нелепый галстук, который Башмаков упрямо носил на работу. Кричаще-красный, в крупный белый горох, он был куплен по акции в дешёвом магазине в первый же месяц нью-йоркской жизни. Отчего-то тогда Акакию мнилось, словно этот галстук станет его талисманом, в нём он будет выглядеть успешно, более "по-американски". Но яркий кусок ткани лишь подчёркивал его невпопадность, тихо болтаясь на фоне вечно унылых, вечно мятых рубашек.   Тридцать два года... Ни одной значимой победы, ни одной стоящей мысли Акакий припомнить не мог. Женщины скользили по нему взглядом, не задерживая долгого внимания, коллеги вечно забывали его непривычное для американского уха имя. Когда-то он верил, что переезд в другую страну перевернёт его жизнь с ног на голову. Будто здесь, в Штатах, в этом месте огней и возможностей, он наконец станет "кем-то"... Но Америка не заметила простого русского эмигранта, проглотив, как безвкусный кусок фарша. Сильный акцент, с густым, как борщ "р" и певучими интонациями, с которыми Акакий коверкал даже простые "Good morning" и "Could you, please...", сразу выдавали в нём чужака. Поначалу новые люди, конечно, заинтересовывались этим, но их интерес быстро угасал, также как вспышка одной спички. Вопрос "Откуда ты?" сменялся вежливой, стеклянной улыбкой и диалог умирал, так и не успев родиться. Другие люди неловко переспрашивали имя, морщась: "Акакий? О, э... можно просто Эйк?". И Акакий им не возражал.   Тридцать два года... Работал он в успешной мясной компании, чьи логотипы с довольными бычками красовались на рекламных щитах по всему городу. Но занимал "Эйк" невысокую должность в отделе логистики и накладных. Его кабинет был не бойкий торговый зал и не офис с видом на Манхэттен, а каморка среди таких же тесных каморок, с вечно гудящим кондиционером поверх. Здесь он ворочал кипы бумаг: накладные на тонны вырезки и костей, таможенные декларации. Вносил цифры в таблицы, сверял, переписывал. Дни уходили на это механическое, бесконечное переписывание. Жизнь текла по замкнутому кругу: метро – каморка с бумагами – дешёвая квартирка в Брайтоне – сон. Мечты, с которыми Акакий приехал, очень быстро растворились в действительности, как сахар в холодном чае. Америка оказалась не страной возможностей, а огромным, отлаженным механизмом, в котором он был крошечной, никому не нужной шестерёнкой, даже без имени.   Итак, вот как произошло всё это: при каких обстоятельствах Акакий поступил в "ViTalMeat" уже никто и не мог припомнить. Сидел он всегда в одном положении, в том же месте, в той же самой должности. Уважение ему не оказывали. Коллеги не то что не здоровались, не глядели в его сторону. Однако Акакия это, по большому счёту, не задевало. Пока он переписывал цифры из одной колонки в другую, мир за стенами его каморки переставал существовать. Не было ни чужой страны, ни тоски по дому, которую он давно запретил себе чувствовать, ни тягостного осознания, что ему тридцать два, а жизнь, в сущности, кончилась, едва успев начаться.   Как всегда, под вечер в длинном коридоре загорелся жёлтый свет – знак окончания рабочего дня. Сотрудники вылезали из-за столов и тянулись к мерцающим огонькам лифтов. Акакий же, по привычке, задержался на несколько минут, с огромной аккуратностью раскладывая бумаги по папкам. Он надеялся, что коридоры к тому времени, как он закончит, опустеют и ему не придётся переживать мучительную, беззвучную давку в лифте, где все дышат друг другу в затылки. Когда жёлтый свет стал особенно настойчивым, предвещая скорое отключение, он наконец поднялся. Поправив съехавший за день галстук, беззвучно задвинув стул, Акакий вышел в уже опустевший коридор. Он шёл, глядя на расходящиеся в перспективе двери с табличками, на унылый геометрический узор пола, надеясь, что путь до лифта останется таким же безлюдным и беззвучным как он есть сейчас. Но у поворота, возле шумящего кулера с водой, его надеждам не суждено было сбыться... Из тени вынырнула высокая, слегка полная фигура в оксфордской рубашке с закатанными наверх рукавами.   Акакий сразу узнал его. Это был Марк. Парень из соседнего отдела по поставкам. Не то чтобы они с Акакием дружили... Дружба предполагает взаимность, а что мог предложить Акакий? Но Марк, блондин в крупных прямоугольных очках, весёлый, с лицом вечно расплывающимся в добродушной улыбке, иногда останавливался у его стола. Марк был воплощением того самого непринуждённого американского оптимизма, который так восхищал Акакия когда-то, очень-очень давно...   –Эй, Эйк! Опять последним? – Марк хлопнул его по плечу широкой ладонью, отчего Акакий невольно съёжился, втянув голову в плечи, будто черепаха. – Как делишки? Акакию пришлось остановиться и взглянуть на коллегу. Марк стоял, непринуждённо оперевшись о стену и жевал пончик. Крошки сахарной пудры, словно иней, осыпались на его брюки, но он, казалось, не замечал этого. Его широкое, открытое лицо дышало таким безмятежным благополучием, такой уверенностью в том, что мир это дружелюбное и простое место, что Акакию становилось почти физически больно от этого контраста. В Марке было всё, чего так не хватало ему самому: уверенность, заполняющая собой любое пространство, громкий, заразительный смех, рождающийся где-то глубоко в животе, умение болтать ни о чём так искренне и оживлённо, словно это самое важное на свете. Марк был похож на большого, добродушного щенка, который разлёгся посреди коридора, не сомневаясь ни на секунду в своём безусловном праве находиться здесь, в этом мире.   –Добрый вечер, Марк, всё нормально, спасибо, – отозвался Акакий отработанной фразой, но голос его прозвучал глухо, будто из-под воды.   –Ну вот и отлично, что всё отлично! А то сидишь тут, как мышь в архиве, тише воды, ниже травы. Завтра-то помнишь, что день большой? – хитро подмигнул Марк, сглотнув последний кусочек. Акакий напрягся. «Он что, знает? Нет, быть не может...»   –День? – робко, почти шёпотом переспросил он.   –Да, друг! А что, тебя завтра к нам на корпоратив не занесёт? Юбилей компании, пятнадцать лет! Весь офис с утра будет не в себя. Говорят, даже Шепард почтит нас своим присутствием и всех лично поблагодарит. «Юбилей компании... Конечно же...» – с горьким упрёком подумал Акакий. Как он мог забыть? Эти плакаты с улыбающимися мультяшными бычками и жирной цифрой 15 висели на каждой стене уже неделю. – «Я полный идиот...»   –Конечно... юбилей... – пробормотал он, глядя куда-то мимо плеча Марка. – Да... я, пожалуй, не смогу прийти. Конечно... конечно же Марка не устроит такой простой ответ... Сделав паузу и облизнув пальцы взгляд коллеги изменился, стал внимательным, изучающим. Марк уставился на Башмакова и тот внутренне сжался в комок, почувствовав на себе тяжесть чужого внимания.   –А что за день-то такой у тебя? – спросил наконец Марк, вытирая ладонь о брюки. – Ты аж побелел, когда я спросил. Девушку нашёл что ли? А? Колись, не таись! «Девушку...» – мысль сама по себе казалось абсурдной, дикой, как если бы ему предложили сейчас же всё бросить и полететь на Луну. Акакий отчаянно замотал головой.   –Нет-нет, что ты, не день. Просто голова болела... И на завтра дела есть... личные.   –Личные дела в день юбилея? – Марк приподнял брови и в его голосе зазвучало лёгкое, незлое недоверие. Он явно не собирался отступать. Придётся сдаться... Акакий вздохнул.   –Завтра... завтра у меня день рождения, Марк. И реакция коллеги оказалась весьма-весьма предсказуемо-американской:   –Вот это да! Вот это совпадение-то! – он аж подпрыгнул от восторга. – Тем более! Двойной праздник! Нельзя же сидеть одному дома в день рождения. Тридцать три, да? Возраст Христа, надо отмечать! Ужасно. Хуже всего было то, что в глазах Марка Акакий уже видел не просто любопытство, а искреннее соучастие. Соучастие, которого Акакий боялся пуще любой насмешки. Потому что насмешку можно проигнорировать, от неё можно спрятаться. А участие... оно требовало отклика, на который он уже не был готов. Оно обязывало. И Акакий понимал, что сейчас, сию секунду, ему придётся либо отчаянно лгать, придумывая несуществующих друзей и планы, либо капитулировать.   –Мне будет комфортнее... – хило упрямился Акакий. – Я куплю себе маленький торт и посмотрю фильм.   –Ну уж нет! Я понимаю, ты скромный парень. Но так ты никогда не вольёшься в коллектив! Все и дальше будут считать тебя чудаком и затворником, понимаешь? «Зачем он это делает?» – думал Акакий, чувствуя, как всё более тесным становится его галстук. – «Это не поможет. Никто не станет со мной общаться из-за одного дня. Бессмыслица. Он этого не понимает?»   –Послушай, Марк, я не умею в этот small talk... – тихо, но отчаянно запротивился Акакий, глядя на свои туфли. – Мои шутки на английском... они не смешные. Я не люблю шумные компании. Мне... тяжело.   –Все когда-то начинали, Эйк. Ты думаешь, я родился с умением болтать у кулера? Да я в первый год мычал как телёнок! Главное – начать. И завтра идеальный повод. Все будут в хорошем настроении, выпьют по бокалу, обстановка неформальная... никто не будет придираться к твоему акценту, честно! И потом... Там будет он. Это очень важно, хотя бы показаться.   –Ты про...   –Да-да, как я и говорил, наш дорогой босс... – Марк хихикнул. – Ходят слухи, что он на такие праздники является не просто так. Для него это... скажем так, смотр поголовья. Говорят, он в такие дни особенно придирчиво приглядывается к сотрудникам. Чтоб знать, кто... хм, кто сколько весит, в смысле полезности для фирмы конечно. Шутка! Аха! Но Акакию не было смешно. Более того, при имени Шепарда он почти всегда внутренне содрогался. Башмаков панически боялся его, боялся что начальник увидит его пустой, заваленный бумагами стол и решит, что такой сотрудник не нужен даже здесь. Да, Бенджамин Шепард редко появлялся на виду, говорят он работает на высших этажах, но всё равно, мысль о том, чтобы оказаться рядом с ним так ещё и на вечеринке, где все громко смеются и пьют, вызывала у мужчины тихий ужас. И эта дурацкая... шутка от Марка... совсем не смешная.   –Я... я не думаю, что мистер Шепард вообще заметит моё отсутствие.   –Вот в этом-то и проблема! – воскликнул Марк. – А он должен заметить! Ты же часть команды, пусть и тихая. Знаешь что? Я завтра буду тебя ждать у входа. Мы заскочим туда вместе, поздравим компанию, выпьем по бокалу за твой день рождения, никто и не узнает, что это твой праздник, если не хочешь, и ты свободен. Честное слово. Но ты должен появиться. Хотя бы на полчаса. Для вида. Для Шепарда. Марк смотрел на Акакия с таким упрямым, добродушным ожиданием, что Акакий физически почувствовал, как последние остатки сопротивления тают в нём, словно те самые крошки сахарной пудры на рубашке коллеги. Этот человек совсем не понимал, какая пытка для него стоять в центре комнаты с бокалом в потной руке, пытаясь изобразить на лице хоть что-то кроме паники. Но он также предлагал соломинку, прийти вместе, уйти рано... Акакий стоял, будто пригвождённый и слушал. «Часть команды... Для Шепарда...» – это были очень страшные слова. – «И всё же, я прав, Шепард не заметит моего отсутствия, но заметит ли он моё присутствие? И что он увидит?» Акакий представил себе на мгновение эту картину: застывшая фигура у стены, бокал, который дрожит в руке, мучительная попытка растянуть губы в подобие улыбки, пока коллеги громко хохочут над чем-то. Он представил, как его взгляд, вечно ускользающий, наткнётся на ледяные, оценивающие глаза Бенджамина Шепарда, на того, о ком ходят легенды будто он оставляет синяки на ладонях одним лишь рукопожатием. И в этих глазах он прочтёт то же самое, что видел везде: равнодушие, может, лёгкое недоумение. Только у Шепарда это будет не просто взгляд прохожего, а приговор. «Смотр поголовья...» Ужасная, но, наверное, правдивая шутка Марка. Акакий вновь взглянул на него. Тот всё так же смотрел на Башмакова с ожиданием, с лёгким беспокойством в добрых глазах. Он ждал ответа. И Акакий понимал, что у него нет выбора. Не потому, что Марк сильнее, а потому, что эта его навязанная забота стала для него тяжелее всех бумажный волокит в мире. Сопротивляться ей было уже невыносимо.   –Полчаса? Верно?   –Даю голову на отсечение!   –Хорошо... Я приду.   –Вот это по-нашему! Марк сияюще улыбнулся, снова хлопнул его по плечу, Акакий снова съёжился.   –Завтра жду у главного входа, ничего не бери, всё будет! Коллега широко замахал рукой, уже отступая назад к своему отделу.   –Ладно, я побежал! Так и договорились, завтра у главного входа в семь! Не подведи, Эйк! Марк развернулся и зашагал прочь, его тяжелые, уверенные шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Акакий смотрел ему вслед, пока высокая фигура не растворилась за поворотом. Затем он медленно, словно с большим усилием, повернулся и побрёл дальше, к всё так же мерцающим огонькам лифтов. Его собственные шаги теперь казались Акакию ещё тише, ещё призрачнее после громкого присутствия Марка. Он нажал кнопку и, дождавшись дребезжащего звука открывающихся дверей, шагнул в кабину. Лифт был пуст и Акакий вздохнул с облегчением, смешанным с глубокой усталостью. «Часть команды...» – мысль жужжала в голове, как назойливая муха. – «Какая команда? Я не часть команды. Я всегда сам по себе...». Лифт плавно пополз вниз, и его отражение в полированных стенках кабины поплыло. «Тридцать три. Возраст Христа. А Христос, если верить Библии, в тридцать три уже знал свою судьбу и высшую цель...» –Акакий же знал только, что завтра ему предстоит взойти на "крест" небольшого офисного зала с шампанским и канапе. Он представил себе эти полчаса: он будет стоять рядом с Марком, как его молчаливый придаток. Марк будет щедро расточать свои улыбки и шутки, а он будет лишь кивать, давить из себя что-то вроде "yeah" или "sure", чувствуя, как акцент коверкает даже эти простейшие слова. Он попытается улыбаться и его губы будут деревянными. Он возьмёт бокал и его ладонь сразу же станет влажной от страха уронить его, пролить на себя или, что ещё хуже, на кого-то другого. Его взгляд будет метаться, ища безопасную точку на стене или на полу, но неизбежно наткнётся на кого-то. И он увидит в чужих глазах вежливое непонимание, лёгкую скуку, желание поскорее отвести взгляд. А потом... потом он может увидеть его. Шепарда. Холодные, оценивающие маленькие глаза с узкими зрачками, которые скользнут по нему, как сканер по штрих-коду на упаковке мяса. «Смотр поголовья...». И что же увидит Шепард? Не сотрудника. Не "часть команды". Он увидит ссутуленные плечи, взгляд, бегущий в сторону, тщательно отутюженный, но от этого ещё более нелепый галстук, который кричит о отчаянной, неумелой попытке быть как все. Увидит пустоту. И в этот миг Акакий почувствует себя не шестерёнкой, а просто пылинкой, которую вот-вот смахнут с отлаженного механизма за ненадобностью.   Лифт мягко остановился, двери открылись, впустив прохладный, пахнущий металлом и чистящими средствами воздух. Акакий вышел. Его шаги эхом отдавались между стен, в полумраке. Здесь ему было спокойнее. Здесь он был невидим по-настоящему, а не так, как в офисе, где его невидимость осуждалась. «Зачем я согласился?» – спрашивал он себя. И знал ответ. Сопротивляться было невозможно. Потому что отказ потребовал бы объяснений, слов, усилий, которых у Акакия не осталось. Проще было капитулировать. Как, впрочем, и всегда.