Пусть минуты длятся вечность

Их встречи исчислялись не часами, ни в коем случае не днями, не месяцами тем более. Пары мгновений рядом хватало. Несколько взглядов, брошенных друг на друга глаза в глаза, наполняли воодушевлением на ближайшие сутки. Одного-единственного касания было достаточно для взрыва целой галактики где-то глубоко. Там, где в клетку заперли что-то слишком трепещущее, надоедливое — то, что мешает жить и существовать без человека рядом. Они запрещали себе любить. Считали секунды в голове, чтобы снова беспорядочно оглядеть комнату и находящихся там людей: вот растение, которое принёс кто-то из сотрудников, вот привычная плитка, на которой нет ни единого грязного участка, вот удивительно яркие — оттого и красивые — глаза человека, скрытые за розовыми стёклами очков. Чуть ниже — идеально ровные губы, будто модельные, расплывающиеся в улыбке. Такой нелепой, наигранной и неумелой, словно до этого он никогда в жизни не улыбался. И оба знают, что это ложь. Авантюрин смотрит метко. Если очки чуть сползают на нос, делая его уязвимым в этот момент, он обязательно глядит на него. Того, кто точно будет смотреть в ответ. Всегда. Рацио думает, что это ужасно. Неправильно и несуразно с людской точки зрения. Но с авгином никогда не бывает «как у всех». Поэтому и колет в области сердца, бьёт в голову, заставляя веки наливаться свинцом. Однако он сильнее собственных желаний: продолжает откровенно «залипать»— глупое слово, которое однажды сказал ему кто-то, заставший Веритаса за подобными странными посиделками. При разговоре, впрочем, никто из них не старался установить зрительный контакт. Тогда разговор покажется чересчур интимным и откровенным, сразу же захочется сказать всё. Всё, что они прячут. Все чувства Авантюрина всплывут наружу, польются рекой — совсем некрасивой и невесёлой, нисколько не слащавой, скорее детской, наивной и совсем чистой, потому что любить ему несвойственно с детства. Любить — это из раза в раз разбиваться о землю, уродуя в кровь лицо, разбивая коленки и локти, оставляя на сердце ещё одну рану. Их там слишком много. Он больше не хочет раниться; вымотался чередой смертей тех, за кого готов был умирать снова и снова. Была бы только возможность, да нет таковой, оттого и осторожничает. Рацио скажет без толики заумных речей. Выложит беспорядочно, что так непривычно для него, повторится несколько раз, потому что чувства его доказаны им самим, они не переведены в числа Пифагором, об этом не глаголил Ньютон и не выводил на небе Аристотель. Это понятно детям и так страшно выдающемуся гению. Потому что его учили далеко не тому, как любить. Конечно, выдающиеся преподаватели рассказали о сердце и его фукнциях, но никто не упомянул, что однажды оно будет биться из-за кого-то так, как никогда прежде. В голове не укладывается, что механизм даёт сбой, когда на горизонте появляется любимая блондинистая макушка. Он просто не понимает, зачем и почему любовь. Если любовь.. Нет. Если «они» — это обязательно нехватка воздуха и дрожащие руки, оставленная кем-то в одиночестве чашка кофе, до которой не дотягивается тепло неподалёку стоящего камина, ветер, шелестящий все листочки, кроме одного. Это о близком и недосягаемом, о сладком и запретном, о приятной боли и противных мокрых следах на подушке — обо всём, но не о главном. Авантюрин чувствует себя помято, когда просыпается утром. А первая же мысль в голове: сегодня. Он улетает сегодня. Это так быстро. Вроде только вчера он заметил незнакомую макушку, выделяющуюся из толпы, ещё сегодня утром впервые уколол саркастичным замечанием о прикиде и получил такой же, но более заумный, ответ. И только, кажется, мгновение назад влюбился. Он выбирает самый простой наряд в гардеробе: светлая просторная футболка и коричневые брюки с чёрным ремнём, ему в цвет туфли, а главное — никаких очков. Сегодня он правда постарается быть честным не только с самим собой. Рацио не любит заморачиваться в принципе, поэтому сегодня одевается.. Точно так же. Только вместо коричневового на нём чёрный. Иронично! Будто хоронит себя самого, прощаясь с этим местом. Но в руке у него, в отличие от авгина, не телефон, а чемодан вкупе с билетами на самолёт. Он уже попрощался со всеми коллегами, кроме него, потому что с ним прощаться навсегда, теряться хоть на мгновение не хочется. Поэтому легче оставить троеточие, а не жирную точку, за которой на бумаге вместо пустоты будут следы от слёз. Остаётся пара минут, когда его вдруг окликает незнакомый голос (он настолько редко его слышит!), заставляющий замереть и обернуться. Запыхавшийся и улыбающийся так искренне, Авантюрин выглядит самим живым человеком на густо населённой, такими же как он, планете. — Доктор Рацио! Вы со мной не попрощались, — хрипло, с явно ощутимой болью, произносит он. — С вами не хотелось прощаться, — выдавливает из себя Веритас. В горле образовался странный ком из невысказанных признаний и тревог. Чёрт бы побрал эту любовь. — А? Я настолько вам неприятен? — усмехается авгин, а сердечко бедное удар пропускает. Боится ведь. Боится и всё равно улыбается, потому что привык. — Нет. Наоборот. Вы мне слишком приятен. — на выдохе, признавая поражение. С треском разбиваются все зазубренные Авантюрином слова. Они осколками впиваются в глотку, вставая поперёк. И ему остаётся только хлопать длинными ресницами, наконец поднимая глаза. Они впервые говорят и смотрят друг на друга. — Приятен? — Вы нравитесь мне. — Рацио клянётся, что не произносил ничего легче. Это.. правда было так легко? — Я думал, я один это чувствую, — тихо произносит авгин. — Я влюблён в вас два года, Доктор. — а губы сами по себе растягиваются в улыбке. Чёрт бы побрал эту любовь. Рацио ничего не отвечает. Потому что он тоже влюблён так долго. Потому что они потеряли столько времени. Тысяча упущенных поцелуев, сотня походов в кафе, множество совместных заданий и миллион «люблю» в ночной тишине. И если обычно за подобным следуют разговоры, мольбы остаться, покупка билетов на ближайший рейс туда же, то здесь они просто молчат. Потому что у них не «как у всех». Молчание длится от силы пару минут, как и неразрывный зрительный контакт. Такой, казалось бы, долгожданный, блаженный, который должен приносить удовольствие и радость от наконец случившегося. Но ничего из этого нет. Только осознание собственной глупости и сотня разбитых возможностей пульсируют в висках. «Пожалуйста, пусть минуты длятся вечность.» — проносится в голове сразу у обоих. Секундные взгляды вмиг стали чем-то большим; таким ярким открытием, которое тут же хочется превзойти, вырасти до той самой "вечности", а для начала хотя бы до часов. Но по громкой связи объявляют посадку. И вечности не будет. Никаких посиделок и поцелуев, ни единого отпечатка губ на коже или комплимента. Будут только недолгие объятия и помятая от чужих родных рук одежда, а потом — уходящий в бесконечную даль любимый одинокий силуэт.