Благие жертвы

—Да валить отсюда надо, Тох! Рома в чистом ужасе. Хватается за Антоновы плечи и хочет встрясти. Думает, что он сам не понимает, что надо. Пытается растормошить, а всё бестолку. Нельзя разбудить не спящего. Маска словно вибрирует в руках, отдаёт в руку судорогой. Всё тело саднит от одного только осознания неизбежности конца. Антон сильно жалеет, что подставляет их, но и уйти он не в силах. Не вот так. Просто открыв дверь и побежав через чащу. Если они будут по-отдельности, то их, вероятно, и не нагонят, но... —Не могу я! Рома, да ничерта ты не понимаешь!—Теперь уже он хватает разом побелевшего Ромку за плечи, почти с нежностью перемещает руки на его грудь, но тут же резко встряхивает того за грудки, чуть отталкивая,—там Оля. У неё нет маски, она не сможет убежать в том же темпе, что побежим мы. Они...—слова даются тяжело, особенно сложно, но без них сейчас никак. Антон должен оголить эту проблему, иначе они только потеряют драгоценное время,—Они нагонят её. А если не они, то хозяин тут же заставит нас вернуться. Рома, послушай, я просто не переживу, если с ней что-то такое... Но я и не уйду без неё. Полина мнётся, но в разговор не влезает. Она тоже давно могла уйти, скрыться в непроглядной чащобе, но почему-то всё ещё здесь. Смотрит то на Ромку, то на такого же напуганного, как и они, Антона. Сочувственно поджимает губы, заискивающе заглядывает в глаза. Полина тоже понимает, что Антон не оставит. Она сама никогда бы не оставила. И сердце рвётся от животного ужаса, противоречий и жалости к чужому положению. Её ничего не держит. Они все прекрасно знают настоящую личину её деда, а больше родни и не предвидится. У Ромы тоже, собственно, ничего не было. Только жалкая, держащаяся на общем шёпоте, тайна. Но и такую грязь стыдно назвать чем-то дорогим. Ей лучше развеяться и забыться, чтобы не пугать народ. И если Антону будет больно, он всё равно отпустит. Тем более боль его не будет столь длинной, он погрузиться в вечный сон раньше, чем сможет отречься от неё. От их отвратительной тайны и от их же нарастающей с каждым днём боли за неё. Была бы возможность и Антон бы сразу забрал всё плохое у ребят. Всю ту черноту, в которую они когда-то погрузились. Это ведь была бы несметная глупость—иметь возможность стереть и не воспользоваться ей. И сейчас у Антона дрожат коленки и кисти рук. Всё тело словно было против него. Весь этот день и вся эта ночь были против него. С утра у Оли температура, родители уехали за лекарствами и не вернулись, потом пришли «эти» и сшибли ему все столбы. Дом погрузился во мрак. Одно только радовало и по-живому грело душу: пришедшие Рома с Полиной. У обоих рюкзаки за спинами, взгляды—полные решимости и выражавшие беспокойство глаза. Ромка сразу, не здороваясь, приказал собирать самое необходимое и взять маску. Сегодня они убегут из посёлка и больше никогда сюда не вернуться. Уедут жить к отцовскому товарищу Ромки и заживут свободно. Но вот если им двоим было уже нечего терять, то у Антона точно осталась Оля. За родителей было страшно, но у отца машина, а у матери, он знал, есть тайна. Равноценная его второй личины. Мысли разбегались, не желая собираться в одну цельную кучу. Нужно как-то спасти Олю и не подвергать Рому с Полиной неоправданному риску. Они не заслуживали. Возможно если Антон как-нибудь отвлечёт зверей собой. Сможет выйграть ребятам немного времени. Тогда они, забрав Олю, смогут скрыться. Рома сильный, а она не сильно тяжёлая. Да и слушает его, внимая каждому слову. Надо... Всё со звоном трескается и Антон не уверен—это только в его голове или стёкла в кухне всё-таки не выдержали. Хорошо, что он додумался хоть как-то обезопаситься и заколотить их. Это даст ещё времени, но сейчас было не до этого. Тепло, исходившее от Ромкиных рук вытянуло Антона в реальность. Он покорно склонил голову на Ромкино плечо, а тот в ответ уткнулся ему куда-то между шеей и плечом, глубоко вдыхая. Они оба на момент закрыли глаза, мир вокруг словно остановился, благородно растягивая бегущие секунды. Ещё пару мгновений. Совсем немного, лишь бы запомнить их с Ромкой объятия. Чтобы умирающий мозг крутил на повторе именно это воспоминание. Ну и можно было ещё парочку других, где они все вместе... Где Бяша был с ними, где его ещё не забрала когтистыми лапами сама Тайга. По ключице что-то скатывается. Ворот кофты становится мокрым. И Антон удивлённо дёргается, желая убедиться в своей догадке, но Рома не даёт отстраниться, только ближе прижимает и порывисто шмыгает носом, оставляя всё больше мокрых разводов на Антоновой коже. Тело покрывается мурашками. Он мог бы оттолкнуть Рому, ведь сила у них примерно равна, но всё итак было ясно. Антон и сам был готов позорно зарыдать, если бы времени у них было чуточку больше, чем жалкая минута, подарившая парочку отмерших нервов. —Нервные клетки не восстанавливаются, кстати,—шепчет почти в самое ухо Антон и, сам того не осознавая, тоже шмыгает,—вот как доберёшься до города—помни об этом и не нервируй се... Договорить Антону не дают. Ромка, с покрасневшим лицом и ушами, притягивает его за затылок и, закрытыми глазами, совершенно не разбирая, тычется в губы Антона, целуя. Они солёные, влажноватые и потрескавшиеся. Опять курил на морозе... Вот гад. Руки Ромы повсюду. Они оглаживают Антонову спину, залезают под кофту и снова гладят. Беспорядочно мечутся туда сюда, словно желая отхватить как можно больше. Антон непроизвольно повторяет за ним, ощущая горячую Ромкину кожу под пальцами. В обычные дни это бы заводило, но сейчас оно греет. Отдаёт теплом и отчаяньем, а не жгучей пеленой порывистости. Скрипят половицы и Антону приходится отстраниться. Первому и резко, чтобы не дать слабину перед Ромкой. Им итак крупно повезло, что Полина ушла наверх сразу, как только Рома его обнял. То ли большая удача и совпадение, то ли она чувствует всё. Он даже не замечает, что Ромкины пальцы всё ещё до побеления сжимают рукав его кофты. —Антон, я собрала некоторые ваши с Олей вещи. Температура вроде спала,—в глазах Полины смесь из понимания и слёз, словно она знает даже больше, чем сам Антон. Она смотрит на них с Ромой и кивает последнему, опуская только проснувшуюся Олю на пол и разворачиваясь к ней лицом,—Оль, ты как, бежать если что сможешь? Сестра слабо кивает, потирая глаза. Смотрит с испугом на их заплаканные лица и чуть отшатывается, не понимающе хлопая ресницами. В голове её словно срабатывает щелчок переключателя и она, ещё совсем слабая во время болезни, сипло интересуется: —А если мы не побежим, то тоже исчезнем? Как Бяша когда-то, да? Она уже совсем большая и до жути проницательная. Хмурится как мама и уверенно кивает, как отец. Берёт Антона за руку и тянет к чёрному выходу. Полина только и успевает, что накинуть на неё куртку и надеть шапку, пока та спешно обувается. Они все облачаются в верхнюю одежду молча, не проронив ни слова. Антону не понятно, почему они сейчас бегут все вместе, но им, кажется, это удаётся. За спиной запах гари, твари подожгли его дом. Теперь ему точно больше туда не вернуться, но на сердце было неспокойно. Словно всё только начиналось, а не шло к своему концу. Впереди замаячило кладбище. Рука Оли в тёплой варежке немного успокаивала. Самое дорогое было рядом и бежало вместе с ним через жуткую тьму. Голос Оли тихий, почти неуловимый в этой гуще: —Тош, а где Рома?.. Сердце летит в пятки. Он тут же тормозит, смотря во тьму. И действительно... Рядом Оля, всё ещё державшая его за руку, а слева дрожащая Полина. По щекам её стекают слёзы, плечи трясутся, губа прикушена, как если бы она всё это время сдерживалась, чтобы не закричать. Антон не сдерживается. Кричит во тьму. Зовёт по имени, но никто не откликается. Слышны только звериные голоса где-то вдалеке, но Ромы нет. Ромы нет... —Пойдём, Антон! Рома нас обязательно нагонит. Давай же!—тянет его вперёд Полина. Она истерически воет, сама не разбирая, куда идти. Глаза её застиланы пеленой слёз, но пальцы намертво сцеплены на куртке Антона. Словно спасти его и Олю—это её важнейшая жизненная миссия. Долг, перед которым нельзя провиниться. И Антон почему-то бежит. Продолжает свой путь, сжимая Олину ладошку. Как под гипнозом пробирается через ветви и выходит с территории кладбища. —Ты прости меня, Антон... И Рому прости. За всё. —Хорошо,—машинально кивает ей Антон, почувствовав, как Полина слегка отстранилась, когда поняла, что он продолжил путь,—а за что именно ты просишь прощения?.. Сзади тишина и темень. Ему больше никто не отвечает. Дикий ужас захлёстывает по новой. Антон оборачивается и в панике ищет глазами хотя бы отдалённый силуэт Полины, но та уже скрылась, словно в миг испарившись. Впереди маячит свет фар и на миг Антона ослепляет светом. Оля, такая же заплаканная и напуганная не меньше, чем он сам, бросается к машине. —Папа! Отец вылетает из машины, подбегая и подхватывая рыдающую Олю на руки, подходит к нему и тормошит за плечо. Смотрит на Антона, кажется, зовёт его по имени, но, плюнув на это дело, утягивает за собой в машину, словно тряпичную куклу. В салоне тепло, почти удушающе. А на душе—мертвецки леденящий холод. Он не может успокоиться, хотя сестра уже успела отключится. То ли из-за болезни, то ли из-за пережитого ужаса. Они едут по немой трассе, проезжая мимо одинаковых, созданных по образу и подобию друг друга, деревьев. Мамы нет, отец странно молчалив. Когда Антон и сам готов был провалиться в небытие сна, краем глаза его мозг выцепляет каменный крест, находящийся по расположению немного в далеке от кладбища, словно бравый солдат, отделившийся от армии. На нём висит кожаная куртка, чуть покачиваясь на ветру, будто посмертный трофей. На земле, в метре от распятия, лежало тело подростка. Оно казалось таким хрупким и холодным из салона автомобиля. Сонливость в тот момент Антона практически покинула. Он хотел приподняться и крикнуть отцу о том, что там лежит Ромка, но невиданной силой его прижало обратно к кожанному сиденью, не дав и рта раскрыть. Веки вмиг стали ужасно тяжёлыми и его заволокла тьма, оставляя образ бездыханного Ромки где-то позади. Когда Антон проснётся, то вместе с Олей они не вспомнят никакого Ромки, Полины и, тем более, такого далёкого и размытого силуэта Бяши. В газетах не упоминается ни об одном из случает пропажи детей. Тьма замела за собой следы и рассеялась так же спонтанно, как и снизошла в этот мир. Забрав с собой чужое прошлое и заставив померкнуть чью-то волчью волю и с концами забыть о несчастной лисьей доле.