Подход

Воздух в студии был густым от пота и концентрации. Шел третий час первой совместной репетиции с приглашенными танцорами — финальной сборки пазла перед дебютным концертом. Волнение, копившееся неделями, кажется, ощущалось физически. Хан Джисон чувствовал, как контроль ускользает. Его тело, вызубрившее связки до автоматизма наедине с зеркалом, сейчас предавало его. Он постоянно оказывался не там, где нужно, на пол-счета опаздывал или забегал вперед. И всегда на его пути возникал один и тот же танцор — высокий парень с невозмутимым лицом. В который уже раз Джисон, выполняя резкий поворот, жестко столкнулся с ним плечом. — Прости, — пробормотал он в пятый раз за час, ловя на себе холодный взгляд. Танцор лишь молча взглянул на него, будто Хан был помехой, досадной помехой в отлаженном механизме. Эта молчаливая снисходительность стала последней каплей. Когда в следующем такте они снова столкнулись, и Хану пришлось резко дернуться в сторону, чтобы избежать столкновения, в нем что-то сорвалось. — Да куда ты прешь?! — крик, резкий и неконтролируемый, разорвал музыку. Хан, с пылающими щеками, тыкал пальцем в ошеломленного танцора. — Ты специально, что ли? Место не видишь? Как с тобой работать?! Студии воцарилась гробовая тишина. Музыка стихла. Все замерли: участники Stray Kids с открытыми ртами, танцоры с каменными лицами. Казалось, время остановилось. Хан, тяжело дыша, осознавал, что натворил, но отступить было уже поздно. Первым пришел в себя Чан. Лидер, чье лицо стало маской ледяного спокойствия, сделал резкий шаг вперед, спеша поскорее уладить конфликт. Однако его траекторию мягко изменил Ли Минхо, он оказался рядом с Чаном раньше, чем тот успел сделать второй шаг. — Хён, — тихо, но чётко сказал Минхо, встречаясь с ним взглядом. — Выведи Джисона. Успокой его. А это… с этим я разберусь, мы знакомы, все будет в порядке. Чан, мгновенно оценив обстановку, кивнул. Он понимал, что Ли Ноу, как профессиональный танцор, лучше знает, как выйти из этой ситуации с минимальными потерями. Он полностью доверял Минхо по всем вопросам, касающихся танцевальных практик команды. Чан резко развернулся и направился к Хану, который стоял, сжимая кулаки, готовый вот-вот выпустить новую волну оскорблений. Тем временем Минхо уже направлялся к приглашенному танцору. Их хореограф, Ким Сунвон, уже был на ногах. Его пронзительный взгляд, который Минхо помнил ещё со времен, когда сам был частью этой команды, был прикован к происходящему. А танцор, тот самый, с пирсингом в брови, уже разошёлся не на шутку. — Да ты вообще кто такой, щенок? — шипел он, обращаясь к бледнеющему Хану, которого Чан уже тащил в сторону двери. — Сам танцевать не умеешь, а ко мне претензии предъявляешь? Уже все ноги мне оттоптал! Минхо спокойно встал между разъяренным танцором и Сунвоном, ожидая дальнейшего развития событий. Он не перебивал, лишь слегка склонил голову, выслушивая поток гнева. Ким Сунвон стоял рядом, руки за спиной, и его молчание было красноречивее любых криков. Наконец, когда поток высказываний иссяк, хореограф негромко цыкнул. — Довольно. Ты закончил выставлять себя дураком перед всей группой? — Сунвон поднял руку и легонько, но ощутимо дал танцору подзатыльник — привычный жест их команде. — Немедленно извинись перед артистами за свою грубость. Ты забыл, где ты и зачем сюда пришёл? Дисциплина здесь была доведена до автоматизма, Минхо вспомнил, сколько раз сам был свидетелем подобных действий, однако, на его памяти еще никогда никто не позволял себе грубить артисту, с которым они работали, по крайней мере публично. Взгляд танцора тут же потух, он повернулся к замершим участникам Stray Kids и коротко, чётко поклонился. — Прошу прощения за неподобающее поведение. Этого больше не повторится. Только тогда Минхо подошёл к Сунвону и, не колеблясь, склонился в глубоком, почти девяностоградусном поклоне — так, как учили его самого много лет назад. — Сунвон-хён, глубочайшие извинения за нашего участника. Это целиком моя вина и моя невнимательность. Я отвечаю за их танцевальную подготовку и не донёс до младшего элементарных правил работы и уважения в студии. Он замер в поклоне, не поднимаясь. В его прямой спине читалось искренне раскаяние и стыд перед тем, кто дал ему шанс стать первоклассным танцором. Ким Сунван смотрел на него, и в уголках его глаз запряталась тень былой строгости, смешанной с пониманием. — Минхо-я, — произнёс он наконец, и его голос звучал уже не как гром, а как тяжёлый вздох. — Если бы этот малец был в моей зоне ответственности, он бы уже давно извинился, и больше не смел бы повышать на старших голос, ведь он бы понимал, чем грозит подобный непрофессионализм. Минхо непроизвольно сморщился, будто почувствовав на спине призрачную боль старых, но незабытых уроков. Он выпрямился, но его взгляд оставался пристыженным. — Знаю, хён. Ещё раз прошу прощения. Я не уследил. — Ладно, — отмахнулся Сунвон. — Понимаю, каково это — пытаться организовать такую разношёрстную команду. Особенно таких… эмоциональных щенков. Никаких последствий не будет. Я готов продолжать работу, если этот невоспитанный мальчишка возьмёт себя в руки. Можешь это обеспечить? И мне бы не хотелось, чтобы подобный инцидент повторился. — Без сомнения, я разберусь, — Минхо тут же кивнул, чувствуя, что души словно камень тяжелый упал. — Спасибо за доверие к нам, хён. Дайте нам десять минут. Ким кивнул и, бросив последний испепеляющий взгляд на своего провинившегося танцора, развернулся, давая знак своей команде отойти. Общее напряжение в зале чуть спало, будто все одновременно выдохнули. Казалось, худшее позади. Но для Минхо инцидент был исчерпан лишь наполовину. Тяжёлый комок стыда за то, что подвёл бывшего наставника, теперь дополнялся холодной, рациональной злостью на того, кто этот стыд спровоцировал. Он развернулся и вышел из основного зала в узкий коридор, откуда уже доносились приглушённые, но резкие голоса. Чан, прислонившись к стене, жестко и без эмоций распекал Хана. И это, судя по всему, было худшей из возможных тактик. Вместо того чтобы остыть, Хан, казалось, только заводился ещё сильнее. Его глаза горели, в голосе слышались не раскаяние, а новая волна обиды и протеста. — Почему я должен извиняться?! Он же сам…! — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал?! — перебивал его Чан, не сумев сдержать эмоций и все же переходя на крик. Минхо остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Его взгляд, холодный и безжалостно-ясный, был точной копией того, что Хан видел бесчисленное раз на изнурительных танцевальных практиках, когда переставал стараться, начинал халтурить или вел себя слишком неформально. Взгляда, от которого даже Чан в такие моменты умолкал, признавая право Ли Ноу решать ситуацию. Под этим взглядом внутренний бунт Хана сошел на нет, его взгляд стал растерянным. — Хён… — голос Джисона внезапно стал тихим и неуверенным. — Я… я правда сильно виноват? Чан, который ещё секунду назад готов был продолжать свою тираду, буквально обомлел. Его челюсть слегка отвисла. Он потратил пять минут, пытаясь вложить в упрямую голову базовые нормы профессиональной этики, а Минхо понадобился лишь один взгляд, чтобы успокоить вспыльчивого младшего. Минхо прикрыл глаза на секунду, и первоначальная ярость в них сменилась усталой ответственностью, знакомой каждому, кому снова приходится разгребать последствия. — Да, Джисон-а, — его голос был тихим, в кадом слове звучало разочарование. — Ты вёл себя как капризный ребёнок и выставил всю нашу группу в плохом свете. Твоё счастье, что я знаком с этой командой, и мы отделались лёгким испугом. Кстати, тот танцор уже извинился перед всеми за свою грубость. Он больше не позволит себе оскорблений. А теперь… Он сделал короткую паузу, давая словам осесть. — С твоими косяками мы разберемся позже. Сейчас твоя единственная задача — собраться. Выключить этот режим обиженной дивы, глубоко вдохнуть и отработать оставшуюся репетицию так, будто ничего не произошло. Ты понял меня? Хан кивнул, признавая его точку зрения и его лидерство в этой ситуации. Движение было резким, больше похожим на вынужденный поклон, чем на согласие. В его глазах, ещё минуту назад полыхавших обидой, теперь стоял холодный, почти металлический отблеск. Репетиция продолжилась. Расстановку немного поменяли, и оставшееся время Хан двигался с такой отточенной, почти механической точностью, что это было даже немного неестественно. Минхо хватило одного взгляда на младшего, чтобы понять: обида внутри него не утихла, а лишь затаилась. Тот просто заставил себя замолчать, чтобы всё не развалилось окончательно. Но репетицию можно было продолжать — для этого Джисона хватило. Напряжение в плечах Ли Ноу не растворилось, а сменилось другой, более привычной тяжестью — усталой готовностью разбираться с сутью проблемы позже, вечером, без посторонних глаз. *** Когда они вернулись в общежитие, напряжение не рассеялось, а сгустилось, стало почти физически ощутимым. Остальные участники, чувствуя эту тяжелую атмосферу, тихо направились к своим комнатам, собираясь переждать бурю там. Чан же, не снимая куртки, взял Хана за плечо и молча, но неуклонно повёл к своей комнате. Взгляды остальных членов группы встретились — если Чан позвал кого-то на «разбор полётов», значит, проблемы действительно серьёзные. Лидер был справедлив и очень заботился обо всех мемберах, но был безжалостно строг ко всему, что касалось профессионализма и репутации группы. Косяк на публике всегда означал долгий и тяжёлый разговор за закрытой дверью. Минхо устроился на диване в общей зоне, бесцельно листая ленту в телефоне, но всё его внимание было приковано к приглушённым звукам из-за стены. Сначала слышались лишь низкие, ровные интонации Чана — объясняющие, без эмоций. Потом к ним присоединился голос Хана — сначала оправдывающийся, потом всё более взвинченный. — Но почему я должен извиняться?! — наконец прорвалось сквозь стену, сдавленное от обиды и непонимания. — Это наша репетиция! Они пришли нам помогать, значит, должны подстраиваться под нас, под нашу хореографию! А он специально лезет не туда, сбивает меня, а потом смотрит, как на кусок дерьма! В его голосе звенела не просто злость, а искренняя, болезненная убеждённость. Да, он сбивался. Да, это был его косяк, и где-то в глубине души он это знал. Но разве от этого становилось легче? Он выложился за все эти месяцы подготовки на все двести процентов, выжал себя до капли. Эта репетиция должна была расставить все по местам, стать одной из финальных точек подготовки, а вместо этого он чувствовал себя дураком, который путается под ногами. Почему этот парень не мог просто отойти на полшага, убраться с его дороги, увидев, что у него не получается? Зачем стоять как вкопанный и смотреть свысока, заставляя его чувствовать свою неуклюжесть ещё острее? Минхо отложил телефон. Он понял суть проблемы. Чан говорил с Ханом на языке рациональности, но донсен застрял в плену своих эмоций и ложных убеждений. Его нужно было не ругать, а вытаскивать оттуда. Дверь в комнату Чана распахнулась без стука. Минхо стоял на пороге, его лицо было спокойным, но решительным. Хан, увидев его, резко замолчал и сгорбился ещё сильнее, но на его разгорячённом, обиженном лице всё ещё читалось упрямство. — Чанни-хён, — начал Минхо, вставая между лидером и Джисоном. — Ты прав на все сто. Но посмотри на него — ты его сейчас до истерики доведёшь, а потом будем успокаивать до утра. Оно тебе надо? — Он повернулся к старшему, и его тон стал заботливее, с лёгкой, извиняющейся улыбкой. — Ты сегодня и так все нервы истрепал на него. Иди, отдохни, кофе попей. А эту головную боль оставь мне, я знаю, что с ним делать. Доверься, а? Чан посмотрел на Минхо, потом на Хана, который готов был расплакаться от обиды и напряжения. Он вздохнул, устало потёр переносицу и молчаливо кивнул. Затем он перевёл взгляд на Хана. — Одевайся. Пойдём прогуляемся. — Что? — Хан смотрел на него, не веря своим ушам. — Но… Чан-хён сказал, что у меня домашний арест. Мне нельзя… — Домашний арест начнётся, когда мы вернёмся, — коротко бросил Минхо через плечо, уже направляясь к выходу. В его тоне не было спора — лишь спокойная констатация факта, который старшие уже молча обсудили между собой. Они вышли на улицу, Хан шёл рядом с Минхо, теряясь в догадках. Его нервы были натянуты до предела. Он ожидал чего угодно, вплоть до того, что Ли Ноу сейчас заведет его в темный переулок и тихо там прикончит. Минхо неспешно вёл его по освещённым неоном улицам, и каждая следующая тень казалась Хану потенциальным местом для его последнего вздоха. Но ничего не происходило. Вместо этого танцор заговорил так, будто они просто вышли проветриться после долгого дня. — Как ты вообще? — спросил он, глядя на витрины. — Последнее время что-то притих. Только на репетициях и шумишь. Что гложет? Хан покосился на него, ожидая подвоха, но в тоне Минхо не было ни капли упрёка, лишь обычное любопытство. Это сбивало с толку ещё сильнее. — Да так… устал, — нехотя пробормотал он. — От всего? Или от чего-то конкретного? Разговор тек легко, о бытовых мелочах, о музыке. Хан понемногу начал отвечать, перестал съёживаться при каждом звуке. Когда они свернули в уютную, пахнущую корицей и кофе кофейню, он уже практически успокоился. — Бери, что хочешь, — Минхо кивнул на витрину со сладкой выпечкой. — Сегодня можно. Ошеломлённый Хан пробормотал заказ на капучино и кусок шоколадного торта. Минхо взял то же самое. Устроившись у окна, он рассказал пару свежих, дурацких историй про других членов группы, и Хан впервые за этот вечер по-настоящему рассмеялся, чувствуя, как каменная скорлупа страха и обороны наконец трескается. Именно в этот момент, когда Хан расслабился и отломил второй кусок торта, Минхо мягко положил ложку. — Ладно, Джисон-а. Теперь давай спокойно поговорим о сегодняшнем дне. С лица Хана сразу же схлынули все краски. Он отпрянул, как будто его ошпарили. — Опять? — в его голосе прозвучала настоящая боль и усталость. — Я же всё понял уже! Меня все сегодня уже… Я просто устал, чтобы меня снова… — Я не буду кричать, — тихо перебил Минхо. Его голос был спокойным, даже тёплым, но в нём не было места для возражений. — Я просто хочу, чтобы ты кое-что обдумал вместе со мной. — Если тебе не нравится хореография или она неудобна, это решается до общей репетиции, — начал Минхо, отодвигая пустую тарелку. — Я тебя правильно понял? Когда мы оттачивали это в нашем зале, у тебя ведь всё получалось? Ты вместе со всеми утвердил этот вариант. Хан нахмурился, и в его глазах вспыхнуло не столько несогласие, сколько искреннее недоумение. — Да, все получалось! Всё было нормально, когда нас мало и все свои, — вырвалось у него. — А сегодня… Я не знаю. Когда их много встало, и все двигаются… я делаю этот поворот, и он просто выскакивает из ниоткуда! Я просто не понимаю, куда мне дальше надо наступать. — Такое бывает, — спокойно сказал Минхо. — Наша привычная расстановка изменилась, когда встали танцоры. Их тела создают новые «стены». Твой привычный ориентир исчез. — И что, я теперь должен был это предвидеть? — в голосе Хана снова зазвенела обида. — Не предвидеть, а скорректировать. Как только ты понял, что промахиваешься, — не на третьем часу репетиции, а на первом же прогоне, — ты должен был поднять руку и сказать: «Минхо-хён, у меня здесь не сходится с новой расстановкой». Мы бы тут же, на месте, сместили тебя на полшага, изменили твой угол или переставили бы танцора, на самом деле, вариантов много. Это решается за две минуты, если заметить вовремя. Я для этого там и был. Но ты молчал, терпел, а потом просто взорвался на первого, кто оказался на твоём пути. Хан опустил глаза, покусывая губу. Он кивнул, признавая слова старшего. — Второе, — продолжил Минхо, следя за его реакцией. — Отношение. Ты же сам всё видишь. Вспомни, когда мы в студии записываем твои песни — ты там главный. И все это знают. Даже Чан-хён и Чанбин слушают твои замечания, пусть потом при личном разговоре могут высказать, все что думают. В студии все шутки и подколки остаются за порогом, все говорят официально, даже старшие. Почему? Хан, удивлённый неожиданным поворотом, пожал плечами, но задумался. — Ну… потому что это работа. Чтобы не мешать. — Именно. Потому что это работа, и есть профессиональные границы, — подхватил Минхо. — Ваша студия звукозаписи — это ваша территория. Танцевальная студия — это тоже территория для работы. И мы приходим туда как коллеги, а не как хозяева. Представь, если бы в твою студию вломился наёмный звукорежиссёр и начал кричать, что ты дурак и неправильно пишешь партию. Ты бы стал с ним работать снова? — Конечно нет! — тут же выпалил Хан, и тут же осёкся, поняв аналогию. Его взгляд стал осознанным. — Я… я думал, они должны подстраиваться. Всё-таки это наш концерт. — Они подстраиваются под утверждённый план, под готовую хореографию, под замечания и исправления, сделанные адекватным, рабочим тоном, — поправил его Минхо. — А не под нашу сиюминутную нервозность или недовольство. Мы платим им не за то, чтобы они терпели наши истерики. Мы платим за их навыки и время. А если мы начинаем этот профессиональный договор нарушать — с нами никто не будет сотрудничать. «Со Stray Kids невозможно работать» — разлетится по всем профессиональным чатам. И всё. Ты готов из-за одной вспышки лишить группу работы с лучшими специалистами? Хан молчал, но его плечи снова напряглись — уже не от злости, а от тяжести осознания. — Это же несправедливо! — вырвалось у него наконец. — Значит, они могут вести себя как угодно, а мы должны всё терпеть? — Кто сказал, что они могут? — Минхо приподнял бровь. — Что, по-твоему, произошло после того, как мы ушли? Хан пожал плечами. — Я… не знаю, ничего? — Ха, — коротко хмыкнул Минхо. Его взгляд стал отстранённым, будто он видел не уютную кофейню, а строгую танцевальную студию. — Я эту команду знаю изнутри. Сунвон-хён — настоящий профессионал и держит всю команду в ежовых рукавицах, собственно, поэтому они и лучшие — у них железная дисциплина. Для них мы — «клиенты», проект. А этот парень… я его даже не знаю, наверное, новичок. Он не имел ни малейшего права повышать на тебя голос. Ни малейшего. — Но я же первый начал! — воскликнул Хан, всё ещё не веря, что танцора тоже считают виноватыми. — Вина за ссору — на тебе, — подтвердил Минхо. — А вина за хамство и непрофессионализм перед артистом — на нём. Его работа — танцевать и помогать, а не выяснять отношения. Он должен был заметить твою ошибку и тихо сказать своему старшему или Сунвону: «Посмотрите на этого участника, у него проблемы с расстановкой». Всё. А он полез с оскорблениями, как последний… — Минхо запнулся, подбирая более цензурное слово. — И что… что с ним будет? — тихо спросил Хан. — Скорее всего, прилетит палкой по спине, — буднично Минхо, и по его лицу промелькнула тень. — А потом, если подобное повторится, — отстранение от проектов. Сунвон не терпит тех, кто портит отношения с заказчиками. Его карьера в этой команде теперь под угрозой. Хан побледнел. Он ожидал выговора, а не таких жестоких последствий. — Я… я не хотел, чтобы его так… — Я знаю, что не хотел, — голос Минхо смягчился. — Ты хотел, чтобы тебя услышали. Но, Джисон-а, есть другие способы. И есть правила. Самые главные: нельзя грубить старшим. Мы в Корее, здесь это не просто вежливость — это система, без которой здесь ничего не работает. И нельзя срываться на людей, которые тебе помогают. Он наклонился через стол, поймав взгляд Хана. — Поэтому послушай меня внимательно. Если у тебя снова сдадут нервы, если будет невыносимо, если захочется орать и ломать что-то — приходи и ори на меня. Бей подушку в моей комнате, я не знаю, но не срывайся на других. Договорились? В глазах Хана, полных слёз, появилось что-то похожее на облегчение. Словно ему показали, что он не один на один со своими эмоциями, что кто-то готов взять его за руку и вывести из той бури эмоций, что его окружает. — Договорились, — прошептал он, кивая. — Прости… Я правда не думал, что всё так серьёзно. — Теперь думай, — Минхо откинулся на спинку стула. — Всегда. Потому что твои действия теперь не только твои, по ним определяют поведение всей команды. И тут с Хана вконец сдали нервы. Всё накопившееся за день — стыд, страх, усталость, осознание масштаба своей ошибки и неожиданная, щемящая благодарность за этот вечер — хлынуло наружу. Он опустил голову на стол и тихо, но бесконтрольно расплакался. Минхо не стал его стыдить. Он просто присел рядом, обнял за плечи и молча гладил по спине, пока тот не выдохся. — Прости… — всхлипнул Хан, утирая лицо рукавом. — Я больше не буду. Правда. — Знаю, что не будешь, — тихо сказал Минхо. — Но, Джисон-а, есть ещё одна неприятная часть. Чан-хён имеет полное право тебя отчитать, ты был очень груб по отношению и к нему тоже. И тебе придётся выслушать всё, что он скажет. Домашний арест тоже остаётся в силе. Хан кивнул, уже без прежнего бунтарства. Потом, запинаясь, сказал: — Спасибо… что вот так. Что погуляли, поговорили. А не просто… орал на меня два часа, как Чан-хён, — тихо сказал Хан, уткнувшись носом в кружку. Минхо слабо улыбнулся, но его взгляд стал серьёзным. — Его нельзя за это осуждать, Джисон-а. Без его требовательности, без этой самой строгости, у нас не было бы ничего, — мягко, но твёрдо поправил Минхо. — Ни группы, ни дебюта, ни даже права на сегодняшнюю ошибку. Он лидер. Его работа — ставить рамки и следить, чтобы мы в них умещались, иначе всё развалится. А я… — Минхо слегка сжал его плечо. — А я могу позволить себе потратить время на то, чтобы внутри этих рамок тебе было не страшно. Так что давай договоримся: если за неделю от тебя не будет громких скандалов, я снова возьму тебя погулять. *** Дверь в общежитие закрылась за ними с тихим щелчком. В прихожей горел одинокий светильник, и в его тусклом, желтоватом свете, прислонившись к стене, ждал Чан. Руки по-прежнему были скрещены на груди, но теперь в его позе читалась не столько строгость, сколько глубокая усталость. Минхо первым встретился с ним взглядом, коротко кивнув: «Всё в порядке». Хан замер за его спиной, опустив глаза. Тишина длилась несколько секунд. — Ну что, — наконец произнёс Чан, его голос был низким, без прежней резкости. — Дошло? Минхо ответил за обоих, его тон был спокойным и ясным. — Мы всё обсудили. По пунктам. Дошло. Чан внимательно посмотрел на Хана, будто пытаясь разглядеть в опущенном взгляде его эмоции. — И что ты понял? — спросил он напрямую. Хан вздрогнул, поднял голову. Глаза его были чуть припухшими, но взгляд был прямым, без вызова. — Что я подвёл группу и испортил отношения с персоналом, — тихо, но чётко начал он. Потом сделал маленькую паузу и добавил то, что было самым важным в разговоре с Минхо. — И что… когда я в следующий раз почувствую, что у меня что-то не получается в хореографии, или я запутался, или просто бешусь… я должен сразу, спокойно, подойти к кому-то из старших, а не терпеть до последнего и потом срываться на других. Он запнулся, проглотил комок в горле и закончил, глядя уже куда-то в пол возле ног Чана: — И… я хочу ещё раз извиниться. Перед тобой, хён, и перед всеми. За сегодняшнее. Чан медленно выдохнул, и его плечи наконец-то опустились, сбросив часть груза. Взгляд его смягчился на долю секунды. — Ладно, — сказал он просто. Потом перевёл взгляд на Минхо. — Наказание? — Домашний арест действует с этой минуты, — сразу откликнулся Минхо. — И час дополнительной работы со мной после завтрашних вечерних тренировок. Чтобы та самая ошибка больше не повторялась. Чан кивнул — одобрительно и, кажется, с лёгким намёком на благодарность в глазах. — Иди спать, — сказал он уже обычным, усталым голосом, обращаясь к Хану. — Завтра рано вставать. И чтобы я больше такого не видел. — Да, хён. Спасибо. Спокойной ночи, — быстро, но уже не так скованно ответил Хан и, мельком взглянув на Минхо, который снова едва заметно кивнул ему, направился в сторону своей комнаты. Когда его шаги затихли в коридоре, Чан с облегчением потёр переносицу. — Как думаешь, он действительно понял? — спросил он, не глядя на Минхо. — Сейчас мне кажется, что да. — И такого больше не повторится? — в голосе Чана прозвучала не столько надежда, сколько усталая осторожность. Минхо на мгновение задумался, вешая куртку на вешалку. — Хён, я знаю его всего пару месяцев, — начал он честно. — Но даже я могу сказать, что он ещё много чего учудит. Не со зла, просто… он такой. Чан тихо фыркнул, и в этом звуке было больше признания, чем раздражения. — Действительно, что это я спрашиваю. Но он настолько талантлив, что… нам, наверное, придётся иногда закрывать глаза на небольшие оплошности. Лишь бы они не были как сегодня. — Скоро он и сам научится чувствовать главные границы, — согласился Минхо, направляясь к их комнате. — А всё остальное… будем разбирать по мере поступления. Идём спать, хён, мы должны быть в компании уже в 7. Больше они не говорили. Просто два старших, разделивших груз одного тяжёлого дня, молча разошлись по кроватям, восстанавливая силы. Самый сложный разговор был позади, а впереди — обычная, бесконечная работа.