Бог двух миров

За окном у меня метель. Знаете, обычно, когда я слышу подобные истории, в голове несознательно они подкрепляются меланхоличной музыкой, словно сами снежинки жмут на клавиши, на одинокий рояль посреди заснеженного леса. Не могу вообразить себе картину цветной. Мне не страшно. Честно. Но мельком мерещатся звери за окном, пляшущие в шумном хороводе. И в такие моменты я всегда мысленно с ними. Там, на заснеженной поляне среди ее обитателей, где я не окружена никем, звери спрятались, и иногда я замечаю горящие(не мерцающие) огоньки, единственный след, который они оставили. Я, будучи неимоверно откровенной, скажу, что часто не просто воображаю, а целиком отдаюсь грезам, что и я когда-нибудь стану частью леса. Но уже под его землей, такой же холодной и одинокой зимой. Эту историю я постараюсь рассказать от начала до конца, и клянусь не утаивать ни малейшей детали. Мое запястье горит… Но я чувствую обязанность рассказать эту историю. Не знаю даже, смогу ли я осилить повествование, смогу ли в художественной форме изобразить, слепить то, что видела вживую без трафаретов, подсказок? Чувствую, что история не служит времени… А имя Ее навсегда останется высеченным в веках, и каждый раз, как я его слышу, этот звук кипятком ошпаривает мне сердце. Темнеет. Мне было около тринадцати лет, когда я ее впервые увидела. У нее был хронически суровый вид, а толстые и несуразные брови утяжеляли веки, но даже они не сумели затмить эти вечно горящие, иногда печальные, но непроницаемые цвета смолы глаза. Выглядела вся она неподобающе девочке ее лет, которую должны были интересовать любовные вопросы, хотя, позже я стану убеждена в необходимости этого каждого. Не могу понять как, но она уже, будучи одиннадцатилетней бунтаркой, имела темные дуги, бережно обволакивавшие полумесяцем пламенные глаза. Нос у нее был длинный, тощий и выпирал немного по центру, ноздри всегда мне виделись такими вытянутыми, что, казалось, они вот-вот пересекутся. Губы у нее были самые обычные, за исключением того, что верхняя губа была какой-то укороченной, кривой. Все ее части единого лица, может, и были хороши сами по себе, но точно они не гармонировали между собой, и глядя на это лицо, мне все время хотелось смочить (будто бы) глиняную физиономию водой и слепить их поближе. Она была тощей, хотя уродилась в довольно обеспеченной семье. Я часто наблюдала, как это прегадкое создание сбегало через крышу дома и умудрялось обхитрять несчастных репетиторов. Бедные родители! Так вот, когда я впервые ее увидела, я не смогла оторвать своих глаз, но был это не физический интерес, не плотский, ее легко было принять за юношу, это было чистой воды любопытство. Любой бы на моем месте меня понял. Это было недетское лицо, лишь немного пытавшееся примкнуть к их списку, округляя себя припухлыми щеками, но я никогда не забуду этот взгляд! Животный взгляд. Но она не была неотесанной, не была варваром, крестьянкой, или кем-нибудь еще. Повторюсь. Честно сказать, мне хотелось бросить вещи и бежать, бежать куда глаза глядят. Но я бросила ей вызов. Этой дурной манере дерзко и долго стеречь тебя взглядом, наблюдать. Что она может понимать, будучи ребенком? Тогда и мне так казалось. Откуда мне было тогда знать, что на меня глазеет человек, который в будущем будет играть историей человечества, будто отчеканенной монетой, перебирая ее между пальцами? И как я могла предположить, что буду вплетена всей костной структурой своей в ее руки? Однозначно: никак. Поэтому я позволила и себе дурость: я оскалила зубы и, максимально приложив усилия, скорчила рожу со всей силы, морщилась, что было мочи. А она… Она мне улыбнулась. Знала бы я тогда, что даже спустя года мне так и не удастся обрести привычку предугадывать ее намерения, не говоря уже о шагах. Ее звали Яхъе. Моя жизнь шла своим чередом. И события в ней, вполне ожидаемые, сменяли друг друга, образуя течение. Но даже редкие бурные потопы не смогли изменить землю, по которой течет эта река. Никто не смог. Только Она. Банальность моей жизни среднестатистического человека, боюсь, будет звучать настолько уныло, но в действительности, ты учишься со временем отбирать моменты, в которые ты чувствуешь себя счастливым и особенным. Кто знает, возможно, невероятно сложно бороться с фактом своей «среднестатистичности», как я люблю выражаться. И поэтому люди испокон веков внушают друг другу бриллиантовую ценность того, что мы делаем. Даже если мы пасем свиней. Поскольку, считай бы и ты свой вклад ничтожным, то, возможно, ты бы отбился от стаи себе подобных. Не хочу затрагивать столь радикальное слово, но инакомыслие породило преступные группировки, банды плебеев, но лишь объединившихся для борьбы за свой хлеб. Но это лишь условный вопрос времени. Масштабирование поглотит мир. Так боролись и мы. В период до нашего полноценного знакомства, я много времени посвящала рисованию. И в поисках вдохновения могла переходить черту дозволенного. Например, я часто покидала без спросу родные края своей деревни, а наша страна поделена на множество условных территорий, где обитатели одной не особо жалуют жителей других, что, безусловно, еще мягко сказано. Но войн и громких случаев не бывало уже много лет, что я поверила в иллюзию безопасности, созданную такими условиями. Так вот, как-то раз я заразилась идеей срочно изобразить пейзаж, каких на нашей территории нет. Наша деревня стояла на холмах. В детстве, по рассказам моего старшего брата, в соседней деревне было неглубокое зигзагообразное ущелье, и из-за углубленности реки в нем, вода отливала чуть более темным цветом. Он старше меня на целых десять лет, и когда он был еще ребенком, то условная граница между деревнями еще не существовала, как сейчас. И многое в жизни своей я черпала из великого сосуда братца – он не держал никогда рук пустыми. Если не читал, так он точно мастерил что-нибудь из непригодных уже отцу материалов. Он подтолкнул меня к рисованию, и я всегда была любовно ему благодарна. Но не так, как Ей. Ее вклад в меня, как в человека, я описывать не буду. Слишком интимно для меня делиться с клочком бумаги таким личным, что я даже ревную эти воспоминания, хоть и боясь забыть единую деталь, нужно еще решиться для такого, и мы с бумагой не столь близки пока что. В общем, нарекания брата моего, как можно догадаться, во мне ничего не зародили, не засадили даже росток сомнений в моей голове, поэтому я, окрыленная описанным с такой страстью братом ущельем, ринулась к нему с холстом и красками, напрочь позабыв захватить художественные кисти. Сказать честно, мне было стыдно признать, что бежать сломя голову по воображаемым карте или маршруту в голове – ужасная идея. Но позади были целых два часа пути пешком, и поэтому осознание этого я отложила в дальний ящик. И тут впервые мне открылся новый, совершенно неизвестный ранее вид: часто поговаривают, что «на чужой стороне трава всегда зеленее», но как бы я не хотела прекословить житейской мудрости, это было действительно так. Передо мной расстилалось широкое, бескрайнее поле, где трава пышет свежестью и зеленью, будто каждый ее стебель напитан светом. Солнечные лучи играют на мягких изгибах травинок, заставляя их переливаться то изумрудом, то золотом. Земля ровная, как гладкое полотно художника - ни одного холмика, ни одной тени, всё открыто небу. А само небо - яркое, насыщенное голубизной, без единого облачка, будто вымыто утренним светом. Оно нависает над полем высоким куполом, будто охраняет эту тишину и простоту. И вот впереди - прорыв в этом умиротворении: среди далеких скал вдруг открывается вид на водопад. Он возвышается, как исполин, и с гулом сбрасывает тонны воды вниз, в сверкающую бездну. Белая пена струится по камням, а в воздухе витает прохлада и лёгкий, радужный туман. В месте, куда падала вода, образовывался густой туман, и мне хотелось знать, скрывает ли он в себе притаившуюся щель между грудой камней, или же красота всего ограничивалась им. Это было раннее утро, и я планировала рассмотреть и запечатлеть кратко на бумаге небольшие наброски. Но я искала главную достопримечательность вражеской деревни – ущелье. Обойдя все дома в округе, а их было около сорока штук, я увидела заветное: дома, стоявшие у окраины, будто выстроились в ряд и закрывали собой обрыв. Но, конечно же, существовала лазейка, и мне оставалось лишь ее найти. Дойдя до крайнего дома, я заметила небольшую тропинку, ведущую вниз. Она не была облагорожена чем-либо, поэтому, чтобы ее заметить, необходимо было вглядеться. Я помчалась вниз, и от радости увиденного совсем потеряла равновесие. С досадными криками я полетела к реке, разбросав в разные стороны свои принадлежности, прижимая крепко к груди так и не несостоявшуюся картину на белом холсте. Небольшие листы с набросками все-таки полетели прямиком в воду – неудача взяла свое. Не говоря о том, что мои колени были разбиты в кровь, я первым же делом с досадой подумала об испорченных вещах, мне и в голову не пришла мысль о том, как я буду возвращаться домой. Внезапно я услышала приятную мелодию: бархатный и глубокий голос, который прекрасно гармонировал с шумом струящейся воды в реке, далеким воем в скрытых чащах леса, и ясно выделялся на фоне птиц, певших в тенор-сопрано. Он спросил меня: - Давно ты рисуешь? Я подняла глаза, и как вы думаете? Все верно, внимательный читатель, это была та гадкая девчушка с несуразной физиономией… Точнее, бывшая гадкая девчушка… Теперь же передо мной предстал портрет чернокрылого дымчатого коршуна: надо мной возвышалось жилистое, будто железное изнутри и покрытое тонким слоем кожи тело, движения резкие, и будто механические. Она оставалось такой же худощавой, волосы не пушистые, но и не послушные, «галочки» торчали в разные стороны, отливали цветом воронова крыла. Глубокие надбровные дуги утяжеляли взгляд, а массивность густых бровей перекрывала целую треть лица. Нос, тот же нос, что и тогда: длинный, с вытянутыми ноздрями, острый, а посередине «кочка» - горбинка. Вся живость с обличия ушла вместе с детской припухлостью, к ледяным скулам было страшно прикоснуться, а нижняя треть так сильно очерчена, что казалось, то нужно быть предельно аккуратным, чтобы не пораниться о нее. Бронзовый цвет кожи стал выглядеть благороднее: вся грязь с лица была вымыта, а мраморный лоб был выглажен и не поселил на себе ни единой морщинки. Но самое главное, конечно же, глаза. Если раньше это были горящие пуговки, то сейчас они стали обсидианами, в глубине которых теплился огонь – будто былой пожар был подавлен, но мотивы сжечь всю боль мира до тла все равно остались такими же узнаваемыми. Бывает, что человек такой приятной наружности, но стоит ему заговорить, как отмирают все надежды, и пелена возвышенности и духовного благородия спадает. Но бывают и те, от физиономии которых хочется отвернуться, не смотреть, но как только они заговорят, то весь былой лукизм, впитанный в сознание, оседает под покровом прекрасного говора. Но существует и третья категория людей – их облик напрямую соответствует характеру, и два качества этих образуют симбиоз, что одно может говорить за другое. Какой величественный, благородный и грациозный стан! Длинная шерстяная мантия ниспадала с проглядывающих острых, сухожильных плеч. Но она была привязана к ней не по причине произвести впечатление внешне, хотя, что невозможно отрицать, внешность ее была очень импозантной. За ширмой багряной накидки выглядывала сталь. Это и попятило мою любопытность, и мое наблюдение завершилось. Она протянула мне свою мосластую руку, но поняв, что я не особо желаю лишний раз прикасаться к ней, ухватилась за мое предплечье, и с небывалой легкостью подняла на ноги и снова задала вопрос: - У тебя язык отсох? Дай гляну. – Не поверите! Весь былой царский дух исчез! Та же деревенщина! Как же сильно я возмутилась, когда иллюзии мои спали! - Яхъе? - Ирит? – на тот момент мне было неизвестно почему, но она смутилась. – Как поживает Залман? - Залман? Хорошо, вполне себе хорошо. Женился около двух недель назад, продолжает мастерить иногда… Как закроется на чердаке, так и не видно его часами… - Ясно. А ты что здесь делаешь? – спросила она. И, возможно, прозвучит это дурно, но только этот вопрос меня отрезвил, и я смогла взглянуть на ситуацию целиком. Я одна, нахожусь во вражеской деревне, а подле меня стоит вооруженная, кажется, иноземка. Краски и бумага разбросаны, некоторые листы присоединились к свободному плаванию речных рыб и были унесены прочь. Я такой человек, который быстро адаптируется к любой ситуации, и я, собираясь ответить, взглянула ей в глаза. Будь они такими же дикими, что четыре года назад, на базаре, то я бы не испугалась нечто, как сейчас. Черные очи, заметно усмиренные, оставили в глубинах своих настоящий дух – он выглядывал из таинственной пропасти, загадочно наблюдая за мной из потайных затворок. И встретившись с ним, по моему телу внезапно пробежала дрожь – сплошная линия цепной реакции, быстро перетекшая из головы и отдававшая глухими ударами в сердце. Тело напряглось и будто нагрелось под этим орлиным прицелом, мысли и образы смешались в единый водоворот – и вакханалия из разных оттенков в голове прекратилась. Лишь этот взор, что был небесной карой для меня. Я не была способна даже оправдать свое нахождение здесь. Я боялась этой леденящей стали у нее за спиной. Единственное, что смогла я выдавить – правду: - Брат давно рассказывал мне об этом ущелье, и мне хотелось его зарисовать. Немного с насмешкой, она мне ответила: - Как же ты теперь будешь рисовать?  У тебя ведь нет принадлежностей. - Теперь не знаю… Похоже, мне стоит вернуться домой. - Погоди… Стоило мне развернуться, чтобы уйти и надеяться, что эта встреча забудется мной по прибытию домой, и что Яхъе так же, как и я, бросит это воспоминание в дальний угол хранилища памяти, как я почувствовала(на деле же это было так резко, что мне приходится в течение повествования часто сглаживать углы истории с Яхъе, хотя, каков смысл утаивать постыдные детали от погнутого папируса?), как она сжала мне руку. Следом возникло деловое предложение: - Раз уж ты не смогла рисовать, но проделала такой долгий путь… Ты ведь с деревни на холмах? Дорога заняла часа два, не меньше. Если ты шла пешком, разумеется. Брызги от грязи на твоем подоле я не наблюдаю, ты не бежала по дороге в эту деревню, значит, вышла из дому ты ранним утром, верно? Водопад хорошо виден. Ты, надеюсь, обладаешь памятью, которой можно позавидовать? Сумеешь запечатлеть водопад? Покажешь мне готовый рисунок позже. Я часто отдыхаю здесь, возле реки. Конечно, меня сильно смутило данное предложение. И по-прежнему, даже если я старалась что-то сказать, то в голове существовал один образ: сталь. Вытянутый, тонкий, изящный, но бросающийся в глаза меч. Как же иронична наша первая встреча у реки, с чего начнется длинная история, какой не способен выдумать ни один бард, невероятно… Как же жаль, что за все приходится платить. Мы обусловились с Яхъе встретиться пару дней спустя. Звучит это все безумно, учитывая описанный выше мной страх. Но по возвращению домой, я мигом ринулась к брату и рассказала ему о такой необычной встрече. Но Залман, услышав «бордовая накидка», обнадежил меня. Воины, носящие такую, состояли в армии – вооруженная сила, сформированная управителями различных деревень. Их армия пока насчитывала небольшое количество человек, зато была официально признана многими людьми. Детали он мне не сообщил, но мне этого было вполне достаточно, чтобы былая тревога отошла. Залман со своей женой Эдной жили с моими родителями вместе. Я спустилась к конюшне – отцовская «берлога», как мы говорили с Залманом – сейчас я понимаю, что, вероятнее всего, отец прятался от семейной жизни там, с конями, и понимаю раньше для меня недосягаемые для осознания такие вещи, как его любовь возиться в грязи. Мне был непонятен его интерес чистить лошадям подковы и постоянно красить калитку, хоть краска и не была дешевой. Но были мы обеспечены всем тем, что нужно для жизни: еда, кровати, одежда. Признаться даже, родители позволяли изредка мне шить платья из дорогих тканей, особенно мне полюбилось мое платье сапфирового цвета, из которого я давно выросла, и мне было больно смотреть на смиренно висящий теперь уже просто кусок ткани, некогда бывшим моим амплуа: некая загадочная леди. Спустившись в конюшню, я ожидала, что оседлаю коня и развеюсь, но былое желание моментально улетучилось. Я отчетливо помню, что искала место, где я смогу в тишине обдумать все, что сегодня произошло, и эту роковую встречу тоже. Я намеренно откладывала клубок мыслей, настолько важно для меня это было. Я вышла за забор и прошлась немного вдоль домов, отчаянно пытаясь отыскать уютный кров. Но мысли продолжали ломиться в голову. Началось с навязчивых стуков, что вылилось в цунами: и мне пришлось думать обо всем, пока я шла.