Теория движения

Он говорил, что не хочет возвращаться туда, на тот холм, где все начало разрушаться, но как сильно он бы этого не хотел, это не было чистой правдой. Весь следующий день солнце притягивает его глаза, заставляет наблюдать, как оно движется по небу — как небо движется вокруг него — как вся уверенность в картине бытия покидает его и тоже следует куда-то. В груди зияет пустота, но что-то новое пробуждается, чтобы заполнить ее, робкий ручеек, который заглушает боль от потери — она все еще здесь, но теперь скрыта, точно одинокая ниша за водопадом. Лишь слегка прикрыта прозрачной ясностью, ниспадающей поверх входа. Ночью не становится легче, его астролябия так и тянется в руки всякий раз, как он моргает, глядя на звезды. Тихие щелчки, раздающиеся при каждом возвращении ее на пояс, заполняют комнату, пока весь мир за ее пределами, под ночным небом, не заглушается полностью. Ровное пламя стоящей на его столе свечи к этому моменту уже давно потухло, и он, моргнув, снова приходит в себя в окружении четырех стен, а небо вновь сжимается в оконной раме, словно никогда и не простиралось за ее пределы. Он чувствует, что ход времени уже не такой ровный, как прежде, оно ускользает сквозь пальцы, точно как звезды пояса Ориона прячутся за тремя горными пиками. Его жизнь поглощена мыслями, его дни заполнены шорохом пера по пергаменту, а ночи захвачены наблюдениями так, будто невидимая рука держит его за горло, будто ладонь толкает его в спину, заставляя идти вперед. Он говорил, что не хочет возвращаться туда, но это было удобно — так говорить, так думать. Это была попытка укрепиться в старой истине, которая медленно, но верно уходила из его сознания. Даже сейчас, когда она давно исчезла, а оставшееся пространство заполнилось смесью безумия и легкого раскаяния, он понимает, что лучше отбросить эту новизну, вырвать с корнем укрепившуюся веру в ложные выводы. Даже величайшие умы могут быть легко обмануты ложью, в которую хотят верить. И он хочет этого, он знает, что это лучше всего — отбросить эту искру в сторону, позволить ей погаснуть, вернуться на прежний, правильный жизненный путь. Но, глядя на ночное небо, где уже давно проявились звезды, даже после ухода Губерта… Он понимает — он больше никогда не сможет оставаться в стороне.

***

Губерт мертв, а он все еще продолжает жить. Та его часть, что надеялась на потерю, на путь из всей этой глупости, теперь вовсе не слышна за грохочущими водами разума. Он был потрясен, когда Губерт сказал ему, что эта ночь будет последней. Но теперь Рафал почти уверен — тот знал, что произойдет. Он старается не думать о том, как его неосторожность стала причиной произошедшего. Он отодвигает эти мысли на задний план, представляя, что они сгорели вместе с письмом, оставленным в коробке на горе. Сгорели в тот момент, когда мнимое осознание того, что пути назад нет, стало реальным. Погружение в исследования становится для него единственным способом заглушить чувство вины и все эти голоса. Почти смешно, как человек, которого при первой встрече он посчитал глупцом, мысленно поставил ниже себя, смог вызвать такой бурный поток мыслей и эмоций. Он едва узнает себя. Легкая жизнь, которой он так гордился, играя роль типичного вундеркинда, была отброшена им самим на раскаленную решетку, точно хворост. И все же он испытывает к ней лишь отстраненные чувства: беспокойство, расчетливость, благодарность за легкую радость, которую она ему приносила. Он ни разу не почувствовал скорби по утраченной легкости, сожаления о разорванных связях, сомнений в правильности своего решения посвятить себя астрономии. Все чувства кажутся ему доносящимися издалека, словно сквозь множество световых лет. То, что он считал своим прежним «я», больше похоже на сценарий, из которого он сам себя вырвал, чем на ценный опыт. Все чувства, которые он когда-то испытывал, яркие, как витражи, теперь кажутся лишь бледными отражениями того, что каждую секунду бьется у него в груди. Но как раз в тот момент, когда он начинает чувствовать, как его будущее обретает конкретные очертания, оно разлетается вдребезги, словно осколки упавшего на ребро зеркала. На его столе лежит обугленный лист пергамента. Вокруг словно слышится звон колокола, предвещающий конец, сердцебиение учащается, пальцы начинают дрожать. Кажется, будто воздух в легких остыл и стал разреженным, будто он больше не может существовать вне тех мгновений, которые каждую ночь проводит на холме. Он снова совершил ту же ошибку — проявил неосмотрительность, не извлек уроков из первого раза. И снова кто-то об этом знает. Он берет лист бумаги, но его взгляд привлекают новые пометки. Да, теперь этот кто-то о нем знает. И также он знает больше. Больше о мире, о Солнечной системе — его исправления сверкают в глазах, словно сам графит превращается в звездную пыль. Отец входит следом, и Рафал оборачивается, чтобы взглянуть на него по-новому. — Это был ты?

***

Его надежда умирает как зимние сверчки, слишком шумящие под половицами. Взгляд отцовских глаз во время попытки объясниться ползет по спине Рафала словно сажа по дымоходу, запятнывает его нежеланным знанием. Скоро придет его черед. Он обнаруживает, что возвращается к старым моделям мышления, будто снова и снова двигаясь по одной орбите. Еще не слишком поздно. Против него еще не выдвинуто обвинений и уже не осталось доказательств. Ему не нужно делать это именно сейчас. Какая срочность в том, чтобы теперь нарушать устоявшиеся постулаты, которым не одна тысяча лет? Но, как и во все предыдущие разы, он вновь приходит к одному и тому же выводу. Он больше не может жить во лжи, от которой только что сбежал. Это не просто раздражает, это причиняет боль. Каждый раз, когда обстоятельства (или Новак) вынуждают его лгать, давление в груди нарастает, поток выходит за пределы прежней правды, словно обретая собственную жизнь и стремясь вырваться наружу. Как будто оно хочет, чтобы о нем узнали. Рафал никогда не был суеверным или слепо верующим, но как он может называть это слепотой, если он видит это каждую ночь и каждый день? Он не может… и он не будет.

***

В ту же ночь он пишет письмо, опираясь на написанное Губертом — его предшественником во многих смыслах. Он думает, что теперь понимает, как Губерт смог заранее знать. Он не может выразить это словами, но его уверенность абсолютна. Он также думает, что понимает, почему Губерт спас его именно так. В этот тихий момент разум Рафала точно переплетается с разумом его наставника (ведь Губерт и был им все это время). Он чувствует, как их мотивы переплетаются в разноцветную туманность, простираются между прошлым и настоящим — и будто видит мысленным взором, словно через телескоп, свет будущего, исходящий из уединенной каменной шкатулки, спрятанной на вершине горы Ориона.

***

Утром он просыпается рано. Он должен добраться до гор прежде, чем для него наступит конец, и прежде, чем лето сделает день слишком жарким. Несмотря на это, пришедший палящий зной все же заставляет пот стекать по шее и кончикам пальцев, увлажняя письмо в местах соприкосновения с кожей. Списывать это исключительно на жару было бы самообманом, но он чувствует, как его решимость растет, подобно приливной волне. Кратковременная пропажа, которую он сейчас ощущает, лишь говорит о грядущем ее возвращении. Дыхание подступает к горлу, когда он кладет письмо в каменный сундук. Он прижимает три пальца к аккуратному почерку, которым написал его накануне вечером, давая себе оценить последний миг, прежде чем все закончится. Каменная столешница кажется тяжелее, чем когда-либо, когда он опускает ее на боковые стороны тайника. Он в последний раз осматривает его содержимое, плотно закрывая крышку; время, кажется, в одно мгновение теряет все свои текучие свойства, приобретенные благодаря исследованиям, и вместо этого растягивается медленно и густо, подобно смоляным ямам в лесах на далеком западе. Он чувствует, как начинает тонуть, но его выбор уже предопределен. В последнюю секунду он отказывается искать опору, отказывается обратиться к тем самым людям, которые увидят его в этом будущем. В конце концов, именно смола лучше всего сохраняет вещи. Рафал, возможно, действительно тонет, но даже древесина так может служить столетиями, а защищенные остовы кораблей могут выдержать борьбу с морями. Именно это он должен сделать с собой, чтобы победить, чтобы остаться. Он не может проиграть.

***

Чем дальше он уходит от каменного сундука, тем легче оказывается делать все новые шаги, пока вся тяга принятия решения не остается далеко в прошлом. Теперь ему остается лишь одно — убедиться, что никто презренный не сможет отыскать тайник, и есть только один способ обеспечить это. Он находит поле маков на том же самом месте и чувствует, как ему повезло, что приблизилась осень — как раз вовремя для сбора семян. На мгновение его охватывает ироничная веселость, которая тут же рассеивается в новой пустоте, которую он сам для себя создал. Какая странная мысль — то, что что-либо в этой череде выборов можно считать удачным, уже само по себе еретично. Тем не менее, он неторопливо собирает семена из высохших стручков, аккуратно наполняя принесенный с собой кожаный мешочек, а затем ловкими пальцами завязывает его. Возвращение в город одновременно и успокаивающее, и нереальное, точно во сне. Рафал гораздо лучше воспринимает окружающие звуки — пение птиц, шелест подлеска, нарастающий ветер — и в то же время чувствует себя более отстраненным от смысла этих звуков, чем когда-либо прежде. Только тихий шорох семян в мешочке кажется хоть сколько-нибудь реальным. Ему кажется, что именно так, должно быть, чувствует себя человек, идущий к своей смерти. Он на мгновение задумывается, как вообще многие преступники могут так легко сдаваться, но, с другой стороны, и еретик в глазах церкви ничем не отличается от преступника. Как и в глазах народа.

***

Новак, ожидаемо, навещает его в камере. Но Рафала удивляет вино — он не ожидал, что церковь дает проклятым такую отсрочку в их ереси. Он наполняет свою чашу и предлагает остальное Новаку. Этот человек с первого взгляда вызвал у него беспокойство, но теперь Рафал видит в его глазах боль. Словно он не совсем хочет делать то, что, несомненно, должен — разительное отличие от того уверенного удовлетворения, что не оставляло его, когда он имел дело с Губертом. Он высыпает семена из мешочка в вино в то время, как Новак смотрит на свой напиток. Она почти интересна, эта глубина эмоций, отражающихся на его лице, хотя бы просто в контрасте с образом человека, который он сам себе создал. Но какое бы сожаление он не испытывал по поводу решения Рафала не отрекаться от своих слов, это совсем ничего не меняет. А сам Рафал по-прежнему свободен от подобных чувств. Теперь, в этой тихой камере, в человеческом воплощении своего страха быть разоблаченным, Рафал почти ощущает то, что называют покоем. Инквизитор спрашивает — и он отвечает, язык развязался от близости смерти, а беспокойство притупилось от вина. Всего несколько глотков — но он уже ощущает эффект. Теперь пути назад совсем нет, и он обнаруживает, что это его совсем не беспокоит. Волна уверенности, наконец, нахлынула, и он чувствует, как в животе разгорается пламя маленького солнца. Он допивает остатки чашки и наблюдает, как Новака, хватающегося за столешницу, тошнит на пол. Мир начинает размываться настолько, что на это не способно одно лишь вино, и все же в этом ощущается лишь легкое веселье от того, что такой человек посчитал его способным на убийство в подобной ситуации. Конечно, для него Рафал — еретик, но он все лишь ребенок, как сам Новак только что признал. Хотя даже если бы он предпочел не пытать детей, он все равно мог считать их способными на подобные вещи. — Пожалуйста, оставьте меня, — говорит он, чувствуя, как его зрение почти полностью мутнеет, и инквизитор уходит. Рафал смотрит в маленькое окошко и видит, как перед ним простирается небо, а бледный лунный свет продолжает пробиваться сквозь дымку, окутавшую глаза. Он с насмешкой выдыхает, вспоминая еще одну цитату, прозвучавшую после разговора, которая как нельзя лучше подходит всей этой ситуации. Три вещи не могут долго оставаться скрыты — Солнце, Луна и Правда. Он снова моргает, глядя на Луну, а затем закрывает глаза, которые теперь слишком тяжело открыть снова. Кривая улыбка, сопровождавшая его последнюю мысль, остается на его лице, застывшем в холодной ночи, и не сходит даже в момент, когда его привязывают к погребальному костру. Правда рано или поздно выйдет на свет, и мир будет с нетерпением ждать этого момента. Только тогда Земля содрогнется.