Ты упомянула

«Что я делаю? О боже, что же я делаю?» Эта мысль билась в черепной коробке, как пойманная птица. Алисия сидела в тесном кресле самолета, прижавшись лбом к холодному пластику иллюминатора. Стекло запотевало от её дыхания, от отчаяния и запоздалой любви. Последние десять минут она исступленно корила себя за то, что вскрыла конверт так поздно. «А стоит ли? Вдруг он уже не ждет?» — мысли роились в голове, как встревоженный улей. Прошло два с половиной месяца. И пусть Пиффи годами жила бок о бок с магглами и их диковинными финтифлюшками, суета с билетами, рейсами и таможенным контролем не унимала дрожи в руках. Гул двигателей казался рычанием огромного стального зверя. Он уносил её прочь, всё дальше к единственному месту на земле, где она намеревалась оставить своё сердце. Там, на крыльце Норы, среди рыжих волос, дурацких шуток и пальцев, вечно испачканных чернилами. В руках, дрожащих так сильно, что бумага издавала сухой колючий звук, было зажато письмо. Пять страниц изорванной души Фреда. Она перечитывала его в четвертый раз. Буквы расплывались, превращаясь в черные кляксы, за которые он так нелепо, по-детски извинялся.  «Миллиардами атомов…», «щербинка в зубах…». Глупые, до боли неправильные слова. От них хотелось выть в голос, потому что каждое было правдой. Самой страшной и прекрасной аксиомой в её жизни. — Дурак, — выдохнула она, оставив на стекле мутное пятно, и медленно вывела на нем пальцем контур сердечка. — Какой же ты безнадежный, рыжий дурак, Уизли. Тысячу раз она называла его так за это лето. Тысячу раз он смеялся в ответ. Но сейчас это имя сорвалось с губ иначе — как молитва, как последний вздох, как обещание. Сколько бы ты ни корила его, Пиффи, в этой истории дурой была только ты. Алисия закрыла глаза. Реальность самолета — запах дешевого пластика, чужого парфюма и приторного кофе — провалилась в ту самую бездну, о которой он писал. Она снова была в его комнате. Видела, как он закручивает баночку с чернилами, пачкая подушечки пальцев в синем. Видела, как он покусывает губу, подбирая слова, которые сейчас жгли ей ладони сквозь бумагу и тысячи километров. Она вспомнила каждую его шутку за это лето, каждый взрыв хохота, каждую искру от неудавшихся экспериментов. Только теперь Алисия понимала: за каждым «бабах!», за каждым фейерверком и громким хлопком стояло это тихое, молитвенное, бесконечное «люблю». — Ты ведь просто ждал, да? — шептала она, не замечая, как сосед по креслу недоуменно покосился на неё, как прошла мимо стюардесса, как мир за бортом окрашивался в невыносимо прекрасный розовый цвет. — Просто ждал, когда я сама увижу это в твоих глазах? Когда перестану бояться? Когда пойму, что ты — это всё, что мне нужно? Ей хотелось закричать пилоту, чтобы он развернул эту железную махину прямо над Ла-Маншем. Чтобы плюнул на расписания, на правила, на всю эту дурацкую технику, которая уносила её прочь от дома. Резко стало не по себе. Ей хотелось шагнуть вниз, в пушистую вату облаков, в это розовое безумие..стоп, вдох-выдох..лишь бы скорее оказаться на скрипучих половицах Норы. Там, где пахло порохом и его одеколоном. Мысли неслись вскачь: «Я приеду и сразу напишу. Нет, отправлю сову прямо из аэропорта. Нет, я просто ворвусь в дом без стука и заставлю его замолчать самым наглым, самым долгим поцелуем в истории этой чокнутой семейки». Она вдруг осознала — так отчетливо и болезненно ясно, — что её комплексы, страхи и пресловутая «рассудительность», о которой он просил в письме, — всё это пыль. Фред любил её просто так. Не за что-то. Не вопреки. А она…она только сейчас, на высоте десяти тысяч метров, посреди облаков цвета его лилий, наконец научилась дышать. — Я не сожгу его, Фредди, — она улыбнулась сквозь слезы, прижимая письмо к губам и чувствуя его присутствие в каждом волокне бумаги. — Никогда не сожгу. Буду читать его каждый день. Каждую минуту, когда тебя нет рядом. В этот момент солнце коснулось горизонта, окрасив небо в ядовито-розовый, почти лиловый. Весь мир стал похож на те самые лилии из того дня. Красота была такой острой, что воздух закончился в легких, хотя салон был полон кислорода. Алисия смотрела в эту розовую бездну и думала, как странно устроен мир: ты можешь быть в полной безопасности, пристегнутая ремнями в железной махине, а твое сердце осталось там, внизу — в рыжих веснушках и руках, которые ты так и не посмела взять, и сейчас ты прямиком мчишься на встречу этому. Еще каких-то жалких пару часов. — Я скажу тебе «да», — прошептала она, гладя пальцами неровные строчки. — Скажу так громко, что в Норе осыплются шторы. Так, что Джордж подавится шуткой, а Молли заплачет от счастья. Миллион раз. Вечность. Самолет качнуло. Сначала Алисия не придала этому значения — обычная турбулентность. Но через секунду тряхнуло сильнее. Стаканы с водой съехали с подносов, разбиваясь вдребезги. Где-то сзади вскрикнула женщина — тонко, как чайка перед штормом. А потом двигатели замолчали. Гул, который еще минуту назад казался раздражающим, вдруг стал самым желанным звуком на свете. Тишина упала на салон бетонной плитой. В этой пустоте было слышно, как где-то капает вода. Кап. Кап. Кап. Каждый удар отдавался в висках молотом. Кап. Кап. Кап. — Уважаемые пассажиры... — голос пилота дрогнул и сорвался в хрип. Это было страшнее любого грохота. — Приготовьтесь к аварийной посадке... Мы теряем высоту... Кап. Кап. Кап. Он не договорил. Самолет клюнул носом вниз, как подстреленная на лету птица. Алисию вдавило в кресло с такой чудовищной силой, что, казалось, кости сейчас сложатся, как сухой камыш. Вещи — сумки, книги, чей-то глянцевый журнал, игрушечная сова и даже записная книжка пассажирки с пятого ряда — взмыли в воздух, закружившись в хаотичном вальсе смерти. Кап. Кап. Кап. Крики слились в один сплошной, первобытный вой. Кто-то молился, кто-то звал близких, кто-то плакал. Кап. Кап. Кап. Алисия лишь смотрела в иллюминатор. Земля приближалась с невообразимой скоростью. Поля, реки и дома, что мимолетно казались игрушечными, неслись на них, как разъяренное чудовище, разинувшее пасть. Кап. Кап. Кап. В голове было звеняще, космически пусто. Только одна мысль набатом: «Я не успела. Я не успела сказать ему». Она посмотрела на письмо. Бумага взмокла от пота и слез, пальцы сводило судорогой. Алисия поднесла его к губам в последний раз. — Я люблю тебя, Фредерик Уизли! — прошептала она в рев рвущегося металла и адский хоровод смерти. — Слышишь? Люблю! Люблю! Люблю... «Я найду тебя среди тысяч лиц. Всегда». Слова Фреда вспыхнули в сознании спасательным кругом. Она ухватилась за них из последних сил. Письмо в её руке больше не было бумагой — оно было его ладонью. Теплой, веснушчатой, живой. Страх исчез. Остался только он: его кривая мальчишеская улыбка и глаза, смотревшие на неё так, будто она создана из солнечного света. Пиффи больше не чувствовала веса тела и впившихся ремней. Она спокойно выдохнула, и этот спокойный, почти счастливый голос утонул в нахлынувшей тишине. Алисия закрыла глаза. Перед ней был Фред, улыбающийся в лучах августовского солнца и протягивающий ей руку. Удар был такой силы, что время остановилось навсегда. Кап. Кап. Кап. *** Обнимая небо крепкими руками, Лётчик набирает высоту… Тот, кто прямо с детства дружит с небесами, Не предаст вовек свою мечту. Если бы ты знала, если бы ты знала, Как тоскуют руки по штурвалу… Есть одна у лётчика мечта — высота, высота… Самая высокая мечта — высота, высота. Но темнеет небо, стынет горизонт, Гаснут огни в холодной синеве. И судьба кладёт последний свой аккорд На дрожащей, тонкой ноте в тишине. Он молчит. Он выбор сделал сам — Не свернул, не опустил штурвала. И навстречу вечным небесам Уходит, где земля уже устала. Он не стонет, не кричит — лишь тянется к штурвалу, Покоряя вновь заветную черту. Слёзы катятся по стеклу фонаря, устало, Растворяясь в небе, на ветру. Обнимая небо крепкими руками, Лётчик набирает высоту… И навек сливаясь с облаками, Оставляет небу свою мечту.