Алый снег, на вкус прекрасен

Полгода спустя. Голос Свити прозвучал с порога, сбивчивый и холодный от декабрьского ветра. — Привет, извини, что опоздала. Три остановки к тебе проехать — то ещё «удовольствие». Вольфганг молча принял её вещи, его пальцы бережно освободили её от слоёв шерсти и синтепона, будто разделяя с неё тяжесть этого полугодия. — Ничего, всё в порядке, — его голос был тихим якорем в шторме её дня. Он проводил её на кухню, где в теплом свете лампы ждал накрытый стол. — Ого, какая красота, — её шёпот был искренним изумлением, взгляд скользил по салатам, горячему, свечам. Для неё, выросшей среди пустых банок и окурков, это был пир королей. — Извини, что нашёл в холодильнике, — заторопился он, но она перебила, и её спокойствие было твёрже гранита. — Вольфганг… ты дурак. Я всю жизнь в поганой обстановке жила и не такое ела. Они сидели за столом, и тени от свеч танцевали на стенах его собственной квартиры — крохотной, но его. Её мать была теперь за решёткой лечебницы, а Лотти, Ангус и Рейджи растворились в тумане города, словно кошмар наяву. Она помогала тем, кто, как и она когда-то, затерялся на обочине. Он же искал путь к чужим душам, чтобы понять свою. — Давай потанцуем? — предложил он, и звуки Джорджа Майкла полились из старого плеера, наполняя комнату ностальгией, которой они оба не прожили, но так жаждали. Они кружились в тесном пространстве между столом и холодильником, её смех звенел, как колокольчик. Её губы приблизились к его уху, дыхание стало тёплым обещанием. — Угадай, чего я сейчас хочу? — Я знаю… Я тоже этого хочу, — его руки скользнули ниже её спины, прижимая её к себе, и в его глазах вспыхнул знакомый, выстраданный голод. — Ты тоже хочешь есть?! — Она откинула голову назад, рыжие пряди рассыпались по плечам, а в её зеленых глазах плескался озорной вызов. — Ага… Но ещё я хочу тебя. — Тогда давай сначала съедим этот ужин, — она ловко вывернулась из его объятий, но её палец провёл по его нижней губе, — а потом… друг друга. За ужином их разговор шёл тек легко, как вино в бокалах. Они делились историями из колледжа, смеялись над глупостями, и с каждым мгновением напряжение между ними нарастало, подобно тихой музыке, набирающей громкость. Её нога под столом нечаянно коснулась его. Её прикосновение под столом было не нечаянным — Вольфганг понял это по тому, как её ботинок замер, прижатый к его голени, а затем медленно пополз вверх. Вино в его бокале колыхнулось. Свити откусила виноград, и сок блеснул на её губах. — Расскажи ещё, — попросила она, облизывая пальцы. — Про ту девочку из библиотеки. — Тебе нравится, когда я ревную? — голос его стал хриплым. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня так, будто больше ничего не существует. Он отодвинул стул. Фарфор мягко звякнул. Подойдя к ней, он взял её лицо в ладони, большие пальцы провели по скулам. Плеер заело, и музыка захлебнулась шипением. В тишине было слышно только их дыхание. — Всё существует, — прошептал он, касаясь её губ своими. — Но ты — центр. Поцелуй был медленным, солёным от слёз, которых они не пролили за эти полгода. Её руки вцепились в его волосы. Она встала, и стул с грохотом упал на пол. Теперь они были на одном уровне, тело к телу, а её ноги обвили его талию. Он приподнял её, поставив на край стола. Тарелки съехали с тихим лязгом. — Здесь? — спросил он, губы на её шее. — Здесь, — она расстегнула его рубашку, кнопки отлетели. — Сейчас. Пока мир снаружи не рухнул опять. Его ладонь скользнула под её юбку, нашла край кружев. Ткань была тёплой, влажной от её желания. — Я… не хотел торопить, — он задыхался. — Ты ждал полгода. Это не спешка. Это голод. Она сама отвела его руку и, не отрывая взгляда, сняла то, что мешало. Зелёные глаза не мигали, бросая вызов. Вольфганг замер, ослеплённый её смелостью, её доверием, этой дикой красотой, выросшей среди окурков. — Вольфганг, — её голос сорвался. — Перестань думать. Просто будь. Её руки потянули его к себе. Он вошёл в неё одним медленным, бесконечным движением. Она вскрикнула — не от боли, а от освобождения. И тогда всё остальное перестало иметь значение. Вольфганг не слышал, как опрокинулась бутылка. Красное вино растеклось по дереву, как кровь из раны, но они были уже выше этого — выше стола, выше кухни, выше полугода молчания. Он двигался внутри нее с ритмом танго, которое их игнорированный плеер пытался проиграть до конца. Каждый толчок был паузой, каждое отступление — шагом назад, чтобы снова притянуть ее ближе. Свити прижала ладонь к его груди, чувствуя, как под кожей бьется что-то дикое и невысказанное. «Ты думал о ней?» — выдохнула она, зубами задевая его плечо. Вольфганг не ответил. Он ответил телом, глубже, резче, так что она выгнулась, и ее спина встретилась с холодным стеклом опустевшей вазы. Осколки рассыпались по полу, но это лишь добавило новый звук к их симфонии — треск под ногами, когда он, не отпуская ее, повернул и опустил ее на пол. На кухонный кафель, где еще лежали крошки от их недоеденного ужина. «Здесь,» — сказала она уже не про место, а про момент. Про эту точку в времени, где они были только друг для друга, без прошлых обид и будущих угроз. Он покрыл ее целиком, его руки под ее юбкой, его губы на ее грудях, открытых теперь полностью. Она отвечала каждым движением, каждым захватом его волос, каждым поцелуем, который был скорее укусом. Свити чувствовала, как напряжение в нем нарастает, как мышцы на его спине становятся твердыми под ее пальцами. Она знала этот признак — знала, что он близок. И сама была там, на краю, где дыхание превращается в крик, а мысли в чистый огонь. «Не отпускай,» — прошептал он, и это было первое настоящее слово после долгого молчания. Она поняла. Не отпускать — значит не отпускать друг друга из этого, из этого танца на грани срыва, где каждая секунда была как последняя перед тем, как мир снаружи рухнет опять. Осколки вазы въелись в ее поясницу, когда он снова двинулся, и Свити почувствовала не боль, а освобождение — как будто каждый трещинка в стекле открывала новую трещину в их молчании. Вино на столе теперь капало на них, холодные капли на горячую кожу, как слезы невидимого третьего. «Не думал о ней,» — вырвалось из Вольфганга наконец, голос разбитый, как эта ваза. Он говорил сквозь ее шею, зубы почти касаясь вены. «Думал о том, как ты разливаешь вино, когда нервничаешь. Каждый раз одинаково.» Она подняла руки, вцепилась в его волосы, влажные от пота и ее дыхания. «Нравится?» — это было не вопрос, а провокация. «Нравится, что ты живая. Что ты дышишь вот так, как будто умираешь.» Его пальцы под юбкой нашли путь, уже не ласковый, а утверждающий, и она приняла его полностью, сводя ноги вокруг его талии. Музыка из плеера наконец заиграла что-то завершенное — старый романс с трещащим звуком. Они двигались в его ритм, теперь уже на полу, среди крошек и стекла. Его толчки стали методичными, почти механическими, как будто он пытался собрать из них новую конструкцию взамен разбитой. Свити приподнялась, оперлась на осколки, не обращая внимания на легкие порезы. «Покажи мне,» — сказала она, и он понял. Понял, что она хочет видеть его лицо в момент, когда контроль исчезнет полностью. Он остановился, откинулся назад, позволяя ей увидеть все — напряжение в его челюсти, влажность в глазах, тень той другой женщины, которую он сейчас искупал здесь, на кафеле. Она сама двинулась к нему, взяла его в себя снова, теперь управляя ритмом. «Это не про нее,» — сказала она каждым движением. «Это про нас. Про этот стол, про это вино, про это.» И он согласился, согласился телом, позволив ей вести этот последний отрезок. Плеер затих, но они не слышали этого. Слышали только звук кожи на старом кафеле, звук дыхания, смешанного с вином, и звук того, как их мир, маленький и разбитый, собрался на секунду в точке соприкосновения. Он протянул руку, взял опрокинутую бутыль, поднес ее к ее губам, позволил вину капнуть на ее грудь, и затем слил его вкус с вкусом ее кожи. "сделаешь мне хорошо?" - он дышал ей в затылок, целуя его. " Как это?" Это был её первый раз и соответственно, она понятия не имела, как ласкать мужчину, насильственные действия от Рейджи, не в счёт. " Садись на коленки, я достану его и ты возьмёшь в рот, а я буду управлять твоей головой" - он ласково обьяснял ей, технику минета " Это не грубо? Просто Рейджи, уже..." - Рейджи, пытался учить её этому..в грубой форме... " Я не - он, Свити, всё будет хорошо" - посадил её на колени и кивнул, чтобы она взяла его член в рот. Она взяла, после чего, он взял её за волосы и принялся проталкиваться в неё, очень мягко, очень нежно, он показывал ей, где ещё надо облизать? Когда дело было сделано, он вышел из неё и поставил раком. " Потерпи солнышко, будет очень больно...но потом -хорошо" - он вошёл сзади. Ей и правда было больно, но потом боль - сменилась удовольствием, но уже для обоих Он повернул её к себе передом и коснувшись клыками в шею, произнёс " моя - теперь официально, моя...женщина, для волка, хочешь, покажу, как трахаются оборотни?" Он не заметил приближения полной луны. Она кивнула, после чего, взяла его за руку и повела к нему в спальню. Теперь они оказались в спальне. Луна в полной силе заливала комнату через незашторенное окно, серебряный свет ложился на простыни. Вольфганг остановился в центре освещенного пятна, его тело начало меняться под этим прямым светом. «Ты не испугалась, когда увидела это впервые?» — его голос уже был другим, низким и с рычащим подтекстом. Свити стояла перед ним, её рыжие волосы казались огненными в этом холодном свете. Она не отвечала словами. Она шагнула к нему и положила руку на его грудь, где кожа уже была горячей и упругой, а под ней шевелились новые мышцы. «Пугаются не того, кто ты есть, — сказала она, — а того, кем ты мог бы стать без меня.» Он наклонился, и его лицо уже было не совсем человеческим — челюсть стала мощнее, глаза светились внутренним янтарным огнем. Он взял её за плечи и повернул к окну, так чтобы луна освещала её спину. « я ошибся, оборотни не трахаются, — он прошептал ей в ухо, зубы касались кожи. — Они заявляют права.» Он опустил её на кровать, не как человек, а как зверь, который знает вес своей силы и её границы. Его пальцы — теперь уже скорее когти — расстегнули её блузку медленно, как будто открывая подарок. Под ней была только она, и он накрыл её полностью, своим новым телом, теплым и тяжелым. «Это будет не так, как на кухне, — он провел ладонью по её животу. — Это будет… глубже.» Его дыхание стало горячим и тяжёлым у неё на шее. Он не целовал её — он обнюхивал, вдыхая её запах, смешанный со страхом и желанием, которое было слаще любого парфюма. Под его ладонью её кожа покрылась мурашками, но она не отстранилась, а, наоборот, выгнулась навстречу. «Покажи мне,» — выдохнула Свити, и её голос звучал вызовом. — «Покажи это «глубже». Вольфганг издал звук, который был наполовину стоном, наполовину рыком. Когти, едва не царапая, прошли по кружевам её белья, и ткань расступилась беззвучно. Лунный свет лизнул её тело, и он замер, наблюдая, как её грудь приподнимается в такт учащённому дыханию. Он вошёл в неё одним резким, точным движением — не как человек, а как существо, знающее каждый сантиметр своей добычи. Свити вскрикнула, её пальцы впились в его спину, где уже поднималась щетина новой шерсти. Было больно. Было тесно. Было совершенно. «Моя,» — его рычание вибрировало у неё в груди. — «От метки на шее до последнего вздоха.» Он начал двигаться — не ритмично, а яростно, дико, каждый толчок заставлял кровать скрипеть в таксопункте протеста. Его зубы сомкнулись на её плече, не разрывая кожу, но обещая. Свити встретила его взгляд — эти горящие янтарные глаза в полутьме — и увидела в них не зверя, а себя, отражённую в двойной бездне. Его лапа — теперь уже точно лапа — обхватила её бедро, прижимая её ближе, меняя угол. Он нашёл то место, от которого всё внутри неё вспыхнуло, и повторил. Снова. И снова. «Ещё,» — простонала она, и её ногти оставили красные дорожки на его боках. Мир сузился до лунного пятна на полу, до запаха пота и дикой мяты, до этого нечеловеческого темпа, который уносил её прочь от всего разумного. Он наклонился к её губам, и его поцелуй был полон острых клыков и безграничного голода. Её «ещё» обернулось против неё. Вольфганг воспринял это не как просьбу, а как вызов, как разрешение сбросить последние остатки сдерживания. Его движения превратились из яростных в неистовые, в животный шторм, от которого дрожали стены её скромной квартиры. Он вырвался из поцелуя с низким победным рыком, его клыки блеснули в полумраке. «Ты сама этого захотела,» — прошипел он, и его голос почти не был человеческим. Лапа на её бедре сжалась, и он перевернул её с ошеломляющей лёгкостью, прижав грудью к прохладным простыням. Новая позиция была ещё более глубокой, ещё более неоспоримой. Свити захлебнулась стоном, когда он вошёл в неё снова, теперь полностью контролируя каждый дюйм, каждый вздох. Его морда уткнулась в изгиб её шеи, влажный нос провёл по её коже. «Моя метка,» — прошептал он, и язык, шершавый и горячий, лизнул её там, где пульсировала кровь. И тогда она почувствовала это — не боль от укуса, а нарастающее жжение, волну чистого огня, разливающуюся из точки, где его клыки лишь прикасались к её коже. Магия его природы, его требование, впивалось в её плоть, в её самую суть. Тело её выгнулось в немой мольбе, и Вольфганг зарычал, чувствуя, как её внутренности сжались вокруг него в спазме, который был сильнее любого страха. Его собственная кульминация нахлынула дикой волной, и в этот миг граница между человеком и зверем исчезла полностью. Он вонзил клыки Кровь хлынула медной волной, смешиваясь со слюной и магией. Свити не крикнула — её горло издало лишь хриплый, захлебнувшийся звук, пока Вольфганг пил глубоко и властно, его бёдра всё ещё двигались в окончательном, властном ритме. Его лапа скользнула с её бедра на талию, прижимая её ещё ближе, удерживая её выгнутой, открытой для этого акта обладания. Жжение превратилось в пылающий рубец, который не просто прожигал кожу — он вплетался в нервы, в потоки её собственной энергии. Он оторвался с мокрым звуком, его дыхание было горячим и тяжёлым у её уха. «Теперь ты видишь? Теперь ты чувствуешь?» Его голос гудел низкой, животной частотой, от которой содрогнулось всё её существо. На её шее пульсировала открытая рана, и капли крови скатились по ключице. Он медленно вышел из неё, и это отсутствие ощущалось почти болезненно. Его огромная фигура заслонила свет от окна, когда он откинулся, его глаза — два горящих уголька — изучали свою работу. Он провёл большим пальцем по кровавому краю метки, и Свити вздрогнула, новый спазм пробежал по её истощённому телу. «Это навсегда,» — просто сказал он, и в его словах не было угрозы, только непреложный факт. Он наклонился, его язык снова прошёлся по ране, но теперь это был нежный, почти ласковый жест, заставляющий её кожу покрыться мурашками. «Каждый, кто посмотрит на тебя, будет знать. Каждый, кто почует твой запах, поймёт.» Он отодвинулся, его могучее тело всё ещё напряжённое, покрытое лёгкой испариной. Взгляд его скользнул вниз, по её изогнутому телу, по дрожащим бёдрам, по тёмной влаге между ними. Уголок его рта дрогнул. «Тебе нужно ещё?» Свити не могла ответить. Её тело было одновременно и собственным, и чужим, охваченным эхом чужой силы. Ей хотелось сжаться, спрятать эту метку, но она знала, что это бесполезно. Она была открытой книгой, её суть выжжена на её плоти. Вольфганг, казалось, читал её мысли. Он подошёл ближе, его тень вновь накрыла её. В его глазах была смесь хищного удовлетворения и чего-то ещё, чего она не могла понять. Он склонился, и Свити затаила дыхание, ожидая нового удара, нового проявления его власти. Но вместо боли она почувствовала нежное прикосновение его губ к своей щеке, совсем рядом с раной. Это было так неожиданно, так мягко, что её сердце забилось сильнее. "Ты моя," — прошептал он, и в этот раз в его голосе не было ни животной ярости, ни властности. Была только простая, но от этого ещё более пугающая, констатация. Он отстранился, и Свити опустила взгляд на свою грудь, где пульсировала метка. Она чувствовала себя обнажённой, уязвимой, но одновременно с этим в ней начинало просыпаться странное, запретное чувство. Ощущение принадлежности, которое раньше было ей чуждо. Её тело всё ещё дрожало, но теперь это были уже другие дрожь. Дрожь от пережитого, от принятого. Она подняла глаза на Вольфганга, его силуэт маячил на фоне окна. Впервые за долгое время она не чувствовала страха. Только тихую, смиренную покорность. Свет, проникающий сквозь стекло, выхватывал из полумрака его резкие черты. Свити смотрела на Вольфганга, пытаясь унять дрожь, которая теперь казалась не отступлением, а предвестием чего-то нового. Чувство принадлежности, подобно крошечному, но упорному ростку, пробивалось сквозь толщу страха и отчаяния, что так долго сковывали её. Он не отводил взгляда, словно изучая каждый оттенок её реакции. В его глазах больше не было хищного блеска, только спокойная уверенность хозяина, который знает, что его собственность в безопасности. Свити ощущала это всем своим существом, пульсирующим от новой, неведомой энергии. Эта метка, ранее казавшаяся клеймом рабства, теперь ощущалась как часть её самой, как невидимая нить, связывающая её с ним. Она сделала шаг навстречу, не совсем понимая, что толкает её на это. Каждый её мускул был напряжен, но не в ожидании боли, а в предвкушении. Вольфганг остался на месте, позволяя ей самой преодолеть это расстояние. Когда она оказалась совсем близко, он поднял руку, и Свити не отшатнулась, когда его пальцы коснулись её щеки, обводя контур метки. Её дыхание стало прерывистым. Слова, которые она не посмела бы произнести ещё утром, теперь тихонько шелестели на краю сознания. "Ты… прав," - прошептала она, и этот тихий, едва слышный звук казался ей самым смелым признанием в её жизни. Её взгляд встретился с его, и в этот момент мир сузился до двух фигур, связанных невидимой, но могущественной силой. Вольфганг слегка улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего угрожающего. Скорее, это была улыбка победителя, которому приятно осознавать, что трофей оценён по достоинству. Он наклонился чуть ниже, и Свити, повинуясь неосознанному порыву, прикрыла глаза, ожидая. Но вновь, вместо чего-то пугающего, она почувствовала лишь тёплый ветерок его дыхания на своей коже.