Шо вы знаете о семейных ценностях?

      Юнги стоял у могилы на Втором еврейском кладбище так, как будто он тут главный виновник торжества. Ну или его сюда не просто пригласили, а официально назначили главным по мероприятию. Этакий особо важный агент похоронного бюро «Анубис». Эта «важность», кстати, прямо-таки витала в воздухе: если что пойдёт не так — крайний будет он. Пальто на нём было чёрное, повидавшее жизнь, как маршрутка «Паскот — Молдаванка»: покупалось «на один раз», а откатало уже третий год без капитального ремонта. В нём он был на свадьбе, потом на разводе, потом на второй свадьбе, а теперь вот — по служебной необходимости, так сказать надел. Универсальная вещь, на все случаи семейного счастья, да и несчастья тоже.       Юнги плакал. Но не как в кино — без падений на колени и завываний на весь район, а культурно, по-одесски: с паузами, с внутренним надрывом, чтобы каждый проходящий понял — человек страдает, но в рамках приличий. Слёзы по его лицу текли не рекой, а как хороший одесский дождик: редко, но метко, исключительно по делу.       — Ой-вей… — тянул Юнги, вытирая глаза платочком, который Чонгук вручил ему ещё утром с таким видом, будто передавал семейную реликвию: «Только не потеряй, это хороший». — Шо ж ты так рано, а? — продолжал он, глядя на надгробие, как актёр на неблагодарную публику в третьем ряду. — Шо ж ты меня так бросил? На кого ты меня оставил, я тебя спрашиваю?!       Ответа не последовало. Могила молчала. Могила была воспитанная и в чужие семейные драмы не лезла.       Мимо проходил кладбищенский сторож — дедушка с лицом, которое за свою жизнь видело всё, кроме разве что инопланетян, да и то он бы, скорее всего, спросил у них документы с разрешением на захоронение. Он остановился, посмотрел на Юнги, потом на могилу, потом на венки, оценил композицию в целом, вздохнул и спросил чисто из человеческого любопытства:       — Простите, уважаемый… а вы, извините за нескромность, по кому так убиваетесь?       Юнги поднял на него красные глаза, шумно втянул носом воздух — так дышат люди, которые собираются сказать правду и не собираются потом оправдываться.       — О первом муже моего супруга.       Сторож застыл. Потом моргнул. Потом моргнул ещё раз, потому шо, как говорится, если кажется — креститься надо.       — Э-э… — сказал он осторожно, — это… таки интересно.       — Та шо тут интересного? — махнул рукой Юнги, будто отгонял назойливую муху. — Хороший был человек. Спокойный, как утреннее море. Молчаливый, как рыба на диете. Никогда не спорил. Всегда был прав… потому шо его уже не было.       Накал драмы оказался таким, шо из-за памятника, не выдержав вышел высокий парень — молодой, красивый, с лицом человека, который заранее знал, чем всё это закончится, но всё равно пришёл, из чистого любопытства. В руках у него был кофе в бумажном стаканчике — последний оплот здравого смысла на этой территории.       — Юнги, — сказал он мягко, — ты опять людям психику ломаешь?       — Я плачу! — возмутился Юнги. — Я имею право! Этот человек умер и оставил меня один на один с Чимином!       — Ой, не начинай, — вздохнул Чонгук и протянул ему кофе. — Пей. А то у тебя трагедия без кофеина, а это уже несерьёзно.       Сторож посмотрел на них обоих, почесал затылок, где давно уже ничего не росло, и осторожно, от греха подальше, уточнил:       — Так… извините… а супруг — он где?       — Дома, — спокойно ответил Чонгук. — Сказал: «Идите без меня, я уже один раз плакал».       — Умный мужчина, — с уважением кивнул сторож.       — Зачем ты умер? — снова завёл своё Юнги, как старая пластинка Modern Talking, которую жалко выбросить. — Зачем ты оставил Чимина именно мне?       — Я тебя умоляю, — вздохнул Чонгук. — Он тебе Чимина не оставил, он тебе его передал. По акту приёма-передачи. Кстати, напомни, сколько лет вы до этого любовниками ходили?       Сторож прищурился:       — Молодой человек, а вы кто такой, шо так красиво всё это объясняете?       — Я лучший друг, — гордо сказал Чонгук. — Временно адекватный.       Пока сторож мысленно пытался разложить услышанное по полочкам, к могиле подошла ещё одна ключевая фигура — тот самый Чимин. В чёрном, в очках, с лицом, по которому невозможно было понять: он сейчас расплачется или спросит, где тут нормальная парковка.       — Юнги, — сказал он тихо, — ты опять устраиваешь спектакль? Я всего лишь забрал у тебя зарплату.       — И премию, — любезно уточнил Чонгук.       — Я не устраиваю! — вспыхнул Юнги. — Я проживаю трагедию! Ты знаешь, какой он был? Спокойный! Уравновешенный! Он никогда не ел моё из холодильника!       — Потому шо был первым, — сухо сказал Чимин. — И недолго.       Сторож аккуратно перекрестился. Оно и правильно.       — Простите, — сказал он, — а вы, значит… вдовец?       — Я? — Чимин поправил очки. — Временно нет.       — Вот видишь, — всхлипнул Юнги, обращаясь к могиле, — тебя даже Чимин уважает. Ты ушёл вовремя. А мне теперь жить!       — Не преувеличивай, — поморщился Чимин. — Ты и до этого жил. Как мог. Плохо, конечно, без меня ведь.       Юнги уже собирался выдать ещё что-нибудь очень трагическое, когда мимо прошла тётя с сумкой. По лицу сразу было видно — Роза. Сумка у неё была большая, кожаная, с характером: если поставить — значит, она тут надолго. Женщина жизнью битая, но не побеждённая. Тётя прошла два шага. Вернулась на один. И остановилась окончательно, как троллейбус без тока, во время очередного блекаута. Поставила сумку. Аккуратно так. Осмотрела Юнги, Чонгука и Чимина тем взглядом, каким смотрят плохой сериал, который бросить уже невозможно. Интересно же, кто именно умрёт в конце.       — Извините, — сказала она, — а это шо у вас тут? Семейное собрание или репетиция перед разводом?       — Таки собрание, — вздохнул сторож. — С расширением. Ну или… подселением.       — Ой, — оживилась тётя. — Ну тогда я посижу, послушаю.       — Вы разве не спешите? — приподнял бровь Чимин. — Вас, наверное, ждут.       — Ой, шо вы такое говорите, — игриво хихикнула тётя. — Я трижды вдова. Некому меня ждать.       — Трижды? — не без восхищения переспросил Чимин. — Расскажите мне на будущее!       — Да, — не без гордости кивнула тётя. — Первый муж — царствие ему небесное — ушёл рано, но красиво. Второй долго думал, но тоже решил не задерживаться. А третий… — она махнула рукой, — третий был экспериментальный вариант.       — Вот оно как! — присвистнул Чимин. — Юнги, у меня ещё есть время тебя схоронить и выйти за Чонгука. Мне таки жизненно необходим экспериментальный вариант.       Юнги на это тяжело вздохнул, отогнал от себя мысль про своё «подселение» в могилу к первому мужу, посмотрел на Чимина и зачем-то спросил:       — Скажи честно… ты его любил?       — Он был удобный, — протянул Чимин, как человек честный, но без сантиментов. — Как домашние тапочки. Но без души.       — Вот! — оживился Юнги. — А я с душой!       — Слишком, — кивнул Чонгук. — Иногда даже через край.       Поняв, что не всё так плохо и Чимин ещё не знает про деньги за переработки, Юнги вытер глаза и философски протянул:       — Знаешь шо… пусть он там лежит спокойно. Он своё дело сделал.       — Какое? — хором спросили сторож, тётя и Чонгук.       — Он доказал, шо идеальный муж — это не тот, кто безупречный, а тот, кто вовремя ушёл… и больше никогда не вернётся.       — И ни бабу, ни мужика себе нового не заведёт, — не удержался Чонгук.       — Пошли домой, герой трагедии, — обречённо вздохнул Чимин, взяв Юнги под руку. — А то ты ещё начнёшь благодарственные речи.       — А шо? — оживился Юнги. — Я могу!       — Я знаю, — сказал Чонгук. — Поэтому я с вами. Для безопасности общества.       И они пошли к выходу, оставив кладбище в лёгком шоке, сторожа — с историей на всю оставшуюся жизнь и с перспективой на тётю Розу, а Одессу — с очередным подтверждением, шо семейные драмы тут идут веселее, чем любые свадьбы.