caught in transition

Минхо быстро всё понимает. Как и всегда. Не то чтобы он тешит своё эго, но малейшие перемены в Джисоне он замечает так, словно они выведены у того на коже. Он знает, как Джисон спит: свернувшись в клубочек, когда чертовски устал, или бесстыдно раскинувшись, когда чувствует, что Минхо рядом. Знает точную пропорцию сливок и сахара в его кофе — то есть ноль. Знает, что вафли он любит больше панкейков, и что он любит поцелуи первым делом с утра, даже с несвежим дыханием. Он знает каждое движение бровей Джисона, как отличить раздражение от задумчивости, как беспокойный перебор пальцев сигнализирует о нетерпении, а то же самое движение, но более плавное, указывает на нервозность. Знает, как голос Джисона срывается на высокие ноты на грани оргазма, в отличие от более резкого тона при перевозбуждении. Каждая причуда, каждый нюанс отпечатаны в сознании Минхо. Знать Джисона вдоль и поперёк — это не просто знание, накопленное за долгие годы, это ответственность. Более того, он знает, что нужно Джисону, раньше, чем сам Джисон, и когда он угадывает верно, в груди всегда рождается низкий, жадный рокот. Поэтому, когда Джисон вжимает его голову между своих разведённых бёдер, влажных от персиковой смазки, лепеча что-то о том, как он хочет рот Минхо, пока не перестанет соображать, Минхо лишь выгибает бровь. Он уже знает, о чем тот просит, возможно, даже раньше, чем это понимает сам Джисон. Он медлит ровно столько, чтобы насладиться жаром, исходящим от Джисона, густым запахом персиков, смешанным с потом, и дрожью в чужих бёдрах, прежде чем придвинуться ближе. Предвкушение горячим узлом сворачивается в животе Минхо, а язык ноет от желания попробовать. Джисон скулит в тот же миг, когда пальцы Минхо впиваются в мягкую плоть его бёдер. Лёгкое сжатие посылает горячую, тягучую волну дрожи по его телу. Грудь Минхо сжимается, в животе полыхает огнём, когда он устраивается между ног Джисона так, словно был создан для этого. Ладонями он раздвигает его ещё шире, большие пальцы надавливают на нежную кожу, уже влажную и липкую от персиковой смазки. Первое касание языка выбивает из Джисона прерывистый вздох, словно воздух вышибли из лёгких ударом. Минхо дразнит, проводя медленную влажную полосу от основания до самого входа, очерчивая края кончиком языка, прежде чем распластать его и толкнуться внутрь. Его язык сгибается и двигается с той точностью, которую приносят лишь годы практики. — Блять, — Джисон дрожит, его руки взлетают к волосам Минхо, пальцы сжимаются так сильно, что становится больно. Он тянет его ближе, приподнимая бедра. — Хён, ннгх, хён-а… — Его голос срывается, уходя в высокие ноты, и этот звук пронзает Минхо насквозь, обжигая и дурманя. Минхо глухо урчит, и вибрация отдаётся на коже Джисона. Он проникает глубже, втягивая щеки, влажно и медленно всасывая его вход, пока хлюпающие звуки смазки, грязные и непристойные, не заполняют комнату, эхом отскакивая от стен. Джисон не может лежать спокойно, его бедра дрожат, пальцы на ногах поджимаются, а грудь вздымается от частого дыхания. В воздухе густо висит сладкий, приторный аромат персика, оседая на корне языка Минхо. — Я… вкусный? — выдыхает Джисон, и голос его дрожит, звучит почти умоляюще. Минхо замирает. Эти слова не должны звучать так — неуверенно и почти застенчиво. Они простые, почти дразнящие, но то, как он это спрашивает, застревает где-то глубоко в груди Минхо. Это не просто любопытство. Это уязвимость. Джисон никогда раньше не спрашивал. Ни разу. Потому что Джисон не спрашивает. Он приказывает. Он провоцирует, дразнит и давит. Он же альфа, черт возьми. Он должен знать, должен брать, а не дрожать под чужим ртом и спрашивать, вкусный ли он. Но сейчас всё иначе. Тело Джисона податливо под его руками, голос сорван, а бедра в погоне за удовольствием. Здесь не осталось и следа доминантности, есть только дрожащий Джисон, ищущий подтверждения так отчаянно, что это выжигает все негласные правила о том, что значит быть альфой. Что-то в груди Минхо сжимается. Что-то темное, собственническое и голодное. Его хватка на бедре Джисона усиливается, когда он снова низко урчит, прижавшись губами к его коже. Вибрация прокатывается по позвоночнику Джисона, вырывая из него еще один ломаный стон. Затем он отстраняется, позволяя прохладному воздуху коснуться того места, которым он только что лакомился. Его губы распухли, они влажные от персиковой смазки и блестящие в приглушенном свете. Он не вытирает их сразу, позволяя Джисону увидеть себя таким. — М-м, — мурлычет Минхо легко и снисходительно. — Сладкий, как и всегда. Джисон скулит, его бедра мелко трясутся вокруг головы Минхо. Он не хочет этого говорить – Минхо видит это по сведенным бровям, по резкому вдоху, – но слова всё равно слетают с губ. — Альфе нравится? — слова вырываются из горла Джисона с хрипом, тише, чем должны бы. Слова хрупкие, а не повелительные, словно произнести их стоит ему огромных усилий. Признание этого заставляет его тело дернуться, будто он хочет отстраниться, хотя пальцы лишь крепче впиваются в волосы Минхо, притягивая его ближе. Минхо видит, как в нем бушует борьба. Джисон хочет удержать лицо, сохранить гордость, но каждая дрожь в голосе выдает его с головой. Его челюсти сжаты, но бедра не перестают двигаться навстречу. Его нужда разъела стены, которые он пытался возвести. Губы Минхо изгибаются в усмешке, когда он проталкивает язык глубоко внутрь, наслаждаясь тем, как Джисон выгибается над кроватью, а тонкий, надломленный скулеж застревает у него в горле. Между медленными, похабными движениями языка он шепчет: — Альфа это обожает. Я обожаю, какой ты сладкий на вкус, обожаю, как ты течешь только для меня. Эти слова туго обвивают Джисона, действуя одновременно как бальзам и как поводок. Его голова откидывается на подушку, обнажая горло, щеки пылают. Он всхлипывает и звук получается унизительно высоким. Дрожащий срыв, который просачивается сквозь зубы, несмотря на сжатые челюсти. Его рука судорожно сжимается в волосах Минхо, словно он хочет поспорить, хочет разозлиться на то, как Минхо с ним разговаривает, но наружу вырывается лишь очередной разбитый стон. Он скулит, прося большего, и Минхо пожирает его с жадностью. Губы присасываются к кольцу мышц, язык толкается ритмично и влажно, пока Джисон не раскрывается перед ним полностью. Смазка и слюна размазываются теплым липким слоем по его бедрам, которые Минхо прижимает к постели. Он слушает бессвязный лепет Джисона, обрывки слогов, дыхание, сбивающееся на каждом движении языка Минхо. Из него вырывается скулеж, высокий и тихий — звук, который ни один альфа никогда бы не позволил себе издать. — Блять, блять, мммнгхх, ты всегда так хорошо меня вылизываешь, хён-а… никто не вылизывает меня так, как ты, — лепечет Джисон срывающимся голосом, слова вываливаются из него беспорядочно. Эта похвала скручивает что-то горячее и темное в груди Минхо, внутренности обжигает от одной мысли. Ревнивое рычание продирается вверх по горлу. Никто не должен знать, какой Джисон на вкус. Никто, кроме него. Он глухо рычит, челюсти сводит, когда перед глазами непрошено вспыхивает картинка, как чьи-то чужие руки раздвигают бёдра Джисона, как кто-то другой высасывает стоны из его рта... Челюсть Минхо сжимается до боли, а в груди вспыхивает пожар. Даже зная, что он у Джисона первый, зная, что он единственный, кто когда-либо касался его здесь, Минхо ощущает, как ревность горячими когтями скребется под кожей. Джисон принадлежит ему, и от одной мысли о том, что кто-то посмеет прижаться ртом туда, где сейчас находится язык Минхо, внутренности скручивает от ярости. Его язык вторгается глубже и грубее, наказывая своим голодом, словно он может выжечь саму мысль о чьем-то чужом присутствии здесь. Каждое влажное, непристойное движение — это заявление прав, метка, выжигаемая на теле Джисона изнутри. Гортанный рык вырывается из груди Минхо, вибрируя прямо в кольцо мышц Джисона. Этот звук прошибает его током, и бедра резко сжимаются вокруг головы Минхо. Джисон пытается зарычать в ответ – жалкая попытка предупреждения, – но звук быстро ломается, рассыпаясь на тонкий, нуждающийся скулеж, смягчаясь в низкое мурчание. Вибрация проходит дрожью через его грудь, выплескиваясь на язык Минхо, словно признание. Минхо замирает на секунду, узнавая этот звук мгновенно. Его внутренний альфа ликует от этой чистой капитуляции. Джисон, его альфа, тот, кто всегда огрызался и кусался в ответ, мурлычет для него. Уступает. Предлагает себя с каждым подрагиванием бедер, с каждым отчаянным движением навстречу рту Минхо. Минхо пожирает его. Его язык вонзается глубоко, грубо трахая его грязными толчками. Губы плотно прижимаются, всасывая, пока вход Джисона не становится распухшим и блестящим. Смазка и слюна стекают по подбородку, пропитывая простыни под задницей Джисона, но Минхо плевать. Он хочет разрушить его вот так, хочет вырезать себя так глубоко в теле Джисона, чтобы никто и никогда не смог ошибиться, кому тот принадлежит. Джисон двигается навстречу его рту, бедра вздрагивают, а кольцо мышц трепещет вокруг каждого движения языка Минхо. Он умоляет без слов, молит каждым вздрагиванием, каждым надломленным стоном, вырывающимся из его глотки. Минхо не сбавляет темпа. Он удерживает его раскрытым, язык двигается в жестоком ритме, всасывает так сильно, что наверняка останутся синяки, пока бедра Джисона не начинают трястись, зажимая его уши. Голова Минхо идет кругом, жар кипит в крови. Он жадно глотает воздух между движениями языка, отрываясь лишь на секунду, чтобы вгрызться в мягкую плоть бедра Джисона. Под зубами тут же расцветает яркий синяк, и, конечно же, Джисон притягивает его обратно туда, где ему и место – с языком глубоко внутри. Звуки, вырывающиеся из Джисона, разбивают вдребезги все представления о том, каким должен быть альфа. Альфы не скулят. Они не умоляют. И уж точно не рыдают так сладко и надломленно. Но Джисон делает. Он делает всё это. Минхо отстраняется немного, чтобы сделать вдох. Губы влажно скользят по подрагивающему входу, зубы задевают припухший край. Он шепчет прямо у кожи: — Ты просто хочешь, чтобы тебя трахнули как омегу, да? Эти слова обжигают, как огонь. Джисон вскрикивает, выгибаясь дугой. Его нетронутый член дергается, и он обильно кончает на свой живот и грудь. Сперма полосами стекает по его покрасневшей коже, а его дырочка судорожно сжимается вокруг языка Минхо, выдаивая из него всё с каждой пульсацией; крошечный узел на его члене набухает, пока бедра беспомощно подрагивают. Минхо не останавливается. Он продолжает терзать его, слизывая каждую судорогу и спазм, жадно собирая всё, что вытекло из Джисона. Он проводит большим пальцем по следам спермы на животе Джисона, размазывая её по его входу, а затем дочиста слизывает её оттуда, проглатывая с низким, собственническим стоном. Джисон рыдает, его голос сорван в клочья, а ногти путаются в волосах Минхо, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, заставляя его рот оставаться прижатым к перевозбужденному телу. Его бедра трясутся, дырочка пульсирует с каждым спазмом. Минхо не щадит его. Вместо этого он продолжает, и его язык закручивается внутри именно так, как нужно.

𓍼

Две недели спустя Минхо понимает, что Джисон начал строить гнездо в их гостевой спальне. Сначала он не придаёт этому значения. Просто списывает всё на собственную невнимательность: закинул вещи в стирку и забыл развесить, или засунул куда-то между корзиной для белья и ящиками комода. Футболка тут, худи там – ничего такого, что бросалось бы в глаза. Но шли дни, и его половина шкафа начала редеть. Сначала медленно, а потом стремительно. К тому моменту, как Минхо, нахмурившись, встал перед открытыми дверцами, у него не осталось ничего, кроме старых треников и заношенной футболки, о существовании которой он вообще забыл. — Малыш? — зовет он, и голос разносится через открытую дверь спальни. — Что? — кричит Джисон в ответ из коридора. — Ты не знаешь, куда подевалась моя одежда? — спрашивает Минхо, рассеянно перебирая пустые вешалки. На секунду воцаряется тишина. Затем раздается тихий писк, торопливый топот и безошибочно узнаваемый звук захлопывающейся двери. Минхо моргает, потом моргает еще раз. Он выпрямляется, вскинув брови, и поворачивает голову на звук. Он выходит в гостиную, бегло окидывая её взглядом. На мгновение ему приходит в голову, что Джисон мог выскочить на улицу, но нет, Минхо знает его лучше. Он бы не вышел раздетым, тем более что Минхо только что видел его развалившимся на диване в одних спортивках. Но тут его взгляд сужается, останавливаясь на плотно закрытой двери гостевой спальни. Дело в том, что Минхо почти никогда туда не заходит. Эта комната Джисона, которую тот использует для своих небольших проектов. Тесная студия с односпальной кроватью, сдвинутой в сторону. Минхо по большей части держался оттуда подальше. Но сейчас, когда дверь заперта, а Джисон за ней хранит гробовое молчание, в животе начинает сворачиваться подозрение. Он подходит ближе и легонько стучит в дверь. — Эй, жучок. Не откроешь мне? Тишина. Минхо прислоняется лбом к дереву, смягчая голос до вкрадчивого тона. — Ну же, чаги. Я знаю, что моя одежда там. — Нет её тут, — доносится приглушенный, слишком быстрый ответ. — М-м, — терпеливо тянет Минхо, и уголки его губ ползут вверх. — Тогда куда же она могла подеваться, Джисон-а? — Не знаю. Может, ты её куда-то засунул. — Ну, — хмыкает Минхо, — мы оба знаем, что это неправда. Пауза. Затем сквозь дверь просачивается робкий голос Джисона: — Это правда… тебе стоит быть внимательнее, хён-а. Минхо вздыхает, потирая переносицу, хотя в груди уже разливается нежность. — Милый, — произносит он, понижая голос, в который вплетаются нотки приказа. — Открой мне дверь. Ему не нужно повышать тон. Он знает, что Джисон послушается. И действительно, после затянувшейся тишины раздается мягкий щелчок замка. Дверь со скрипом приоткрывается, и Джисон отступает в сторону. Его взгляд прикован к полу, а по его щекам разливается румянец. Минхо заходит внутрь... и у него перехватывает дыхание. Односпальная кровать больше не пустует. Худи, футболки, спортивные штаны – вся его одежда – сложены высокой горкой, аккуратно выстроенной в мягкое кольцо. В центре гнезда сделано углубление, как раз достаточно большое, чтобы небольшое тело Джисона могло свернуться там калачиком. Воздух здесь густой от запаха Минхо, настолько насыщенного и концентрированного, что он проникает прямо в легкие. Губы Минхо подрагивают, сдерживая улыбку, когда он переводит взгляд обратно на Джисона. Это зрелище задевает его сильнее, чем он ожидал. Джисон стоит, вжавшись в стену, пальцы нервно теребят край штанов, плечи напряженно приподняты, а нижняя губа зажата между зубов. Он выглядит напуганным, словно готовится к насмешкам или, может быть, даже к отказу. Он такой глупый, думает Минхо. Будто Минхо когда-нибудь мог заставить его чувствовать себя плохо из-за чего-то подобного. — Ох, малыш, — выдыхает Минхо, медленно качая головой. Его голос становится мягким, теплым от восхищения. — Ты только посмотри на себя. Он подходит ближе, медленно и уверенно, словно приближается к дикому зверю, хрупкому созданию, которое может сорваться с места, если сделать резкое движение. Джисон инстинктивно пятится назад, прижимаясь спиной к стене, прежде чем осознает, что Минхо сам его туда загнал. Его грудь вздымается часто и поверхностно, глаза на секунду поднимаются к лицу Минхо, только чтобы тут же отвести взгляд. — Ты такой молодец, — мурлычет Минхо. Слова мягкие, но весомые. Джисон с трудом сглатывает, его кадык дергается, словно он пытается подавить что-то внутри. — Такое красивое гнездо, — продолжает Минхо, его голос становится низким, каждое слово пронизано тихой гордостью. Его взгляд скользит к кровати, а затем возвращается к Джисону. — Всё моё, да? Ты просто хотел быть окруженным запахом своего альфы. Губы Джисона приоткрываются, дыхание сбивается, будто его тело отвечает за него, предает его задолго до того, как успевает возмутиться его гордость. Его зрачки расширены, взгляд подернут дымкой, но Минхо замечает напряжение, всё еще сковывающее его тело: то, как сжаты челюсти, вспышку сопротивления, упрямую искру гордости, которая отказывается сдаваться без боя. Он не хочет уступать так легко. Минхо это знает. Его альфа упрям, его гордость щетинится против инстинкта свернуться калачиком и подчиниться. Но Минхо знает и кое-что еще: Джисон всегда был слаб перед похвалой. И, конечно же, слова, грубые и дрожащие, срываются с губ Джисона прежде, чем тот успевает их остановить: — Да. Я просто хочу... хочу быть окутан твоим запахом, хён-а. Довольный рокот низко вибрирует в груди Минхо, когда его ладонь ложится на челюсть Джисона. Большой палец поглаживает горячую кожу. — Мой хороший мальчик, — мурлычет он, прижимаясь так близко, что Джисону приходится запрокинуть голову, чтобы не терять зрительный контакт. — Свил гнездо из всей моей одежды. Такой хороший мальчик. Сопротивление рушится. Джисон скулит, и в этом звуке смешались нужда и досада, а тело предаёт его, подаваясь навстречу прикосновению Минхо. Глаза его блестят, затуманенные и расфокусированные, словно он уже поплыл от одной лишь тяжести похвалы Минхо. Минхо склоняет голову набок, его голос становится мягким, но властным. — Хочешь лечь в своё гнездо? — Его большой палец скользит по острой линии горла Джисона, прослеживая трепет пульса. — Ммм? Челюсти Джисона сжимаются, упрямое молчание длится всего мгновение. Минхо не давит, лишь гладит кожу на его скуле – само терпение. — Давай, — уговаривает Минхо, кивком указывая на кровать. — Покажи мне. На этот раз он не оставляет особого выбора. Минхо перехватывает руку Джисона, тёплые пальцы уверенно ведут его к кровати, направляя прямо в центр гнезда. Джисон с трудом сглатывает, горло судорожно сжимается, а тело подаётся вперёд раньше, чем гордость успевает опомниться. Его колени упираются в матрас, и он издает низкий, сдавленный звук – он смущен, но уже слишком глубоко увяз, чтобы остановиться, – опускаясь в ворох одежды. Преображение происходит мгновенно. Тело Джисона сжимается, сворачиваясь в маленький комок и он крепко прижимает к груди одно из худи Минхо. Он зарывается глубже, пряча лицо в ткани, пока не остаётся видна только макушка с растрёпанными волосами, а в горле неосознанно вибрируют тихие мурлыкающие звуки. Напряжение вытекает из него, как вода из треснувшей трубы, капля за каплей, пока не остаётся только Джисон, свернувшийся посреди одежды, утопающий в запахе Минхо, абсолютно податливый и нуждающийся. Губы Минхо изгибаются в улыбке. Он подходит ближе, присаживаясь на край кровати, и лениво проводит ладонью вдоль спины Джисона. — Вот так, — хвалит он тёплым, низким голосом. — Только посмотри на себя, ты так идеально там поместился. Джисон скулит, поворачиваясь ровно настолько, чтобы взглянуть на него снизу вверх. Его глаза остекленели, зрачки расширены, губы влажные от того, как он их кусал. Голос звучит хрипло: — Иди ко мне. Минхо хмыкает. — Хочешь, чтобы я залез к тебе? Джисон кивает слишком быстро, отчаяние ясно читается на его лице. — Ты нужен мне. И этого достаточно. Минхо втискивается в круг из одежды, пробивая себе путь в тесное гнездо, пока Джисон не оказывается в его объятиях, крепко прижатый к груди. Кровать слишком маленькая, куча одежды едва вмещает одного, но Джисону плевать. Он цепляется за Минхо, словно изголодавшийся, кулаки сжимают его футболку, каждая линия тела натянута как струна. Минхо ведёт носом вдоль его горла, вдыхая тёплую влажность кожи, пока не находит слабый след, оставленный им ранее. Это не метка истинных, не та постоянная печать, что связывает альф и омег на всю жизнь. Эта другая: временная и территориальная. Укус альфы на другом альфе – это чистой воды подчинение, жест капитуляции, доказательство того, кто сильнее, а кто уступает. Она исчезнет, в отличие от метки соулмейтов, которая оставляет глубокий и вечный шрам, но её значение режет так же остро. Минхо прижимается к ней носом, намеренно потираясь о кожу. Реакция мгновенная. Джисон напрягается, из него вырывается хриплое рычание. Его голова откидывается назад, на секунду мелькает оскал, всё его тело вспыхивает от напоминания, что он всё ещё альфа, всё ещё гордый, созданный для сопротивления – даже когда дрожит в руках Минхо, даже когда уже подчинился однажды. Минхо цокает языком, звук резкий, как удар хлыста. Его ладонь находит затылок Джисона, пальцы широко ложатся на горячую кожу, удерживая крепко. Он давит ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь главный и кому Джисон уже уступил. Рычание Джисона сбивается, затихая и превращаясь во что-то жалкое. — Тише, — бормочет Минхо ему на ухо. Это приказ, а не предложение. Грудь Джисона тяжело вздымается, дыхание рваное, инстинкты бушуют, даже когда тело начинает обмякать. Его губы приоткрываются, словно он хочет огрызнуться и обнажить зубы, но звук умирает в горле, не успев родиться. Хватка Минхо чуть усиливается, и сопротивление рассыпается. Минхо улыбается, совершенно невозмутимый. Он снова проводит носом по метке, намеренно провоцируя его. — Всё хорошо, чаги, шшш, — шепчет он голосом, полным нежности. — Я знаю, что ты альфа... но ты ещё и мой. Мышцы Джисона остаются напряженными, натянутыми, как тетива. Он снова рычит, едва слышно, но чем дольше Минхо удерживает его так, тем гуще становится воздух от сандалового аромата Минхо, насыщенного и тяжёлого. И с каждым вдохом в этом звуке становится всё меньше борьбы. В конце концов он сдается, прижимаясь ближе, давая Минхо именно то, что тот хочет. Его голова склоняется, подставляя горло. — Всё ещё мой альфа, — мурлычет Минхо, снова касаясь губами метки. — Всё ещё мой малыш. Джисон всхлипывает. — Мой маленький малыш, который хочет, чтобы его присвоили, да? — выдыхает Минхо приторно-сладким голосом. — Хочет пропитаться запахом своего альфы насквозь. Разве не так? Джисон вздрагивает, звук в его горле ломается. Его руки сжимаются в кулаки на футболке Минхо, но не отталкивая, а вцепляясь намертво, дрожа от внутренней борьбы. Его тело знает Минхо слишком хорошо, знает ровное сердцебиение у своей груди, безопасность, которую тот всегда обещает, и то, что Минхо никогда не зайдет дальше, чем Джисон сможет вынести. — Вот так, жучок, — успокаивает Минхо голосом, тягучим, как мёд, поглаживая большим пальцем его загривок. — Отпусти... подчинись. И медленно он подчиняется. Сопротивление покидает Джисона, будто воздух из проколотого шарика. Его рычание затихает, сменяясь дрожащими выдохами. Голова еще сильнее клонится вбок, неосознанно открывая горло полностью. Грудь тяжело вздымается, веки трепещут и смыкаются, когда он наконец растворяется в этом ощущении. — Вот так, — выдыхает Минхо, целуя метку, прежде чем в последний раз провести по ней носом. В его словах похвала переплетается с приказом. — Такой хороший для меня. Всегда такой послушный. Джисон тихо и жалобно скулит, и всем телом вжимается в грудь Минхо, пока между ними не остается ни сантиметра пространства, лишь мягкая крепость гнезда и руки Минхо, крепко обнимающие его. Звук повторяется, надломленный и полный нужды, и Минхо понимает его значение без слов. Джисон просит – молит – о его зубах. Минхо не заставляет его ждать. Он склоняет голову, касаясь губами влажного жара кожи Джисона, и глубоко вонзает зубы в боковую часть его шеи, прямо поверх уже имеющегося шрама в виде полумесяца. Укус жёсткий и карающий, он удерживает его до тех пор, пока на языке не расцветает вкус соли и железа, а воздух не разрывает резкий вздох Джисона. Джисон тут же тает в его руках, последние остатки сопротивления разбиваются вдребезги, превращаясь в хриплый стон, переходящий в дрожащее мурчание. Его тело становится бесформенным, податливым. Везде, кроме бёдер. Он трётся о бедро Минхо, начиная двигаться сначала медленно и неуверенно, затем быстрее, неистовее, подстёгиваемый зубами, впившимися в его шею. Каждое движение посылает искры жара по всему телу, а Минхо напрягает ногу ровно настолько, чтобы дать ему твердую опору, о которую можно тереться. Джисон содрогается от отчаяния, его член скользит по твердым мышцам с каждым вращением бедер. Минхо не ослабляет хватку. Он кусает лишь глубже, вырывая из Джисона звук, что дрожит где-то между стоном и мурлыканьем. Его грудь вибрирует о грудь Минхо, всё тело сотрясается от каждого движения члена по твердым мышцам, каждое трение прошибает его током. Гнездо удерживает их в тесном кольце, их запахи сплетаются в воздухе так густо, что становится почти удушающе. Персиковый аромат Джисона, спелый и сиропный, оседает на языке Минхо с каждым вдохом, заземляемый ровным шлейфом его собственного сандала. Это тяжело и опьяняюще, словно само пространство вокруг них накренилось. И под всем этим, слабо, но безошибочно, Минхо улавливает что-то новое. Сладость, которая не пахнет персиками. Клубника. Едва уловимая, но стоит заметить – и она уже не исчезает. Он замирает лишь на мгновение и осознание сворачивается где-то глубоко в груди. Но он ничего не говорит. Не сейчас, когда Джисон дрожит у него на коленях, мурлыча так громко, что звук проходит сквозь рёбра, и трется о него беспорядочно и отчаянно, словно хочет срастись с ним воедино. Он подумает об этом позже. А сейчас ему нужно просто позаботиться о Джисоне.

𓍼

Минхо не успевает даже переступить порог, как Джисон ускользает от него. Он едва успевает стянуть один ботинок, а Джисона уже и след простыл, словно его вперёд тянула невидимая нить, туго привязанная к груди. К тому моменту, как Минхо выпрямляется, он слышит лишь торопливый топот, затихающий в глубине коридора. Чан даже не успел выйти их встретить, не говоря уже о том, чтобы открыть дверь, хотя Джисону это и не требовалось. Запасной ключ у него был уже много лет. Когда Минхо наконец входит в гостиную, открывшаяся картина бьет его прямо в грудь. Феликс сидит на диване, уютно прижимая к себе ребёнка. Крошечные кулачки крепко сжаты, ресницы отбрасывают тень на пухлые щечки, а Джисон, склонившийся перед ним, выглядит так, словно его поразило в самое сердце. Минхо медленно подходит к дивану, но замирает у подлокотника, позволяя себе понаблюдать. Джисон опустился на корточки перед Феликсом, его глаза, широко распахнутые и сияющие, светятся той мягкостью и теплом, которые Минхо так хорошо знает. На него уже смотрели так раньше: круглые глаза, полные обожания, сердце, распахнутое настежь, так, что Минхо мог его видеть. Но в этот раз взгляд предназначен не ему. Он для хрупкого маленького щенка, спящего в руках Феликса. Что-то остро сжимается под рёбрами Минхо, вгрызаясь глубоко. — Привет, ангелочек, — выдыхает Джисон, и голос его дрожит от благоговения. Его рука поднимается, кончики пальцев скользят по щеке младенца с лёгкостью пера, так осторожно, что у Минхо ещё сильнее сжимается горло. Он знает эту сторону Джисона. Эту нежность, то, как трепещет его сердце при виде маленьких, хрупких вещей, как смягчается всё его тело, когда любовь переполняет его настолько, что её невозможно сдержать. Поэтому Минхо не удивляется, когда большой палец Джисона задерживается, поглаживая шёлковую кожу, пока щенок не шевелится со вздохом. Выражение лица Джисона меняется, он словно тает, грудь приподнимается в дрожащем вдохе, будто он пытается впитать этот момент и осознать его. В груди Минхо становится тесно. Он стоит как вкопанный, не в силах отвести взгляд от Джисона, сидящего на корточках на полу и шепчущего тихие глупости ребенку, который еще слишком мал, чтобы понимать слова. Его голос мягкий, сотканный из дыхания и тепла, он звучит в том нежном ритме, который Джисон использует только тогда, когда боится кого-то напугать. Малышка агукает, крошечный кулачок сжимает край рукава Джисона, и Джисон тихо смеется себе под нос. Этот звук бьет Минхо прямо под ребра. Что-то нежное шевелится внутри, медленное и тяжелое. Оно оседает за грудиной, сворачиваясь в ту самую ноющую боль, которая, кажется, всегда преследует его, когда Джисон выглядит вот так. И прежде чем Минхо успевает остановить себя, мелькает острая и опасная мысль: Джисон этого хочет? Вопрос застревает внутри, сладкий и горький одновременно. Он почти видит это наяву: тихие утра, мягкий домашний уют, Джисон с ребенком на руках, всего состоящего из тепла, терпения и безопасности. И он думает, что, возможно, да, Джисон этого хочет. И с ясностью, которая его совсем не пугает, Минхо понимает, что, возможно, он тоже этого хочет. Чужое плечо задевает его, вырывая из оцепенения. Он моргает, поворачивается и видит Чана, который стоит рядом с руками, засунутыми глубоко в карманы, и смотрит на Джисона с мягкой улыбкой. — Он видит её уже в третий раз, — бормочет Чан тихо, так, чтобы слышал только Минхо. — И каждый раз один и тот же взгляд. Минхо вскидывает бровь, но Чан лишь кивает в сторону Джисона, который их даже не замечает. Тот слишком занят, выводя большим пальцем по щеке младенца мягкие круги, полностью поглощенный процессом, словно мог бы сидеть так часами и никогда не устать. — Забавно, — добавляет Чан спустя мгновение, и в его словах сквозит тихий смех. — Никогда не думал, что увижу его сидящим спокойно так долго. Короткий смешок вырывается у Минхо через нос, но его взгляд не отрывается от Джисона. — Не зря же ты сделал его крёстным, — бормочет он. Он сглатывает, когда Феликс шевелится рядом, осторожно передавая ребенка в ожидающие руки Джисона. Тот устраивается на диване рядом, уже сворачиваясь защитным кольцом вокруг маленького свёртка. Чан смеётся, качая головой. — Да уж, он готовился к этому ещё до того, как у Феликса начался второй триместр. Это заставляет Минхо фыркнуть. — Помнишь ту книгу «Основы беременности»? Он читал её в постели каждую ночь, — говорит он, и уголок его рта дёргается в полуулыбке. — И выглядел при этом слишком хорошо. Он закончил её только за неделю до того, как Феликсу уже было пора рожать. — Я мог бы обойтись и без этой картинки в голове, — поморщился Чан. — Да ладно тебе, — Минхо пожимает плечами, уголок его рта ползёт вверх. — Хочешь сказать, если бы твой истинный лежал в постели, выглядя горячо в очках, с задравшейся футболкой, покусывая губу за чтением... — он кивает подбородком в сторону Джисона, — ты бы смог удержать руки при себе? Чан давится воздухом, резко поворачивая голову к Минхо. — Господи Иисусе, можно без этого? Ты говоришь о моем лучшем друге. Минхо хихикает, и его взгляд тут же скользит обратно к Джисону, будто он только что не ляпнул ничего возмутительного. Чан стонет, проводя ладонью по лицу. — Да брось, хён, ты посмотри на него, — мурлычет Минхо, снова глядя на Чана, и голос его сочится намёками. — Он так прекрасно выглядит, когда скулит, выпрашивая... — Заткнись, нет, ты отвратителен, ты реально больной. С тобой точно что-то не так. Минхо лишь снова фыркает, совершенно невозмутимый. Его глаза уже вернулись туда, где хотели быть всё это время: к Джисону. Для него Чана сейчас могло бы и вовсе не существовать. — Чан, — зовёт Феликс с дивана. Его голос тихий, но достаточно резкий, чтобы прорезать их приглушенную перепалку. Он кивает в сторону коридора, а точнее кухни. — Принесёшь бутылочку? Скоро пора кормить её. Чан издаёт нечто среднее между звуком облегчения и раздражения, бормоча: «Да, да, конечно». Он бросает на Минхо последний взгляд, словно ему есть что еще сказать, может, даже хочется продолжить тему, но не утруждает себя. Покачав головой, он направляется на кухню. И вот так, в одно мгновение, Минхо остаётся стоять у подлокотника дивана, вольный смотреть сколько угодно. Джисон прижимает малышку к груди, его широкая ладонь накрывает её спинку, большой палец выводит медленные, осторожные круги. Он склонился низко, шепча что-то, будто новорождённая может его понять, всем телом свернувшись вокруг неё. Кадык Минхо дёргается. Ноющая боль, что гнездилась в груди, стягивается туже и острее. Ему бы отойти, перевести дух, но тут Джисон поднимает на него взгляд. И Минхо замирает. Эти огромные, влажные боба-глаза моргают, глядя на него. Ресницы слиплись, едва сдерживая слезы. Минхо даже не думает, он движется раньше, чем мысль успевает сформироваться, опускаясь рядом с Джисоном, его рука тепло и уверенно ложится на его плечи. — Посмотри на неё, хён, — выдыхает Джисон, его голос дрожит от благоговения. Он поднимает большой палец, полностью зажатый в крошечных кулачках малышки. — Она такая маленькая. Минхо вздыхает, звук получается мягким, тёплым, и наклоняется, пока его губы не находят висок Джисона. Он оставляет долгий поцелуй на его волосах. — Маленькая, как и ты, — бормочет он, слабо улыбаясь в его кожу. — Совсем как маленький жучок. Джисон тихо ноет в ответ, качая головой, влажные ресницы касаются щёк. — Заткнись, — шепчет он достаточно тихо, чтобы не напугать ребенка у себя на руках. — Она ангел, и совсем не похожа на жучка. Его руки крепче сжимают крошечный сверток, тело сворачивается еще плотнее, словно он хочет спрятать её от всего мира, будто она принадлежит только ему. В груди Минхо всё сжимается от невыносимой нежности, и он остается ровно там, где есть, обнимая Джисона сбоку, его ладонь выводит медленные круги на его плече. Он наклоняется чуть ближе, носом зарываясь в пряди волос Джисона, вдыхая его запах, пока Джисон воркует какую-то тихую чепуху в макушку щенка. Мир сужается до одной точки: тепло Джисона, прижатое к нему, легкая тяжесть ребенка между ними и та тихая, ноющая мысль, что крутится в груди снова и снова. У него нет времени погрузиться в это слишком глубоко, потому что возвращается Чан с маленькой бутылочкой в руке. — Ладно, отдавай её. Она голодная. Джисон тут же надувает губы, уголки рта ползут вниз, а глаза метнулись вверх к Минхо, словно тот может как-то его поддержать. — Но... — он вздыхает, его плечи опускаются, хотя руки задерживаются на малышке еще на секунду дольше положенного. Неохотно, он подается вперед и передает её обратно Феликсу, который уже ждет со снисходительной улыбкой. Феликс устраивается поудобнее с бутылочкой, и новорожденная присасывается без капризов. Джисон откидывается на спинку дивана, обиженно выпятив губы, будто его предали. Минхо не отходит от него ни на шаг. Он лишь крепче обнимает Джисона за плечи, удерживая его на месте и позволяя дуться, уткнувшись в теплый изгиб своего тела. Феликс перехватывает щенка поудобнее, поправляя бутылочку, и Джисон дуется еще сильнее, поджимая губы в тонкую линию. Минхо с трудом сдерживает смех. — На кухню, — вдруг говорит Чан, кивая в сторону коридора. — Найдите себе полезное занятие, пока Феликс кормит её. Джисон тихо стонет себе под нос, но Минхо подталкивает его, пока тот не сползает с дивана, следуя за ними на кухню. Подсветка под шкафами мягкая, заливающая пространство теплым золотистым светом, и Минхо тут же занимает свое место у плиты. Джисон же просто запрыгивает на столешницу, лениво болтая ногами. Минхо оглядывается на него, ухмылка трогает уголки его рта. — Будешь сидеть здесь и болтать своими ножками для меня, мм? Джисон показывает ему язык, но с места не двигается, упираясь ладонями в столешницу и наблюдая. Чан лишь качает головой, бормоча: «Вы такие безнадёжные», пока достает продукты из холодильника. Минхо берет на себя нарезку, и ритмичный стук ножа о доску вплетается в атмосферу кухни. Кухня наполняется звуками тихих разговоров, приглушенного смеха, конечно, недостаточно громкого, чтобы потревожить ребенка, шкворчания сковородок и звона посуды. К тому времени, как ужин готов, Феликс уже свернулся калачиком в кресле, щенок спит у него на груди, бутылочка пуста. Малышка запелената и неподвижна, её крошечное дыхание колышет ткань футболки Феликса. Личико у неё мягкое и розовое. Они садятся ужинать, когда всё готово. Блюда передаются по столу, разговор течет лениво и медленно, под него мерно звучит тихое дыхание малышки. И заканчивается всё так же: животы полны, тарелки на столе пусты, а звук дыхания щенка всё так же тихо витает в комнате. В конце концов, когда часы показывают девять, Феликс поднимается и идёт забрать малышку, прижимая её к груди. Он бормочет что-то о том, что уложит её спать, и Чан машет ему рукой с нежной улыбкой. Затем он поворачивается к Минхо и Джисону. — Поезжайте домой, я разберусь с посудой. И Минхо не спорит. Он отодвигает стул, проводя ладонью по пояснице Джисона, когда они оба встают. Джисон льнет к его прикосновению, весь такой мягкий и податливый, словно слишком устал, чтобы сопротивляться чему-либо еще. Они прощаются, и Джисон сообщает Чану, что заскочит завтра. Чан лишь фыркает от смеха, не ожидая ничего иного. Они выскальзывают на улицу, машина заводится с тихим гулом, фары прорезают темноту. Минхо выезжает на дорогу, уверенно держа руль одной рукой. Поначалу поездка проходит в тишине. Минхо следит за дорогой, одна рука на руле, другая расслабленно лежит на бедре, пока Джисон терпеливо и неподвижно сидит на пассажирском сиденье. Минхо думает о том, что хочет сделать, когда вернется домой. Наверное, переодеться, может быть, выжать из Джисона оргазм, принять ванну и собрать себе обед на завтра. Не обязательно в таком порядке. Он как раз мысленно выбирает между рисом и лапшой на обед, когда замечает, что Джисон ёрзает. Сначала это едва заметно: подпрыгивающее колено, пальцы, беспокойно постукивающие по бедру. Минхо поворачивается, собираясь спросить, что случилось, но прежде чем он успевает произнести хоть слово, Джисон уже тянется через консоль. Его пальцы ложатся на бедро Минхо, и жар прожигает сквозь джинсовую ткань. Угол неудобный, но хватка настойчивая. Минхо чувствует это мгновенно – его член дергается, кровь приливает, и полувозбужденная плоть упирается в ткань джинсов, прежде чем он успевает это остановить. Джисон сжимает руку, большой палец очерчивает медленную дугу по мышце, прежде чем скользнуть выше, задевая шов ширинки Минхо. Его собственное дыхание, неровное и быстрое, предаёт его, грудь вздымается слишком часто для такой тихой машины. — Чаги, — цедит Минхо сквозь зубы, не отрывая глаз от дороги. — Что ты делаешь? Джисон мычит, невинно, его пальцы теперь скользят прямо по твердеющему члену Минхо. Тот едва сдерживает стон. — М-м, ничего, хён-и, — шепчет Джисон, его рука сжимается, обхватывая его через ткань. — Просто хотел прикоснуться к тебе. Костяшки пальцев Минхо белеют на руле, теперь обе его руки вцепились в него, пока он силой заставляет взгляд оставаться на дороге. В горле пересохло, слова выходят хрипло. — Нас же могут увидеть, Сон-а. Из Джисона вырывается скулеж, капризный и тихий. — Никто не увидит, чаги... не зря же у нас тонированные стекла. Минхо резко выдыхает, жар тяжелым узлом собирается внизу живота. Вот же блядская шлюха. Минхо сейчас сожрет его целиком. Следующие десять минут – настоящий ад. Джисон разминает член Минхо через джинсы, сжимая и поглаживая, очерчивая большим пальцем его очертания так, словно тот принадлежит ему. И так оно и есть. Но это даже не худшая часть. Настоящая пытка в том, что Джисон делает с собой сам. Его другая рука забралась в штаны, двигаясь быстро и грязно, пальцы работают над его маленьким членом, пока из него вырываются тихие, надломленные стоны. Минхо удерживает взгляд на дороге одной лишь силой воли. Не из-за хватки на собственном члене, а из-за звуков рядом: нуждающихся всхлипов, влажного трения руки Джисона, его сбитого дыхания. И Минхо знает его, знает в точности, как он выглядит, даже не глядя. Знает, как его член едва изгибается, покрасневший и уже истекающий смазкой. Знает, как он течет, словно сломанный кран, пропитывая всё вокруг, пока белье не становится полупрозрачным, прилипая к телу, а влага не размазывается по пальцам и бедрам. Член Джисона маленький, до жалости маленький для альфы. Слишком короткий, слишком мягкий на вид, с узлом, который сдувается почти сразу же, как успевает набухнуть. Минхо видел, как он кончает без прикосновений за считанные минуты, а узел опадает еще до того, как успеет войти в сцепку. Именно это и застревает у Минхо под кожей. Джисон может быть альфой по запаху и крови, но тело предает его каждый раз. Он течет и скулит, как омега, белье безнадежно испорчено, а предэякулят покрывает его бедра и пальцы еще до того, как они успевают доехать до дома. Минхо с трудом сглатывает, член пульсирует в джинсах, каждый нерв натянут от звуков отчаянных всхлипов Джисона. Он знает, что ждет его, как только они переступят порог: он сможет попробовать его на вкус, вылизать дочиста, выжать досуха, пока тот не начнет рыдать. Джисон будет нуждаться в этом до мозга костей. И Минхо не ошибается, потому что в ту же секунду, как машина останавливается, Джисон уже виснет на нем, дергая за рукав и скуля, чтобы он поторопился. Он возится с ключами у двери, тихо ругаясь себе под нос, когда они выскальзывают из рук. Он слишком отчаянный, чтобы попасть в замок с первого раза. Минхо, наверное, стоило бы помочь, но ему плевать, особенно когда его член уже вжимается в изгиб задницы Джисона через одежду, и от этого трения их обоих пробирает дрожь. Его губы скользят по затылку Джисона, зубы слегка касаются кожи, достаточно, чтобы почувствовать вкус проступающей соли, и Джисон бездумно откидывает голову, подставляя горло чисто инстинктивно. Из него вырывается высокий и прерывистый звук. Минхо стонет ему в кожу, и от этой вибрации Джисон содрогается. Он отчаянно подается бедрами назад, чтобы чувствовать его лучше. Минхо плевать на соседей, не тогда, когда его хорошенький маленький альфа уже рассыпается в его руках. В тот же миг, когда щёлкает замок и дверь закрывается за ними, Джисон буквально впечатывается в него. Его рот горячо и влажно проходится по горлу Минхо, зубы царапают кожу, словно он хочет оставить метку, а жадные руки забираются под футболку, цепляясь за разгоряченное тело. Минхо разворачивает его и вжимает в дверной косяк, с силой потираясь о его ягодицы, пока у Джисона едва не подкашиваются колени. Его бедра беспомощно ерзают по бедру Минхо в скользких, отчаянных движениях. Он уже слишком поплыл, чтобы заботиться о том, насколько нуждающимся выглядит. — Хён, — скулит Джисон, голос срывается, когда он запрокидывает голову, подставляя горло под рот Минхо. — Пожалуйста, ты нужен мне. Минхо резко выдыхает через нос, на секунду прикрывая глаза, пока Джисон влажно и жадно проходится губами по его челюсти. Руки Минхо блуждают неосознанно, ладони скользят вниз по изгибу спины Джисона, сжимают, притягивая его вплотную к себе. Хватка Минхо перемещается на талию, пальцы впиваются так сильно, что наверняка останутся синяки, впечатывая его в дверь. Джисон скулит от того, что его удерживают, его грудь прижата к дереву, щека вдавлена в поверхность, а задница прижимается к члену Минхо. Он неуклюже трётся, грязно и лихорадочно, толкаясь назад, словно никак не может стать достаточно близко. Минхо чувствует, как член Джисона течет сквозь джинсовую ткань, жар и влага пропитывают одежду насквозь. — Хочу, чтобы ты наполнил меня, — выдыхает Джисон, слова вылетают торопливым потоком. — Наполни меня своей спермой, пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Минхо резко выдыхает, глаза на миг закрываются, пока Джисон извивается в его руках, слабо тычась губами в край двери, слишком отключённый от этого мира, чтобы понять, что пытается поцеловать воздух. Руки Минхо скользят вниз по изгибу его спины, крепко сжимают и с силой притягивают его обратно на свой член, пока Джисон не вскрикивает. — Разве ты этого не хочешь? — шепчет Джисон, поворачивая голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него через плечо. Глаза блестят, а ресницы слиплись от слез. Он выглядит разбитым, настолько поплывшим, что Минхо сразу понимает, что его альфа подчинился. А его альфа никогда не сдается так быстро, никогда не уступает без боя. Но сейчас он дрожит, голос ломается, а отчаяние выливается из него нескончаемым потоком. — Разве ты не хочешь видеть меня раздувшимся от твоих щенков? Это слово крошится у него в горле, и Минхо чувствует, будто его царапнули когти под рёбрами. Стон вырывается наружу, грубый и животный, и его бедра непроизвольно дергаются вперед, вжимаясь в задницу Джисона. Джисон не останавливается. Вместо этого он инстинктивно обнажает горло, скуля, и прижимает его ко рту Минхо, словно подношение. — Разве я не буду выглядеть так красиво для тебя? Весь такой круглый и полный, — его ресницы трепещут, губы дрожат, а бедра бесстыдно перекатываются по члену Минхо. — Скажи мне, хён-а. Разве ты не хочешь этого тоже? Эти вопросы разрывают его изнутри, острые, как зубы, и Минхо отвечает единственным доступным ему способом – вздергивает Джисона на цыпочки и с силой впечатывает в дверь, по-звериному вжимаясь бедрами в его ягодицы. Его зубы смыкаются на обнаженном горле Джисона, находя поблекший шрам там, где он метил его снова и снова. Он вонзает клыки до тех пор, пока Джисон не вскрикивает, издавая пронзительный, сладкий стон. — Тоже хочу, — рычит Минхо ему в кожу голосом, дрожащим от голода. — Хочу, блять, так сильно. Я наполню тебя, чаги... буду держать тебя полным моим семенем, пока не сработает. Джисон надломлено и сладко всхлипывает, царапая дерево перед собой, всё его тело содрогается, пока слова проникают в самые кости. — Отнеси меня в постель, альфа. У Минхо темнеет в глазах. Он заставляет Джисона, трясущегося и скулящего, кончить в штаны прямо там, у двери, а затем тащит по коридору и бросает на кровать. Джисон едва успевает перевести дух, как Минхо переворачивает его и усаживает себе на лицо. Джисон седлает его, колени подкашиваются, щеки покрыты дорожками слёз. Минхо пожирает его. Нос и рот глубоко зарыты в его вход, слюна и персиковая смазка поблёскивают на коже. На бедрах и ягодицах расцветают синяки и укусы, пока Джисон цепляется за его грудь дрожащими пальцами, а с губ срывается бессвязный, лихорадочный бред. Потом Минхо трахает его жёстко и грязно, прижимаясь грудью к груди Джисона, вдавливая его бедрами в матрас, пока тот бессвязно лепечет о щенках. Голова идет кругом от нужды, его ребра врезаются в ребра Минхо, бедра лихорадочно подстраиваются под каждый грубый толчок. Узел Минхо задевает вход Джисона при каждом мощном движении, наполняя его так, что тот содрогается и всхлипывает, инстинктивно подставляя горло, чтобы рот Минхо снова мог пометить его. Час спустя Минхо трахает его снова. Джисон лежит у него на груди, откинув голову ему на плечо. Он всё еще дрожит, его маленький член обмяк от сверхстимуляции, но из него обильно течет. Минхо усаживает его к себе на колени, прижимаясь всем телом, и снова входит внутрь размеренными, перемалывающими внутренности толчками. Его узел набухает, проходя внутрь, и намертво запирает его глубоко, с твердым намерением сделать так, чтобы семя прижилось. Когда всё заканчивается, Джисон разбит и расслаблен до состояния желе, слишком измотан, чтобы даже думать о том, чтобы кончить снова. Минхо затыкает его любимой нежно-розовой игрушкой, оставляя заполненным до предела, а затем слизывает остатки спермы, просачивающейся наружу. Его язык скользит от округлостей ягодиц к мягкой плоти между бедер. Джисон вздыхает, тая в его объятиях. Минхо прижимает ладонь к его животу. Он надеется, что это сработает.

𓍼

Всё начинается с мысли, от которой Минхо никак не может отделаться. Крошечная, тихая догадка, которая расцветает на задворках сознания каждый раз, когда Джисон смотрит на него по-особенному. Когда он вздрагивает от одного слова, когда его голос срывается, когда он краснеет и жмется ближе, вместо того чтобы отстраниться. Она крепнет неделя за неделей, пока Минхо уже не может притворяться, что не замечает этого. Джисон не просто любит омеживаться. И это даже не кинк. Он хочет, чтобы его присвоили. Он хочет стать омегой. Может быть, даже больше – он хочет выносить щенков Минхо. И эта мысль не возникла на пустом месте. Она зрела неделями, тихо накапливаясь на подкорке сознания Минхо с каждым подрагиванием губ Джисона, с каждым смущенным отступлением, когда Минхо дразнил его, называя омегой, с каждым дрожащим звуком, который тот проглатывал, словно стыдясь. Минхо замечал эти знаки уже месяца два, не меньше. Но после беременности Феликса всё только обострилось. Особенно когда Джисон начал заходить к ним чаще. Он крутился вокруг Феликса, ворковал над крошечными носочками, сложенными в аккуратные стопки, и баюкал щенка с таким трепетом, словно был рожден для этого. Его запах становился приторно-сладким, а зрачки расширялись, когда он наблюдал, как Феликс убаюкивает щенка. Минхо не нужно быть гением, чтобы сложить два плюс два. Особенно когда Джисон возвращается домой после таких визитов – нуждающийся и отчаянный, умоляющий быть наполненным так, будто умрёт без этого. Его голос срывается, бедра дрожат, он трясётся под тяжестью тела Минхо, когда тот входит в него глубоко, проталкивает в него узел, пока сперма не начинает вытекать, а его тугая дырочка идеально обхватывает его. Однако пазл складывается в одну ночь, когда Минхо мимоходом называет его альфой – как он, в принципе, обычно и делает, – и лицо Джисона искажается недовольной гримасой, прежде чем он успевает себя остановить. Это мимолётно, исчезает в мгновение ока, словно ничего и не было. Но Минхо замечает. Он всегда замечает, особенно когда дело касается Джисона. И поскольку эта мысль гложет его, вцепившись когтями и отказываясь отпускать, Минхо наконец решает поговорить об этом. С неохотой. И вот он здесь: развалился на диване в одном старом худи и трусах, балансируя телефоном в одной руке и лениво почёсывая внутреннюю сторону бедра другой. Он на трёхстороннем звонке с Сынмином и Чанбином, пока Джисон застрял в студии на срочной сессии с Чаном. Даже отсюда Минхо не может перестать представлять то, как дёргаются бедра Джисона, влажный жар, обволакивающий его, то, как его голова инстинктивно откидывается назад каждый раз, когда Минхо его дразнит. Каждая дрожь, каждый вздох – всё это застыло в его памяти. Он слегка ёрзает на диване, рука лениво скользит по внутренней стороне бедра, а воображение дорисовывает остальное. — Так, давай проясним... Джисон хочет омежиться? — голос Чанбина, громкий и с помехами, трещит в динамике. — В общем-то, да, — Минхо пожимает плечами, опуская взгляд на телефон, чтобы проверить, когда Джисон вернётся домой, хотя тот ушёл не так давно. Едва час прошёл, а Минхо уже скучает по нему.

Минхо:

когда ты вернешься домой?

Джисон: часа через 2, наверное, а что — Хм, — отзывается Чанбин, жуя что-то на фоне. — Разве это не очевидно? — спрашивает Минхо, вскидывая бровь. Ему кажется, что это теперь очевидно. Он буквально живет внутри Джисона большую часть времени и уже чувствует воспоминание о том, как Джисон прижимается к нему, дрожа, как его бедра сжимаются вокруг члена Минхо, а рот открывается в том рваном вздохе, который всегда сводит его с ума. — Вообще-то нет, — говорит Сынмин, отвлекаясь на что-то на плите. — И он согласился на это? На то, чтобы... омежиться? — Вслух он этого не говорил, по крайней мере, пока, — Минхо тихо фыркает. — Но он просил другими способами, — говорит он, и его рука скользит ниже по бедру, острое напоминание о том, как сильно он хочет Джисона прямо сейчас. Пауза, затем звук чего-то упавшего. Сынмин тихо ругается. Чанбин встревает со скептическим тоном: — Ты имеешь в виду, типа, реально попросил или... — Ну типа того, — говорит Минхо, перекатываясь на бок и поднося телефон ближе. — Но он просил... не только словами. — Минхо ухмыляется, представляя, как Джисон скулит, как его бедра отчаянно дергаются, пока он умоляет Минхо о его узле. Сынмин стонет, словно точно знает, о чем думает Минхо. — И дай угадаю, — говорит он ровным голосом, — в этом замешаны твой член и узел, да? — А когда нет? — Минхо ухмыляется, его голос ленивый. — Отвратительно, — бурчит Сынмин, пока на фоне что-то шипит. Минхо фыркает. А затем опускает взгляд вниз. Худи задралось высоко на бедрах, синяк на коже теплый под ладонью. Мысли легко возвращаются к Джисону, к тому, как он смотрел на него снизу вверх, покусывая губы, как рот Джисона горячо и жадно касался его кожи. Член дергается от воспоминания. Он выдыхает и глубже погружается в подушки дивана, пока разговор всё еще тихо гудит у него над ухом. Почти не задумываясь, он прислоняет телефон к груди и включает камеру, направляя её на свои бедра и пах, показывая, как ткань белья туго обтягивает мощные мышцы, очерчивает полувозбужденный бугорок члена и слабый синяк, всё еще цветущий после маленького рта Джисона прошлой ночью. От этого вида губы кривятся в улыбке, а живот сжимается. Он быстро делает снимок, сдерживая тихое хихиканье, затем возвращается в чат с Джисоном и отправляет его.

Минхо:

[изображение прикреплено]

ничего, просто спросил

Джисон: о, ты такой дьявол какого черта Спустя несколько секунд: Джисон: у меня сейчас узел взорвется Чанбин противно мычит на другом конце провода, чавкая так громко, что мозг Минхо зацикливается на этом звуке. Ему хочется швырнуть телефон через всю комнату. — Да уж, он не особо тянет на традиционного альфу, да? Минхо низко мычит, откидывая голову на спинку дивана. Джисон и правда не тянет. Не тогда, когда он сворачивается калачиком в одежде Минхо, зарывшись носом глубоко в худи, которое всё еще пахнет им. Не тогда, когда он жадно вдыхает его запах при каждой возможности, обмякая в ту же секунду, как рука Минхо сжимает его затылок. Не тогда, когда он скулит от слишком грубых прикосновений или бесстыдно умоляет о сперме Минхо. Пальцы Минхо скользят вверх по бедру, замирая, когда натыкаются на тяжёлую, напряжённую выпуклость члена между ног. Пульс подскакивает. Джисон в последнее время стал другим. Более сладким, мягким, требовательным, словно его тело тихо просит о чем-то, что он ещё не решился произнести вслух. И Минхо не дурак. Он точно знает, чего именно хочет Джисон. Его маленький жучок. — Ага, — произносит он тихо, губы кривятся в легкой улыбке. — Я его до костей обглодаю. Сынмин стонет так громко, что динамик дребезжит. — Господи, ты отвратителен. Кто вообще так говорит? — По-моему, это романтично, — невозмутимо бормочет Чанбин. — Жутковато, да, но... вам двоим подходит. Минхо мычит, а затем добавляет, почти лениво: — Но дело не только в том, чтобы омежиться. На том конце слышится возня – звон посуды, шаги – словно они оба только сейчас начали слушать по-настоящему. — И что это должно значить? — настороженно спрашивает Сынмин. Минхо лениво почесывает внутреннюю поверхность бедра, голос звучит непринуждённо, почти небрежно. — Он хочет от меня детей. Чанбин тут же давится тем, что ел, и кашляет так сильно, что Минхо морщится. Сынмин замолкает на секунду, затем выдыхает так резко, что Минхо практически слышит его осуждение. — Я серьезно, — говорит Минхо, теперь уже тише. — С тех пор как Феликс родил, Джисон словно... Сон-и не может перестать думать об этом. Он навещает щенка, потом приходит домой с остекленевшим взглядом, и стоит мне прикоснуться к нему, как он умоляет наполнить его. Он даже больше не скрывается. Иногда он настолько плывет, что сам не понимает, что говорит. — О боже, — Сынмин стонет. — Мне не нужно было этого знать. — О, отлично, — ноет Чанбин, — значит, он хочет, чтобы вокруг бегали маленькие копии тебя... это ужасно. Минхо фыркает. — А как насчет того, чтобы я засунул свой... Телефон вибрирует, и слова мгновенно обрываются. Ему даже не нужно проверять, чтобы знать, что это Джисон. Джисон: ага, ладно, я еду домой прям щас сказал чан-хёну, что у меня животик болит и он спросил, не запор ли у меня, но мне плевать мне нужно оседлать твои бедра, хён!!! надеюсь, ты уже сидишь там с членом наружу!!! Минхо ухмыляется, весь переполненный нежностью и лёгким самодовольством, прикусывая верхнюю губу, пока набирает ответ.

Минхо:

скажи пожалуйста

Ответ приходит мгновенно. Джисон всегда такой нуждающийся. — Хён, ты еще тут? — встревает Чанбин с набитым ртом. Минхо не отвечает. Его взгляд прикован к мигающему на экране значку набора сообщения. Джисон: пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста хочу твоих щенков хочу твой узел можно посмотреть на твой член? ну пожалуйстаааааа Из Минхо вырывается тихий смешок, он ерзает на диване, чувствуя, как член дергается в трусах. Он печатает ответ медленно, просто чтобы заставить его ждать. Голос Сынмина, сухой и дразнящий, прорезает тишину: — Хён, спорим, он будет у твоей двери через пять минут. Чанбин стонет. — Хён, я умоляю тебя... прости, пожалуйста. Минхо даже не моргает. Он слишком занят тем, что улыбается экрану.

Минхо:

ммм может быть, если поторопишься

уже вышел из студии?

Джисон: да!! уже иду домой!! буду через 10 мин (‘: Спустя несколько секунд: Джисон: а теперь покажи мне свой член!! покажи мне минхо-младшего!! Минхо издает высокий, радостный смешок, прежде чем вспомнить – точно, Сынмин и Чанбин всё еще на линии. Боже, надо от них избавиться. Он прочищает горло, пытаясь изобразить безразличие. — Ага, ладно. Пока. Мой омега пишет мне пошлости. Наполненное ужасом «Фу!» Сынмина едва успевает протрещать в динамике, прежде чем Минхо сбрасывает вызов. Затем он стаскивает с себя трусы.

𓍼

Четыре дня спустя Минхо оказывается с Джисоном, сидящим у него на коленях. Он понятия не имеет, почему Джисон вдруг полез к нему, скуля и ёрзая так, словно находится в секунде от того, чтобы развалиться на части, но он не собирается быть идиотом и задавать лишние вопросы. Потому что спрашивать было бы глупо. Он откидывается на спинку дивана и просто позволяет Джисону делать всё, что тот хочет. Позволяет жадно и грязно впиться в свои губы, пока поцелуй не превращается в месиво из зубов и слюны, пока Джисон не кусает его верхнюю губу так, будто хочет разорвать её. Его руки цепляются за худи Минхо, дёргая ткань, словно её нужно снять прямо сейчас, будто сама одежда – это оскорбление между ними. Руки Минхо ложатся ему на бедра, удерживая на месте, потому что альтернатива – отпустить его – кажется невыносимой. Мгновенно густой, сиропный запах персиков тяжело разливается в воздухе. Он настолько сладкий, что обжигает горло Минхо. Его грудь сжимается, и ему даже не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что член Джисона набухает, горячо и требовательно упираясь в его бедро. Его бедра беспокойно ёрзают, короткие, рваные толчки кричат о том, как отчаянно он этого хочет. Минхо с трудом отрывается от его рта, чтобы перевести дыхание, его губы влажные и распухшие. Но Джисон не останавливается. Вместо этого он зарывается лицом в шею Минхо, обжигая кожу горячим дыханием и покрывая её мокрыми поцелуями. Его зубы скользят по точке пульса, а затем задевают запаховую железу, и из груди Минхо вырывается тихий рык. Его ладонь смыкается на затылке Джисона, впиваясь в волосы, чтобы удержать его на месте. — Чаги, — предупреждает он, и голос звучит резче, чем он планировал. — Что на тебя нашло? Джисон постанывает, дрожа всем телом. Его бедра судорожно дергаются, словно он пытается сдержаться, но тщетно. — Н-ничего, — выдыхает он, слова вылетают быстро. — Просто… просто сильно возбуждён. — Его нос скользит вдоль челюсти Минхо, голос звучит тихо у самой кожи. — Хочу, чтобы ты трахнул меня. Пожалуйста, хён-и. Ты мне так нужен… хочу, чтобы ты наполнил меня, хён-а, пожалуйста. Эта мольба проникает под кожу, и от этого внутри Минхо разливается что-то горячее, похожее на расплавленный металл. Он мягко воркует в ответ. — Хорошо, жучок, — бормочет он, поглаживая большим пальцем его затылок. — Хён трахнет тебя. И Минхо не дает ему шанса попросить снова. Он толкает Джисона назад, пока его спина не касается диванных подушек. Джисон опрокидывается, податливый и мягкий, с влажными припухшими губами и широкими, затуманенными глазами. Его бедра беспокойно двигаются, сжимаясь, словно он отчаянно хочет, чтобы к нему прикоснулись. — Ложись, жучок, — произносит Минхо легким тоном, нависая над ним. Его ладонь на секунду обхватывает челюсть Джисона, большой палец проводит по влажным от слюны губам, прежде чем отпустить. — Разденься для меня. Джисон вздрагивает и кивает, его руки двигаются неуклюже и отчаянно. Он стягивает худи, затем срывает футболку через голову и возится со спортивками, пока те не оказываются скомканными у колен. Ткань цепляется за влажные трусы, ставшие прозрачными спереди, где его маленький член уже пропитал всё насквозь, и от этого вида в груди Минхо разливается тепло. — Хороший мальчик, — бормочет Минхо, выпрямляясь. Он оставляет мимолетный поцелуй на влажном лбу Джисона, прежде чем отстраниться. — Лежи тут. Хён только сходит за смазкой. Звук, который издает Джисон, когда Минхо отходит, – это тихий, надломленный скулеж, который застревает у Минхо в груди. Бёдра Джисона дергаются вверх, словно он в секунде от того, чтобы броситься следом, всё тело тянется за ним, но он не двигается с места. Его пальцы до побелевших костяшек впиваются в диванные подушки. Бедра беспокойно ерзают, умоляя о прикосновении Минхо. Его запах сгущается, и сиропно-густой аромат персиков затапливает комнату, оседая в легких Минхо с каждым вдохом. Сладкий, приторный и полный отчаяния. Сандал Минхо сплетается с ним, заземляя и успокаивая. К тому моменту, как он открывает ящик и сжимает в ладони знакомый флакон, он уже слышит тонкие, полные нужды звуки, доносящиеся через дверь, стон срывается с губ Джисона, словно тот не в силах его сдержать. Когда Минхо возвращается в гостиную, увиденное пригвождает его к месту. Джисон почти не сдвинулся с места, но дышит тяжело и часто. Его бронзовая кожа от груди до бёдер залита румянцем, татуировки выставлены напоказ. Колени согнуты и широко разведены, а маленький, влажный член поблёскивает на животе. Одна рука беспомощно сжимает диванную подушку, другая поднесена ко рту, зубы впиваются в костяшку, словно это единственное, что удерживает его от срыва. Его взгляд метнулся к Минхо в ту же секунду, как тот появился. Широкие, остекленевшие глаза умоляют без единого слова. Минхо медленно выдыхает, жар тугим узлом сворачивается в животе. Бутылочка смазки со щелчком открывается в его руке, звук раздаётся резко в густом воздухе. — Хороший, — хрипит он, ставя флакон рядом, прежде чем опуститься на диван между разведённых бёдер Джисона. Его ладонь скользит по внутренней стороне дрожащей ноги, вниз к коленке, разводя его еще шире. — Такой хороший мальчик. Мой хороший мальчик, да? Джисон быстро кивает, и скулёж застревает у него в горле. Его маленький член дёргается, прижимаясь к животу, и безобразно течёт. Минхо едва заметно ухмыляется, наклоняясь, пока его губы не касаются уха младшего. — А теперь раздвинь ягодицы для меня, жучок. Хочу увидеть твою хорошенькую дырочку. Дыхание Джисона сбивается, но он подчиняется, дрожа под взглядом Минхо. Его руки трясутся, скользя вниз по собственному телу, пальцы проскальзывают под изгиб ягодиц. Он разводит себя, бедра подрагивают от напряжения, и его растянутое колечко наконец оказывается на виду. — Блять, — бормочет Минхо, слово вырывается из груди низко, на выдохе. Он смазывает пальцы лубрикантом и прижимает один палец к тугому кольцу мышц. Джисон тут же скулит, всё тело дёргается, но он толкается назад, навстречу давлению. — Вот так, — воркует Минхо, его свободная рука обхватывает щеку Джисона, наклоняя его голову, чтобы втянуть в грязный поцелуй. Их языки сталкиваются, переплетаются, и Минхо засасывает язык Джисона с грубостью, заставляющей того скулить. Минхо проталкивает палец глубже, сначала медленно сгибая его внутри, наслаждаясь узостью его стенок и тем, как Джисон дрожит и впивается руками в его худи. Минхо начинает трахать его пальцем, двигая им внутрь и наружу, пока Джисон скулит вокруг него, дыхание сбивается, а Минхо продолжает сосать его язык. Следом скользит второй палец, растягивая его шире. В тишине комнаты раздаются влажные, хлюпающие звуки. Джисон стонет прямо в поцелуй, звук выходит нуждающийся и прерывистый, и он всем телом дрожит, вжимаясь в Минхо. Минхо сгибает пальцы, разводя их внутри, растягивая его до тех пор, пока грудь Джисона не начинает быстро вздыматься от тяжелого дыхания. Его маленький член безостановочно течет прямо на живот. Когда Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы перевести дыхание, ниточка слюны рвётся между их ртами. Его губы припухли, глаза потемнели, а голос звучит низко, с придыханием, когда он шепчет: — Какой же ты грязный... вечно течешь как сумасшедший. Просто маленькая шлюшка для хёна, да? Джисон скулит, кивая, его приоткрытые губы блестят. — И всё это, — дразнит Минхо, проталкивая пальцы глубже, — только потому, что ты хочешь член хёна внутри себя? Джисон слабо качает головой, затем кивает, слезы цепляются за ресницы, язык безвольно высунут, пока Минхо не засасывает его обратно себе в рот. Он срывается, тихо всхлипывая и беспомощно толкаясь в живот Минхо. Однако тело Джисона полно противоречий: инстинкты тянут его в одну сторону, а нужда тащит в другую. Он рычит, гортанно и резко, грудь вибрирует, прижатая к груди Минхо, но звук ломается, превращаясь в надломленный тихий скулеж. Минхо растягивает его, сгибая внутри уже три пальца, пока тот не начинает дрожать, истекая смазкой, а его вход сжимается вокруг каждого движения. — Альфа, — голос Джисона срывается, бедра дергаются вниз, насаживаясь на руку Минхо. — Хён-а... пожалуйста, ммгхх, быстрее. Минхо усмехается, оставляя горячий, влажный поцелуй на его мокрых от слюны губах, прежде чем вытащить пальцы. Джисон судорожно вздыхает, когда его дырочка внезапно сжимается вокруг пустоты, а бедра бьет крупная дрожь. Низкий рык вырывается наружу, почти инстинктивно, словно Минхо оскорбил его альфу тем, что не дал ему желаемого. — Посмотри на себя, — бормочет Минхо, его рука скользит от щеки Джисона вниз к шее. Рычание Джисона затихает. — Рычишь на своего хёна. Ты правда думаешь, что сможешь принять мой узел вот так? Джисон обнажает зубы, издавая разочарованный рык, но оно перебивается дрожью его тела, текущего члена и густого, отчаянного запаха персиков, висящего в воздухе. — Да, — выдыхает он прерывисто, ему приходится буквально выталкивать слова из себя. Глаза мечутся, избегая лица Минхо. — Мне это нужно, хён-и… нужно, чтобы ты зарылся в меня своим членом. Хочу быть заполненным… не хочу, чтобы ты останавливался, пока твоя сперма не приживётся, пожалуйстапожалуйста. Слова разливаются расплавленным свинцом в груди Минхо. Его член дёргается, туго натягивая ткань спортивных штанов, и он вжимается в диван, чтобы не сорваться прямо сейчас. — Тебе так сильно нужен узел хёна внутри? — хрипит он, сжимая челюсть Джисона и заставляя того поднять голову, чтобы встретиться с ним глазами. — Да, ммххх, блять, да, — скулит Джисон, беспомощно извиваясь. Ещё одно рычание вырывается из его горла. — Сделай меня своим, альфа… пожалуйстапожалуйста… хочу чувствовать, как твоя сперма вытекает из меня. Минхо умиляется, большим пальцем стирая слезу, скатившуюся по щеке Джисона. Тот смотрит на него снизу вверх со слипшимися ресницами. — О, малыш… уже ведёшь себя, как отчаянная шлюха. Уже умоляешь, ммм? Джисон яростно кивает, его оленьи глаза застланы пеленой, ресницы влажные. Его альфа, кажется, едва проявляется, как будто Минхо уже победил. — Хочу толстый член своего альфы, — бормочет Джисон, щёки розовеют. — Хочу почувствовать тебя внутри… разве ты не хочешь того же, альфа? Минхо стонет, что-то первобытное срывается с цепи в его груди. Джисон точно знает, как свести его с ума. И он только что это сделал. Минхо вжимает Джисона в диванные подушки, рывком стягивая свои спортивки до колен. Он обхватывает свой член, со стоном размазывая остатки смазки и предсемени по всей длине. Он проводит головкой по входу Джисона, размазывая смесь смазки и семени, которые уже покрывают его кожу. Джисон взвизгивает, ногти впиваются в руки Минхо, бедра подаются навстречу, отчаянно желая быть раскрытым. Он рычит, но звук быстро срывается во всхлип, когда Минхо грубо проталкивается внутрь. Растяжение ощущается раскаленным, тугим и болезненным, заставляя Джисона принимать каждый толстый сантиметр. — Вот так, — бормочет Минхо, входя глубже, проталкиваясь сквозь тугое кольцо мышц. — Так хорошо принимаешь меня, чаги. Джисон сжимается вокруг его члена. — Если хочешь, чтобы хён засунул член в твою дырку, тебе придется раскрыться для меня, жучок. Джисон содрогается, разрываясь между рычанием и стоном, всё его тело дрожит под Минхо. Он делает глубокий вдох и пытается расслабиться, но его внутренний альфа не позволяет. Слова вылетают бессвязно, глаза крепко зажмурены, пока Минхо прокладывает себе путь внутрь. — Мммгххх, да, о боже, обоже, да, хён, — слова Джисона смазываются, пока он продолжает: — Заполни меня полностью, я выдержу... ты нужен мне... пожалуйстапожалуйста, не останавливайся, пока не повяжешь меня. И Минхо слушается. Он проталкивается внутрь, сантиметр за сантиметром, заставляя Джисона раскрываться вокруг его члена. Он входит глубоко, дырочка Джисона растянута до предела, несмотря на то, что его тело сопротивляется вторжению. Брови Джисона сдвигаются, когда тело инстинктивно сжимается. На секунду накатывает боль, острая по краям, его тело пытается сопротивляться, даже когда он сам умоляет об этом. Минхо ждет момента, когда морщинки на его лице разгладятся, когда жжение превратится в сладкий жар, заставляющий Джисона толкаться ему навстречу. Минхо низко стонет, узел уже набухает, когда он входит до самого основания. Он выгибается со сдавленным хрипом, ногти скребут по плечам Минхо, инстинкты спорят с неоспоримой потребностью быть наполненным. — Слишком большой, — рычит Джисон, дыхание перехватывает, бедра дрожат, таз дергается, словно он хочет столкнуть Минхо. Но дрожь в голосе выдает его, сменяясь нуждающимся скулежом. — Блять, хён... больно, так больно, так хорошо, с-слишком большой. Минхо не сбавляет напора. Наоборот, он давит сильнее, проталкивая каждый сантиметр через тугие стенки Джисона, зная, что этот легкий дискомфорт именно то, что заставляет его так дрожать и скулить. Одной рукой он сжимает его волосы, откидывая голову назад, обнажая горло, зубы скользят по его метке. Низкий, звериный рык вибрирует в груди Минхо. — Не сопротивляйся, чаги. Ты сам просил об этом. Ты сказал, что хочешь, чтобы я зарылся в тебя своим членом, чтобы повязал тебя своим узлом. Так принимай же. Джисон стонет, разбитый и мокрый, лихорадочно кивая на слова Минхо и дрожа под тяжестью его тела. Его бедра неконтролируемо дергаются, толкаясь навстречу даже через сильное растяжение входа. Его член течет, сперма размазывается по животу Минхо, рот открыт в хриплом крике. — Хён-а, мммммгх, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... Минхо прижимает Джисона вплотную к своей груди и начинает двигаться. Сначала медленно, затем всё жестче, узел проходится по входу, набухая с каждым жадным толчком. Каждое движение растягивает дырочку Джисона еще сильнее, вырывая отчаянные стоны и тихие всхлипы. Резкость того, как он сжимается, переплетается с чистой радостью от того, что его доводят до грани. Даже если Джисон пытается сопротивляться, даже если его альфа пытается дать отпор, он не может сдержать нуждающиеся, влажные вздохи. Минхо думает, что это самое милое, что он когда-либо видел. — Мммггхх, я не смогу его принять, — скулит Джисон. Но Минхо знает правду. Что он примет. И что ему нравится, когда Минхо заставляет его. — Сможешь, — выдыхает Минхо. Он подается бедрами, набухший узел давит у основания члена, дразня тугие стенки, которые пытаются бороться с ним, но всё равно жадно засасывают его внутрь. Джисон инстинктивно дергается навстречу, скуля, когда узел задевает простату. Его тело сжимается в протесте, но он слишком мокрый, слишком раскрытый и слишком отчаянный, чтобы остановить это. — Хён, — всхлипывает Джисон, обнажив зубы, когда его рык срывается. Слова звучат смазано, язык заплетается. — Слишком... блять, я чувствую, как ты набухаешь... Минхо не смягчается. Он отстраняется немного, чтобы затем яростно толкнуться, вжимаясь бедрами в ягодицы Джисона. Джисон бьется в его руках, бедра дергаются, мышцы судорожно сжимаются, словно пытаясь сопротивляться неизбежному. И затем, одним мощным толчком, Минхо входит в него до конца, узел набухает и намертво запирает их в сцепке. Джисон кричит, спина выгибается дугой над диваном, его член слабо выстреливает спермой между ними, тело бьется в конвульсиях, пока узел Минхо растягивает его до предела и зарывается глубоко внутри. Его рычание переходит в рыдания, бедра беспомощно толкаются, насаживаясь, словно он не может остановиться. Он туго сжимается вокруг члена Минхо, и тот хрипит, содрогаясь и закатывая глаза, пока он до краев заполняет дырочку Джисона своим семенем. — Вот так, — бормочет Минхо, его грудь тяжело вздымается, пока он проводит зубами по горлу Джисона, покусывая метку. — Я же говорил тебе, чаги... хён собирался зарыться в тебя силой. Теперь ты наполнен до отказа... полон мной. Не сбежишь, даже если попытаешься. Джисон вздрагивает, из него вырываются надломленные всхлипы, когда он снова беспомощно сжимается вокруг узла. Его дрожащие губы прижимаются к уху Минхо, слова разбиваются на прерывистые вздохи: — Д-да, спасибо, спасибо, что наполнил меня, хён-и... м-м, что оплодотворил меня, а, а, а... — Всё, что захочешь, — хрипит Минхо, прижимаясь лбом к виску Джисона. Его голос падает до шепота, мягкого, воздушного и полного нежности. — Всё, что захочешь, сладкий. Наполню тебя своими щенками до краев. Джисон мурлычет от этих слов, и Минхо ухмыляется прямо в его кожу. — М-м? Ты ведь этого хочешь, да? Джисон кивает, ластясь ближе и издавая шумный, прерывистый стон. Его тело, мокрое, мягкое, всё еще подрагивающее от сверхстимуляции, до невозможности тесно вжимающееся в Минхо. Минхо стонет сквозь стиснутые зубы, его бедра едва заметно вращаются, чтобы раздувшийся узел снова задел простату Джисона. Джисон скулит высоко и тонко, любая борьба, что была ранее, уже давно иссякла, он окончательно сдается, дрожа в руках Минхо. Минхо нежно успокаивает его, наклоняя голову, чтобы оставить мягкий поцелуй на влажном лбу Джисона. Долгое время они лежат так, грудь к груди, соединённые вместе с узлом глубоко внутри. Минхо замирает, останавливая движение бедер, чтобы дать Джисону перевести дух. Оба мокрые от пота, воздух густой от их запахов и острого аромата секса. Джисон слабо постанывает, прижимаясь ближе, всё еще раскрасневшийся и нуждающийся, пока Минхо лениво покусывает его метку с небольшими интервалами. Когда Джисон переживает последнюю дрожь оргазма, Минхо меняет положение, скидывая с себя болтающиеся в ногах штаны и погружаясь вместе с ним в диванные подушки. Джисон остается лежать на нем, податливый и обмякший, пока Минхо устраивается поудобнее, ложась спиной на диван. Джисон устроился на его груди, его член зажат между животами, всё мокрое и липкое после оргазма, а узел по-прежнему надежно зарыт глубоко внутри. Джисон тает в его объятиях с тихим звуком, стоны затихают, сменяясь слабыми вздохами, и он утыкается лицом в грудь Минхо. Его дыхание выравнивается, грудь мерно вздымается и опадает у ребер Минхо. Минхо подкладывает подушку себе под голову и обвивает рукой Джисона, его ладонь распластана на спине младшего, словно он может уберечь его одним лишь прикосновением. Диван слишком тесный, но ему всё равно. Он позволяет Джисону растечься на нем, сплетаясь конечностями, уткнувшись лицом в его худи. Каждый сантиметр его тела согрет теплом кожи Джисона. Бедра Минхо остаются неподвижными, узел плотно сидит внутри Джисона, постоянное давление удерживает его наполненным, пока Минхо не убеждается, что Джисон полностью удовлетворен. В конце концов веки Джисона трепещут и закрываются, губы размыкаются с тихим, довольным вздохом. Его грудь мерно вздымается и опадает, когда он засыпает. Минхо не шевелится. Он не может. Он просто держит его, поглаживая большим пальцем затылок Джисона, губы касаются линии роста волос, а узел всё еще остаётся набухшим глубоко внутри. Тупая, приятная пульсация проходит через них обоих. Затем тихий звук уведомления разрезает тишину. Минхо напрягается, прислушиваясь, когда приглушённый, но настойчивый звук повторяется. Осторожно, чтобы не потревожить Джисона, он опускает руку вниз, пальцы шарят под диванной подушкой, пока не находят телефон. Он аккуратно вытаскивает его, прижимая к груди. Экран загорается ярко, резанув по глазам в полумраке. Он подносит его ближе. Телефон разблокируется по лицу, пока Джисон всё еще уютно прижимается к нему, и дисплей заполняется потоком непрочитанных сообщений. От Феликса. Его палец замирает, когда он читает. Феликс: оу, черт возьми, да ты был бы таким милым весь такой кругленький и беременный самая милая омежка ковыляющая вперевалочку о боже я щас расплачусь… господи ты был бы таким милым иди ты к черту Глаза Минхо округляются. Аа? В животе туго скручивается узел, когда он нажимает на экран. Приложение открывается. Медленно он листает вверх к началу разговора. Джисон: так правда, что при беременности ты весь аж светишься? Феликс: о да, у меня ни одного прыща со второго триместра но вообще не у всех так видимо, у некоторых становится только хуже Джисон: хм интересно, как моя кожа отреагирует Феликс: отреагирует???? ты че, пытаешься завести щенков от хёна??? Джисон: заткнись возможно да хз Минхо почти уверен, что Джисон хочет от него детей. Уверен на девяносто девять и девять процентов. Технически он может ошибаться на ноль один процент, но Минхо знает Джисона, ясно? Когда дело касается Джисона, он никогда не ошибается. К тому же, Джисон буквально пять минут назад просил наполнить его членом и спермой до отказа... так что да. Минхо на самом деле уверен на все сто процентов. Феликс: о боже… ты что, пытаешься омежиться? Джисон: что значит омежиться? Минхо вскидывает бровь, бросает взгляд на Джисона, свернувшегося у него на груди, а затем снова на экран. Не может быть, чтобы Джисон не знал... да? Конечно, он никогда не говорил об этом прямо, но Минхо полагал, что он просто стесняется. Теперь же он думает, что тот просто глупенький. Но в трогательном смысле. Феликс: не ври ты серьёзно? Джисон: да?? Феликс: о мой милый малыш-альфа.. омеживание это типа когда альфа доминирует над тобой и оплодотворяет тебя Джисон: ааа хён это и так делает Феликс: ага и ты уже весь в метках подчиняешься ему и все такое так что... продолжай в том же духе, пока не случится переход Джисон: переход?? во что?? то есть, я что, пол поменяю?! спасите мне нравится мой член :// Феликс: боже ты такой тупой я имею в виду в омегу Минхо видит, что Джисону потребовалось пять минут, чтобы ответить. Он его в этом не винит. Джисон: о, че за хрень ты серьезно … о боже погоди, это значит, мой альфа хочет омежиться?? Феликс: ты умолял трахать тебя без остановки?? чтобы наполнили спермой до отказа?? погоди ты че, занимался омежьими штучками? о господи да?? Джисон: лволвоа, ну типа того?? просто.. это приятно !! типа гнездования и всякой херни и я может, типа, хз хочу его щенков прям очень сильно … до жути ааах … теперь я возбудился :// ща вернусь пойду потрахаюсь Минхо тихо усмехается, выдох получается низким и теплым. Джисон практически рухнул к нему на колени, умоляя трахнуть его и наполнить. И Минхо дал ему это без малейших колебаний. По сути, он готов дать своему жучку всё что угодно. Он блокирует телефон, осторожно кладет его на пол и прижимает Джисона ближе к своей груди.

𓍼

Матрас прогибается под весом Джисона, когда тот забирается в кровать, и Минхо инстинктивно сдвигается, приподнимая руки, чтобы Джисон мог устроиться в его объятиях. Манхва остается открытой в руках, страницы зажаты между пальцами, но его внимание ускользает в тот же миг, когда Джисон сворачивается у него под боком. Он льнет к Минхо, словно вода, заполняющая впадину: ноги вплетаются между его ног, руки обвивают талию, лицо прижато к груди. Страницы сминаются в пальцах Минхо, но ему все равно. Ему требуется лишь мгновение, чтобы заметить худи на Джисоне. Это его худи, темно-синее, с крошечной дырочкой у кармана. То самое, которое он носит уже много лет. То, которое, по словам Джисона, пахнет им сильнее всего. Минхо наклоняется, оставляя мягкий поцелуй в волосах Джисона. — Привет, малыш, — мурлычет он. С губ Джисона срывается тихий вздох, глаза закрываются, и он всем весом наваливается на грудь Минхо, окончательно расслабляясь. — Досмотрел свою документалку перед сном? — спрашивает Минхо, переворачивая страницу, на которой главный герой опаздывает куда-то, а портфель подпрыгивает у него за спиной. — Мм, — Джисон тычется носом ближе, прижимаясь щекой к ключице Минхо. Он глубоко вдыхает, словно пытаясь втянуть сандаловый запах Минхо в свои лёгкие целиком и полностью. — О чем там было? — спрашивает Минхо, поглаживая большим пальцем руку Джисона, и держа манхву только одной рукой. — Об улитках, — доносится шёпот, приглушенный о его кожу. Нос Джисона скользит выше, пока не утыкается в изгиб шеи Минхо. Его дыхание меняется, становится медленным и жадным, словно он хочет утонуть в запахе старшего. Воздух начинает густеть от аромата персиков, и лёгкая нотка клубники касается обоняния Минхо. Он прячет улыбку, уткнувшись в лоб Джисона. — Улитках? — повторяет Минхо, и в его тоне сквозит нежность. — Мм, — губы Джисона невесомо скользят по его коже. — Их брачный ритуал называется «любовные стрелы». Ты знал об этом? — Он легонько прикусывает кожу, а затем успокаивает место укуса ленивым движением языка. — Не знал, малыш, — Минхо закрывает манхву и откладывает её на прикроватную тумбочку. Его свободная рука продолжает обнимать Джисона, пальцы зарываются в ткань на его спине. Джисон снова ёрзает, сползая немного, чтобы уложить щеку на плечо Минхо, теперь повернувшись к нему лицом. Тусклый свет лампы окрашивает его в мягкие тона, ресницы тяжело лежат на раскрасневшихся щеках. Минхо целует его в висок. — Сколько она шла? — Минут сорок, — отвечает Джисон, глядя на него и медленно моргая, словно кот. Минхо наклоняется и лижет его лоб, от этого влажного тепла Джисон дёргается и хнычет, но всего лишь секунду, прежде чем его лицо снова смягчается. — На какой ты главе? — спрашивает Джисон, его голос приглушен о плечо Минхо. — Почти дочитал пятую. Губы Джисона задумчиво сжимаются. — О, он уже встретил свою бабушку? — Бабушку? — Минхо склоняет голову, озадаченный. Джисон морщит нос, отмахиваясь, и зарывается еще глубже, каким-то образом умудряясь вжаться в Минхо еще плотнее. — Неважно, хён-а. Скоро сам дойдёшь до этого момента. Минхо низко мычит и позволяет пальцам скользнуть вверх по руке Джисона, пока они не нащупывают край этого огромного худи. Он дёргает за ткань, вскидывая бровь. — И когда же ты это стащил? Крошечная улыбка трогает губы Джисона, хитрая и по-мальчишески озорная одновременно. Он подается вперед, стремительно, как стрела, чтобы прижаться поцелуем к губам Минхо. — Когда ты ушёл в ванную. — А-а, — Минхо цокает языком и щелкает Джисона по руке, достаточно ощутимо, чтобы тот дёрнулся. Вскрик, сорвавшийся с его губ, заставляет Минхо ухмыльнуться лишь шире. Он обхватывает ладонью затылок Джисона, поглаживая большим пальцем мягкие волосы, и бормочет: — Такой непослушный мальчик, Джисон-а. Мне стоит наказать тебя. Глаза Джисона блестят, уголки губ ползут вверх, словно он ни капли не раскаивается. Он всё равно прижимается ближе, худи буквально поглощает его щуплую фигуру, и мычит куда-то в горло Минхо, словно бросая вызов. — Хватит быть засранцем, — произносит Минхо, усиливая хватку на его шее и оттягивая его от теплой впадинки у своего горла. Джисон скулит от этого движения, но вместо того чтобы протестовать, тянется вверх и целует его. Один раз, потом еще и еще, мягкие, упрямые касания, призванные задушить угрозу в зародыше. — Не-е-ет, — бормочет он в перерывах между поцелуями, обиженно выпячивая губы. — Я просто хотел быть окружён твоим запахом. Эти слова заставляют Минхо фыркнуть, застигнутый врасплох вопреки самому себе. Джисон почти никогда не произносит подобное вслух, никогда не позволяет таким словам сорваться с языка. Его внутренний альфа обычно держит их взаперти, за стиснутыми зубами. Но в последнее время альфа Джисона стал тише, мягче, словно он готов подчиниться без боя. Минхо не может сдержать улыбку, проводя большим пальцем по шву худи. — Лесть тебе не поможет, Джисон-а. Джисон надувает щеки, губы его розовые и выпячены в самом жалком надутом выражении. Он выглядит таким маленьким, таким лёгким для поддразнивания, что Минхо не может удержаться и наклоняется, чтобы стереть это выражение поцелуем. — Заткнись, чаги, — бормочет он прямо в его губы, прежде чем Джисон успевает снова пожаловаться. Минхо покрывает его губы короткими, дразнящими поцелуями, никогда не позволяя их ртам размкнуться достаточно надолго, чтобы сделать полноценный вдох. Когда Джисон, приглушённо постанывая, начинает умолять о воздухе, Минхо наконец отстраняется немного, чтобы потереться носом о нос Джисона. — М-м, ладно, мой маленький альфа. Он видит, как тело Джисона мгновенно напрягается от этих слов, как глаза начинают метаться, избегая взгляда. Их лица так близко, что носы почти соприкасаются, но Джисон всё равно смотрит куда угодно, только не на него. Его дыхание сбивается, а руки, вцепившиеся в футболку Минхо, так и не расслабляются. Что-то рвётся на свободу из его горла, Минхо это чувствует. Поэтому он ждет. Он знает, что Джисон заговорит, когда будет готов. Минхо знает его слишком хорошо. И затем он видит это – румянец, расцветающий на щеках Джисона, нервное трепетание ресниц, то, как его губы приоткрываются и снова смыкаются, прежде чем он собирается с духом. Когда он наконец говорит, это едва громче шепота, словно слова могут рассыпаться, если Минхо просто выдохнет слишком резко. — А ты можешь... — Джисон сглатывает, взгляд метнулся вниз к груди Минхо, слишком стесняясь, чтобы выдержать зрительный контакт. Его пальцы впиваются в ткань украденного худи. Всё его тело напрягается, словно готовясь к отказу. — Ты можешь... пометить меня своим запахом? Минхо моргает, потом моргает еще раз. Его сердце пропускает удар, замирая где-то между изумлением и нежностью. Он был готов к тому, что Джисон заскулит из-за комментария про альфу, но не к просьбе о том, чтобы его пометили запахом. На секунду кажется, что Джисон жалеет о сказанном. Его губы плотно сжимаются, тело напрягается, готовое забрать слова обратно. Его глаза всё еще отказываются встречаться с глазами Минхо, упрямо уставившись на темно-синюю ткань худи. Минхо думает, что он глупый. Будто он когда-нибудь мог отказать Джисону пометить его своим запахом, будто он когда-либо вообще отказывал. Он наклоняет голову и оставляет мягкий и целомудренный поцелуй на виске Джисона. — Да, — просто бормочет он, и слово теплом ложится на кожу Джисона. — Конечно, малыш. Джисон выдыхает разом, дрожащий, полный облегчения звук отдается трепетом в груди Минхо. Его губы трогает легкая улыбка. Он сдвигается, позволяя Джисону осторожно повернуться в его объятиях, пока тот не прижимается спиной к груди Минхо. Минхо легко следует за его движением, руки смыкаются вокруг него крепче. Джисон вписывается там так, словно был создан специально для этого места. Он наклоняет голову вперед, и вот она. Шея Джисона, загорелая и мягкая в тусклом свете. Лёгкое биение его пульса. Его запаховая железа, а прямо над ней – след от укуса, метка Минхо, шрамом застывшая на коже, заметная и неоспоримая. Это зрелище вытягивает что-то глубокое из самого нутра Минхо, и его грудь распирает от этого. Гордость, нежность и острая, щемящая любовь – всё сплетено воедино. Джисон слегка наклоняет голову вбок, открываясь еще больше, безмолвно предлагая себя. Его пальцы сжимаются на предплечьях Минхо, прижимая их к своему животу, находя опору в тепле своего альфы. Минхо опускает лицо так близко, что чувствует жар кожи Джисона своими губами. Он вдыхает его запах, медленно и глубоко, позволяя персиково-клубничной сладости Джисона наполнить его, пока не начинает казаться, что она стекает с языка. — Я люблю тебя, Джисон-и, — шепчет Минхо в его кожу. Затем, наконец, он прижимается ртом к железе Джисона, заявляя на него права самым нежным из известных ему способов. Джисон вздрагивает, тихий всхлип срывается с губ, но он мягкий и довольный. Его тело тает, откидываясь на грудь Минхо, совершенно расслабленное. Минхо действует медленно, его губы и язык скользят по железе, вплетая свой сандал в запах Джисона, пока он не повисает в воздухе густым облаком. Тело Джисона тяжелеет, расслабляясь на груди Минхо, и смесь персиков и клубники расцветает сильнее, созревая во что-то пышное и теплое. Сандал заполняет собой все промежутки. — Так хорошо, — шепчет Джисон, голос тихий, почти неслышен. — Спасибо, альфа. Минхо мычит и зарывается лицом глубже в изгиб шеи Джисона, проводя носом и ртом вдоль её линии. Его дыхание горячее на коже, губы скользят по железе. То, как он двигается – инстинктивно, словно кот, трущийся щекой о любимого человека, будто ему нужно оставить на нем частичку себя. Только это не шерсть, это его запах. Сандал, разливающийся по коже Джисона, пока не впитается без остатка. Джисон содрогается, дыхание перехватывает, он наклоняет голову еще сильнее, давая Минхо доступ к каждому сантиметру своей кожи. Пульс на горле трепещет у губ Минхо. Минхо следует по линии его шеи, оставляя поцелуи под челюстью, на горле, снова возвращаясь к железе. Он трется носом и задерживается, наслаивая свой запах снова и снова, пока персики и клубника, исходящие от тела Джисона, не тонут в тёплом, заземляющем сандаловом аромате. Джисон тает под ним, податливый в его руках. Его руки сжимают предплечья Минхо, но теперь уже слабо. Его грудь быстро и поверхностно вздымается. — Хён... — шепчет он, и его голос срывается на скулёж. Слова выходят смазанными, язык заплетается. — Л-люблю тебя, люб... — слова обрываются тихим стоном, когда Минхо легонько лижет кожу. — Ш-ш-ш, — успокаивает Минхо, хотя его собственный голос звучит хрипло. — Просто позволь мне позаботиться о тебе. И он это делает. Минхо помечает его запахом везде, куда может дотянуться: проводит щекой по челюсти Джисона, тычется носом за ухо, прижимается ртом к метке от укуса, пока губы не запоминают это прикосновение наизусть. Он поднимает одну руку, осторожно высвобождая запястье Джисона, и подносит его достаточно близко, чтобы пройтись губами и по коже там. Еще одна железа, еще одно место, которое нужно пометить. Сандал разливается и оседает, глубоко впитываясь в кожу Джисона. К тому времени, как Минхо немного отстраняется, комната густо пропитана их смешанными запахами. Его запах вплетён в запах Джисона настолько, что они становятся неразделимы, так, что никто не сможет вдохнуть запах Джисона, не вдохнув при этом и Минхо. Джисон дрожит, его щеки пылают, глаза затуманены. Он сильнее откидывается на грудь Минхо, обмякший от счастья. Минхо едва различает персики или терпкий оттенок клубники. Джисон теперь пахнет только им, с поволокой в глазах и податливый, утопающий в сандале. Целиком и полностью. — Мой малыш-жучок, — бормочет Минхо ему в волосы, оставляя ленивые поцелуи вдоль его шеи. Ресницы Джисона слабо трепещут, губы приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, но вырывается лишь тихое мурлыканье. Его щеки горят, зрачки расширены, всё тело расслаблено от удовлетворения. Минхо наблюдает за ним, и от этого зрелища в груди теснит. Он видит, что Джисон опьянён его запахом, полностью укутан ароматом Минхо, так что для чего-либо другого просто не осталось места. Джисон шевелится медленно, неуклюже, словно под водой. Он поворачивается в руках Минхо, пока снова не оказывается к нему лицом, сворачиваясь и вжимаясь в каждый сантиметр доступного пространства. Его ноги сплетаются с ногами Минхо, руки скользят вокруг его талии, а лицо снова зарывается в грудь. Он цепляется за него с той нуждой, которую позволяет себе проявлять только с Минхо. Минхо вдыхает его запах, зарываясь носом в волосы и целуя макушку. Джисон издаёт долгий вздох, всем телом расслабляясь в его объятиях, и Минхо понимает, что он засыпает. — Спи, малыш, — шепчет Минхо, поглаживая его спину медленными круговыми движениями. — Я рядом. И Джисон слушается. Он сдаётся окончательно, его дыхание выравнивается, пока он проваливается в сон, всё так же тесно прижавшись, всё так же крепко цепляясь за Минхо даже во сне. Минхо не шевелится.

𓍼

Есть разница между тем, чтобы просто думать о Джисоне как об омеге, и тем, чтобы обращаться с ним как с омегой. Минхо не осознавал этого, пока Феликс не ткнул его носом, но стоило мысли пустить корни, как избавиться от неё стало невозможно. Он и так уже делал почти всё из этого списка: кормил его, отдавал одежду для гнезда, помечал своим запахом, обновлял след от укуса, на который Джисон никогда не жаловался. Трахал его каждую ночь до тех пор, пока тот не становился обмякшим и податливым. И это далеко не всё. Но теперь это кажется намеренным. Целенаправленным. И в этом вся разница. Особенно с учётом того, что через две недели у Джисона начнётся гон. И, честно? Минхо считает, что он чертовски хорошо справляется. Омега или нет, но Джисон уже наполовину укрощен. А Минхо хороший альфа. По крайней мере, ему нравится так думать, хочется в это верить. Потому что прямо сейчас он стоит на кухне и готовит ужин, а Джисон свернулся калачиком в своём гнезде. Будь это древние времена, Минхо не стоял бы у плиты. Он был бы в лесу, выслеживая добычу в чаще, притаскивая домой что-то свежее и теплое, чтобы накормить свою пару. Или, может быть, он бы охотился на него самого, взяв след запаха Джисона, преследуя его среди деревьев, пока не загнал бы в угол. Прижал бы к земле. Силой развел бы ему ноги. Вколачивал бы свой член внутрь, пока Джисон не начал бы истекать смазкой, рыдая и умоляя о большем, царапая его, чтобы он не останавливался... Резкое шипение разрушает фантазию. Кимчичиге на плите начинает выкипать, выпуская густые клубы пара, и Минхо усиленно моргает, приходя в себя. Он выдыхает, убавляет огонь и медленно помешивает, прежде чем поднести ложку ко рту. Насыщенный вкус обволакивает язык, и он удовлетворенно мычит. Готово. Выключив конфорку, Минхо вытирает ладони о бедра и направляется в гостевую спальню. Он заглядывает в дверной проем, и, конечно же, Джисон там. Он запутался в гнезде, утопая в худи Минхо, его лицо зарыто в один из свитеров старшего, и он цепляется за него так, словно это его единственный источник кислорода. Для кого-то другого гнездо выглядело бы хаотично, но Минхо видит в нем систему: аккуратные слои одеял и футболок, его собственная одежда зарыта глубже всего, а Джисон устроился в самом центре, свернувшись маленьким, защищенным комочком. От этого зрелища в груди Минхо разливается тепло. Губы сами собой растягиваются в улыбке, и он не может сдержаться и тихо воркует. — Ох, мой хорошенький малыш, — бормочет Минхо, и уголки его губ дёргаются, пока он наблюдает за ним. Джисон шевелится, натягивая худи Минхо повыше и зарываясь носом в воротник. Его глаза закрыты, но Минхо видит, как его уши дергаются от его голоса. Минхо тихо смеется, привалившись к дверному косяку. — Посмотри на себя, м? Мой маленький омега так уютно свил гнёздышко. Обычно это вызвало бы фырканье, возможно, даже раздраженное напоминание о том, что он вообще-то тоже альфа. Но вместо этого Джисон млеет. Его ресницы трепещут, щеки заливает румянец, а затем из него вырывается тихий, высокий щебет, будто инстинктивный, почти подсознательный. Минхо замирает. Он не ожидал этого. Только не от Джисона. Потому что он знает этот звук. Омеги издают его, только когда они полностью насыщены: в безопасности, избалованы и удовлетворены до мозга костей. Это редкость, нечто настолько интимное, что словами не передать. Он слышал этот звук лишь однажды, много лет назад, от Хёнджина в оцепенении после течки, и то лишь в момент, когда Чонин поцеловал его. И вот он снова – инстинктивный, первобытный звук, срывающийся с губ Джисона так, словно он был частью его всегда. Тело Минхо реагирует быстрее, чем разум успевает осознать. В груди всё сжимается, внизу живота сворачивается жар, а слух напрягается до предела, словно он может снова уловить этот звук, если будет достаточно сильно умолять. Этот щебет, тихий и мимолётный, выжигается в нем клеймом, повторяясь в глубине грудной клетки, словно тайная запись. А Джисон даже не осознает. Он просто зарывается глубже в худи Минхо, касаясь губами ткани, словно не может насытиться, не замечая своей оплошности. Не подозревая, сколько власти он только что передал в чужие руки. Минхо с трудом сглатывает. Язык кажется тяжелым и бесполезным. Каждый инстинкт в нём вопит о том, чтобы отреагировать: прижать его к гнезду, которое он свил, метить его до тех пор, пока он не задрожит и не выдохнется, вытягивать из него этот звук снова и снова, пока Джисон не сможет дышать, не издавая его. Пока не исчезнут последние сомнения в том, кем он является. Но он этого не делает. Не смеет. Потому что, если Джисон поймет – если догадается, – он начнет нервничать, станет защищаться, может, даже сбежит. А этого Минхо не вынесет. Он лучше вырежет этот момент на своих рёбрах, запрет его глубоко в груди, где только он сможет к нему прикоснуться, чем рискнет разрушить всё. Поэтому он прикусывает язык. Вместо слов его тело начинает двигаться раньше разума, приближая его, словно он подкрадывается к чему-то дикому и пугливому. Он опускается на корточки у самого края гнезда. И какое-то мгновение просто смотрит. Ресницы Джисона тяжело лежат на раскрасневшихся щеках, губы расслаблены там, где они были прижаты к воротнику худи Минхо. Он выглядит мягким, податливым, настолько умопомрачительно красивым, что у Минхо щемит сердце. Он тянется вперед, пальцы невесомо скользят по волосам Джисона, убирая растрепанные пряди со лба. Реакция следует незамедлительно. Джисон тает, плечи расслабляются, а из горла вырывается низкое мурлыканье, вибрирующее прямо в ладонь Минхо. Этот звук бьет его прямо под дых. Мурчание Джисона уже само по себе достаточно опасно. Минхо знает, что он от него зависим. Но в сочетании с тем щебетом? Ему стоит огромных усилий не притянуть Джисона к себе и не вонзить зубы в его шею, пока след от укуса снова не зацветёт кроваво-красным. Вместо этого он наклоняется, губами касаясь макушки Джисона, и бормочет: — Ужин готов, маленький жучок. Джисон лениво мычит, его нос подергивается, словно он чувствует запах еды, но не хочет двигаться. Минхо посмеивается, его пальцы всё еще перебирают мягкие пряди медленными, успокаивающими движениями. — Ну же, — бормочет он голосом, тягучим, как сироп. — Ты не можешь оставаться зарытым тут вечно. Я провожу тебя. В конце концов Джисон шевелится, потягиваясь как кот, прежде чем подползти к нему, всё еще наполовину утопая в худи. Минхо подхватывает его под руку, помогая ему выбраться из вороха ткани и одеял. Джисон приваливается к нему безропотно, податливый и послушный настолько, что сердце Минхо начинает колотиться. Он уверенно держит ладонь на пояснице Джисона, пока ведет его к столу, словно оберегает что-то хрупкое. И всё это время Минхо готов поклясться, что всё еще слышит эхо того щебета у себя в голове. Уверенно придерживая его за спину, Минхо усаживает его на стул. Джисон сонно моргает, глядя на него, всё еще пребывая в полудреме от гнездования, а воротник худи Минхо скрывает его подбородок. — Сиди смирно, — говорит Минхо, уже тянясь за тарелками и наполняя их. Он ставит одну перед Джисоном, от рагу поднимаются клубы пара. Запах наполняет воздух, острый, с нотками чили и чеснока, и живот Джисона урчит так громко, что Минхо фыркает. — Похоже, я угадал со временем. Джисон бормочет что-то невнятное, но подается вперед с ложкой в руке. Минхо наблюдает, как он дует на первую порцию, надувая щеки, прежде чем отправить её в рот. Его глаза прикрываются, когда вкус касается языка, и из горла вырывается тихий звук, мягкий такой и довольный. В груди Минхо разливается тепло. — Вкусно, да? — спрашивает он, хотя и так знает ответ. Джисон кивает с набитым ртом, не в силах ответить, и Минхо снова чувствует прилив нежности. Он берется за свою ложку, но половину времени сосредоточен больше на Джисоне, чем на еде. Он наблюдает за ним, следя, чтобы тот не обжег язык, и даже пару раз тянется через стол, чтобы стереть большим пальцем капли бульона с его губ. Джисон не возражает. Наоборот, он льнет к прикосновению, позволяя Минхо опекать себя. Он просто сидит, медленно ест и едва заметно улыбается каждый раз, когда Джисон издает очередное довольное мычание. Когда они заканчивают, Минхо собирает тарелки и оставляет их на столешнице, планируя разобраться с ними позже. Он едва успевает снова сесть, как Джисон прижимается к нему, худи сползает с одного плеча, глаза тяжёлые, но сияющие. — Спасибо, — бормочет Джисон, и прежде чем Минхо успевает ответить, касается его губ поцелуем. Это всего лишь легкое прикосновение, теплое и сладкое. А затем еще одно. И еще. Минхо моргает, застигнутый врасплох, но Джисон не останавливается, его губы скользят по губам Минхо в мягких, рассеянных «спасибо», словно он никак не может насытиться. Минхо позволяет ему, даже наклоняется ему навстречу. Каждое касание губ длится чуть дольше предыдущего, достаточно медленно, чтобы проникнуть под кожу. А затем язык Джисона скользит по линии его рта, быстро и застенчиво, исчезая прежде, чем Минхо успевает ответить. Этого достаточно, чтобы живот скрутило, а внизу тугим узлом свернулся жар. — Чаги, — хрипит Минхо грубее, чем хотел бы. Джисон лишь мычит, прикрывая глаза и оставляя еще один поцелуй на его губах. Он мягкий и тёплый, а в животе у Минхо всё переворачивается, каждый нерв натянут от желания углубить поцелуй, затащить Джисона к себе на колени и вонзиться зубами. Его рука дергается на столе, жаждая схватить его. Но он этого не делает. Вместо этого он замирает и отвечает на поцелуй ровно настолько, чтобы Джисон был доволен. Но тут Джисон делает это снова – еще одно движение языка, дразнящее и быстрое, – и внутренности Минхо скручивает так резко, что низкое рычание вырывается из его горла прежде, чем он успевает его сдержать. Его рука взлетает вверх, обхватывая затылок Джисона и притягивая его к себе. Последующий поцелуй совсем не мягкий. Он глубокий и голодный, язык Минхо легко скользит внутрь. Джисон испуганно вздыхает, но Минхо проглатывает этот звук целиком, наклоняя голову и вторгаясь глубже. Он мгновенно тает в его руках, цепляясь за футболку и впуская Минхо. Сладость остается на языке Джисона, и Минхо высасывает её, прикусывая его нижнюю губу, пока та не распухает под его зубами. — Малыш, — бормочет Минхо ему в губы, дыхание перехватывает. — Ты сводишь меня с ума. Джисон скулит, беспомощно ерзая бедрами и задевая ногу Минхо. Этого достаточно, чтобы Минхо низко зарычал, отодвинув стул со скрежетом, хватая Джисона и усаживая прямиком себе на колени. Внезапно между ними не остается пространства. Только столкновение ртов, жар кожи, Джисон, оседлавший его, и руки Минхо, сжимающие его талию. Большие пальцы впиваются до синяков в мягкую плоть, уже дрожащую под его прикосновениями. Джисон снова постанывает, звук разрывается у него в горле, когда его пальцы вцепляются в плечи Минхо. Это бьет по Минхо наотмашь, внутренности скручивает, а самообладание ускользает всё дальше. — Малыш, — выдыхает он, проводя губами по губам Джисона, крадя еще один поцелуй, прежде чем отстраниться едва, чтобы взглянуть. И боже, Джисон выглядит таким разбитым. Раскрасневшийся, рот влажный и припухший, глаза полуприкрыты и тяжелы от желания. Минхо даже не думает. Он просовывает одну руку под бедра Джисона, другую за спину, и встает одним плавным движением. Джисон испуганно ахает, но тут же обмякает. Он утыкается лицом в шею Минхо, крепко цепляясь, словно именно здесь ему и место. — Держись, — бормочет Минхо, уже неся его по коридору. Джисон кивает, уткнувшись в его кожу, губы скользят по горлу в лихорадочных, трепетных поцелуях, от которых Минхо сбивается с шага. Его член болезненно натягивает спортивки, каждая мышца в его теле натянута от желания бросить Джисона вниз и раскрыть его прямо здесь. Дверь спальни со щелчком закрывается за ними. Минхо опускает его на матрас с тяжёлым дыханием и колотящимся сердцем. Джисон растягивается на простынях, худи задралось, обнажая загорелую мягкую кожу и краешек татуировки. Этого достаточно, чтобы руки Минхо дернулись от желания коснуться, схватить, пометить. Он наклоняется и целует его снова, на этот раз грубее, язык вторгается в рот Джисона, будто он им владеет. Потому что так и есть. Джисон скулит, выгибаясь навстречу, бедра беспомощно трутся о бедро Минхо, словно он уже потерял контроль. — Боже, Сон-а, — стонет Минхо в его губы, целуя его жадно, проглатывая каждый звук. — Я так сильно тебя хочу. Пожалуйста, дай мне вылизать тебя. Ммм, пожалуйста. Джисон моргает, глядя на него снизу вверх, зрачки расширены, грудь быстро вздымается. — Чт... с чего вдруг? — выдыхает он, голос дрожит где-то между замешательством и желанием. Его бедра не согласны со словами, они продолжают дергаться вверх, гонясь за жаром Минхо. Словно его разум всё еще зарыт в гнезде, затуманенный и пьяный от одного лишь запаха. Минхо низко стонет, проводя ртом по линии челюсти Джисона, зубы скребут по коже, прежде чем он находит трепещущий пульс на горле. Он жадно всасывает кожу, обжигая её горячим дыханием. — Потому что я не могу перестать думать об этом, — хрипит он. — То, как ты выглядел в своем гнезде... такой красивый, весь теплый и мягкий. Я хочу сделать тебе хорошо... хочу попробовать тебя. Джисон ахает, крепче вцепляясь в его футболку. — Хён-а. — Пожалуйста, — умоляет Минхо, прижимаясь к нему пахом, его член уже истекает смазкой. — Позволь мне, м? Пожалуйста. Он снова целует его, отчаянно и влажно, проглатывая каждый тихий звук, который издаёт Джисон. Когда он наконец отстраняется, с опухшими губами и сбитым дыханием, он наклоняется ближе, и его голос звучит хриплым шёпотом у самых губ Джисона: — Хочу попробовать твою смазку на вкус. И это становится последней каплей. Джисон содрогается, надломленный звук вырывается из его горла, когда бедра дёргаются и разводятся в стороны – инстинктивно, не задумываясь, его альфа уже сдаётся, прежде чем разум успевает осознать происходящее. — ...Ладно, — выдыхает он тихим голосом, щеки пылают. — Да. Ты можешь, чаги. И это всё, что нужно Минхо. Минхо стонет и целует его небрежно, прежде чем рывком стянуть спортивные штаны Джисона вниз по бёдрам. Он даже не останавливается, чтобы перевести дух, его губы просто скользят вниз, вниз и вниз, пока он не выдыхает горячий воздух прямо на влажную, набухшую кожу маленького члена Джисона. — М-м-м, — тяжело дышит он, оставляя горячие, открытые поцелуи вдоль головки Джисона, слегка посасывая её. Джисон скулит. — Я сделаю тебе так хорошо. Обещаю, жучок. Он слепо тянется к прикроватной тумбочке, на ощупь открывая ящик, пока его пальцы не находят знакомый флакон. Смазка с запахом персика. Он открывает крышку зубами, дыхание сбито. — Чуешь, Сон-и? — бормочет он с придыханием, смазывая пальцы, и сладкий аромат уже наполняет воздух. — Персики, прямо как ты. Джисон прячет лицо в ладонях, издав сдавленный звук, а его бедра дрожат, когда раздвигаются ещё шире. Минхо ухмыляется во внутреннюю поверхность бедра Джисона, прежде чем вонзиться туда зубами, достаточно сильно, чтобы оставить след. — Вот так, — шепчет он, проводя языком, чтобы унять боль. — Раскройся для меня, чаги. Его пальцы скользят вниз, скользкие и влажные, очерчивая вход Джисона. Он не входит внутрь, лишь лениво кружит по краю, дразня, пока мышцы не дёргаются и не сжимаются вокруг пустоты. Зрачки Минхо расширяются, дыхание перехватывает, словно он в секунде от потери контроля. Джисон скулит, подглядывая сквозь пальцы, щеки залиты густым румянцем. Он уже податлив, уже отдаётся, словно его альфа смиренно спит. — Хватит дразнить, Минхо-я. Минхо низко стонет, звук этот грубый и потворствующий, проводя медленную полосу языком вверх по бедру Джисона, прежде чем позволить губам зависнуть опасно близко к тому месту, где он хочет его больше всего. — Малыш, я не дразню, — говорит он голосом, тягучим, как мёд. — Я готовлю тебя. Раскрою тебя языком, пока ты не зальёшь всё моё лицо. Он вдавливает кончик пальца внутрь, медленное, уверенное давление заставляет Джисона ахнуть, пока его рот наконец опускается ниже, горячее дыхание скользит по влажной коже. — Посмотри на себя, — шепчет Минхо охрипшим голосом. — Уже сжимаешься для меня. Затем он прижимает язык к нему, проводя длинную, порочную полосу по входу Джисона, прежде чем плотно прижаться ртом, всасывая глубоко, разрабатывая его языком и рукой в унисон. Вкус ударяет по рецепторам, сладкий и терпкий, как персики и соль, и Минхо стонет прямо в него, беспомощно ёрзая пахом по матрасу, опьянённый запахом и вкусом Джисона. Джисон дергается с криком, бедра вскидываются, руки отрываются от лица, чтобы вцепиться в волосы Минхо. — Ах, ах, блять, хён, ммгхх... Минхо дышит в него, язык давит глубже, изгибаясь как надо, смазанный палец скользит глубже, поворачиваясь и поглаживая, раскрывая Джисона, пока рот беспорядочно движется снаружи. — Всегда такой сладкий, — тяжело дышит Минхо между движениями языка, его губы влажно блестят. — Собираюсь вылизать тебя до дрожи, Сон-а. Его рот повсюду, язык проникает глубоко, кружит и пробует на вкус, пока Джисон не начинает рассыпаться под ним от дрожи, голос ломается на каждом вдохе. Палец Минхо двигается медленно и размеренно, растягивая его ровно настолько, чтобы поддерживать ноющую боль, пока язык дразнит и посасывает распухший край. — Хён, ах, ах, ах, Минхо-я, — задыхается Джисон, метаясь по простыням. Слова вылетают рваными, отчаянными всплесками. — Какая моя смазка на вкус? Я вкусный, хён-и? Скажи мне, ммгхх, скажи, что я вкусный. Минхо стонет, всасывая сильнее, пока непристойные хлюпающие звуки не заполняют комнату. Он отстраняется лишь на мгновение, чтобы прохрипеть сорванным голосом: — Самое сладкое, что я когда-либо пробовал, — прежде чем нырнуть обратно, язык погружается глубоко, жаждая большего. — Мммгххх, — вскрикивает Джисон, его член беспомощно дёргается, прижимаясь к животу и размазывая влагу по худи Минхо. Ткань темнеет там, где с головки продолжает течь, и капли предсемени пятнают мягкий хлопок. Его член покраснел и налился кровью, а у основания уже начинает набухать узел. Минхо стонет при виде этого, с силой вжимаясь пахом в матрас, и вводит второй палец, растягивая его еще шире. Джисон выгибается дугой, отрываясь от кровати и хватая ртом воздух, его ногти впиваются в кожу головы Минхо. — Слишком много, мммгхх, хён... — Ш-ш-ш, — хрипит Минхо прямо в его вход, быстро работая языком. — Ты выдержишь, чаги. Раскройся для меня, хочу почувствовать, как ты растягиваешься вокруг меня. Третий палец скользит внутрь медленно, но уверенно, пока дырочка Джисона не начинает подёргиваться и трепетать вокруг растяжения. Комната наполняется хлюпающими, влажными звуками. Минхо двигает пальцами внутри него, рот продолжает жадно работать, а язык ловит каждую дрожь. От трения Джисон извивается, поджимая пальцы на ногах, член сочится сильнее. Его набухший узел трётся о мягкую ткань худи, оставляя липкие полосы. Каждый выплеск предсемени вырывает из его горла очередной надломленный звук. Джисон всхлипывает. Так разбито и так, так сладко. — Х-хочу, чтобы ты был внутри меня всё время, — лепечет он. — Твой язык, твой рот, твои пальцы, твой член, ммггхх, хочу тебя всего, хён-и. Минхо рычит, его нос плотно прижат к входу Джисона, язык толкается глубоко. Его член болезненно пульсирует, упираясь в матрас, когда он вжимается пахом вниз, смазка и слюна стекают по подбородку, мозг затуманен вкусом Джисона. Его язык описывает круги, проникая глубже, пока пальцы внутри разводятся, растягивая Джисона всё шире, пока тот не начинает дрожать. Когда он сжимает губы и всасывает, его настигает что-то странное, сладкое и дурманящее. На секунду он замирает. Клубника. Минхо резко отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, его грудь тяжело вздымается. Его пальцы продолжают медленно и автоматически двигаться, пока брови хмурятся в замешательстве. Он проводит языком по губам, пытаясь поймать этот вкус. И вот оно. Клубника. Снова. Тот же запах, что преследовал его неделями. Слабый на коже Джисона, оседающий на его одежде, застревающий в носу Минхо еще долго после того, как он покидал квартиру. Только теперь он сильнее, чем когда-либо. И теперь он чувствует его на вкус. На теле Джисона. С его кожи. Из его входа. Раньше он пытался игнорировать это, убеждал себя, что ему мерещится, что он просто слишком пьян Джисоном и проецирует свои желания. Но теперь нет никаких сомнений. Джисон пахнет и ощущается на вкус как клубника. От персиков практически не осталось и следа. Прежде чем мысли смогут утащить его ещё глубже, глаза Джисона закатываются, и с губ срывается высокий скулёж. — Блять, верни свой рот... пожалуйстапожалуйста, люблю тебя, люблютебя, ммггхх... люблю, как ты меня вылизываешь. Внутренности Минхо скручивает, член дёргается, прижатый к кровати. Он срывается, ныряя обратно вниз, словно голодный зверь. Его зубы задевают припухшее кольцо, прежде чем он плотно накрывает его ртом, жадно всасывая. Грубый и гортанный стон вырывается из него, бедра беспомощно вжимаются в простыни. — Ты такой блядски сладкий... почему ты всегда такой сладкий на вкус? Его язык распластывается, медленно скользя вверх, а затем снова толкается внутрь, голодно и отчаянно. Клубничный вкус никуда не девается, сиропный и густой. Он обволакивает язык и десны, липкий и тяжёлый, пока Минхо не чувствует себя пьяным от него, будто под кайфом из-за Джисона. На мгновение всё останавливается. Его тело цепенеет, губы всё еще сомкнуты вокруг входа Джисона, всасывая. Жар и холод проносятся по венам, сталкиваясь, и что-то первобытное прорывается из его груди. Его альфа рычит откуда-то из глубин, будто заявляя права: мой. Мой омега. Голова Минхо идёт кругом, и комната плывёт. Над ним всхлипывает Джисон, его тело мечется по простыням, бедра дрожат, пока узел твердо набухает под худи, натягивая ткань. — Повтори, — выдыхает он ломающимся голосом. — О боже, скажи это снова. Минхо даже не осознает, что произнес это вслух. Джисон пронзительно скулит, внезапно натягивая худи вниз, словно пытаясь спрятаться, но это делает только хуже: темная, промокшая ткань липнет к животу, непристойно обрисовывая набухший узел, липкий и влажный. Его бедра беспомощно дергаются вперед, прижимаясь к лицу Минхо. — Хён... ммггхх, хён... — лепечет он, голос рассыпается на прерывистые стоны. Минхо стонет, втираясь пахом в кровать, и язык снова ныряет внутрь. Пальцы сгибаются глубоко внутри, растягивая его, вытягивая каждый спазм из его тела. Каждое сжатие вокруг языка отзывается рычанием в его груди. А затем голос Джисона становится выше, мягче, звучит лихорадочно, и он шепчет: — Как думаешь, у щенка будут мои глаза? И это разрывает Минхо на части. Всё его тело сводит судорогой, член дергается в штанах, и он бурно кончает, изливаясь в ткань. Узел резко набухает, становясь толстым и горячим, и гортанный звук вырывается из горла, приглушенный о вход Джисона, пока он продолжает вылизывать. Джисон кричит, бедра трясутся, а пальцы впиваются в волосы Минхо. — Хён, блять, хён, аххх... слишком, не могу... не могу, не могу, не могу... Но Минхо не останавливается. Он двигается жестче и беспорядочнее, язык проникает глубоко и извивается, зарываясь в Джисона. Каждое сжатие вокруг пальцев заставляет его узел раздуваться сильнее, каждый скулеж заставляет его стонать громче, окончательно топя его во вкусе Джисона. Джисон высоко и хрипло вскрикивает, кончая на худи Минхо и свой живот. Его бедра дрожат вокруг головы Минхо, зажимая её. Минхо медленно, дразняще лижет его кольцо, чередуя это с мягкими укусами, вытягивая каждую судорогу, каждый вздох, пока Джисон не растекается по простыням. Когда Минхо наконец отстраняется, его грудь тяжело вздымается, подбородок влажный и блестит. Глаза широко распахнуты, его зрачки расширены. Он наклоняется и целует дрожащее внутреннее бедро Джисона. А затем облизывает губы. Клубника.

𓍼

Минхо замечает это первым в тихие утренние часы. Джисон свернулся калачиком на полу в ванной, бледный и дрожащий, с силой прижимая ладони к животу, словно пытаясь удержать боль внутри. Рвота не прекращалась всю ночь, каждый позыв швыряет его тело вперёд, заставляя плечи содрогаться, и от этого грудь Минхо сжимает тревога. — Эй, чаги... хочешь воды? — спрашивает Минхо, присаживаясь рядом на корточки, его голос звучит мягко и нежно, чтобы не напугать его. Джисон лишь качает головой, зажав рот ладонью, прежде чем очередной позыв сотрясает его. Кислый запах рвоты висит в воздухе, резкий и едкий, но под ним запах Джисона, когда-то тёплый и сладкий, исказился, став каким-то неправильным, достаточно резким, чтобы щипать нос Минхо. Его внутренности скручивает. Поначалу он убеждает себя, что это просто грипп. Кишечные инфекции иногда накрывают именно так – сильные спазмы, рвота, жар, ничего необычного. Поэтому он делает то, что может: выводит круги по спине Джисона, шепчет успокаивающие слова, подносит стакан к его губам, даже если тот делает лишь крошечный глоток. Он остаётся рядом, даже когда Джисон настаивает, что это не нужно. Но шли дни, и что-то менялось. Персиковая нота в запахе Джисона полностью померкла, пока не осталась одна лишь клубника, яркая, засахаренная и пронзительно сладкая. К третьему дню запах становится сильнее, тяжелее, сливочнее. Густой, как заварной крем с сахаром, который просачивается в каждый угол комнаты. От него у Минхо текут слюнки, а желудок сжимается от предчувствия, которому он не хочет давать имя. Его альфа знает. В тот же вечер Джисон сворачивается в постели, пот прилепил пряди волос к виску, губы приоткрыты, когда волна боли проходит через все его тело, вызывая дрожь. Запах теперь висит вокруг них плотным облаком, липкий и приторный, давя на Минхо до головокружения. Его рука замирает над запястьем Джисона, желая коснуться, утешить и успокоить. И в этот момент Минхо понимает, что он больше не может притворяться. Еще до того, как слова обретают форму, до того, как он заставляет себя признать это... он знает, что это не грипп. Он наклоняется ближе, сердце колотится, лёгкие наполняются густой сладостью тела Джисона. Каждая дрожь, каждый стон, каждый изгиб его позвоночника говорят об одном и том же, отдаваясь шёпотом в самих костях Минхо. Его альфа шевелится глубоко внутри, вызывая что-то первобытное, зубы начинают ныть. — Ты не болен, малыш, — бормочет он хрипло, голос ломается при виде дрожащих плеч Джисона. — Ты ведь знаешь это, да? Джисон лишь скулит, сворачиваясь еще больше, слишком слабый, чтобы ответить. Но запах не лжёт. Он тяжёлым кольцом висит в воздухе, насыщенный и невероятно сладкий. Минхо собирается с духом. На следующий день Джисон почти не встаёт с кровати. Минхо ухаживает за ним, вытирая испарину со лба и убирая влажные волосы с глаз. Спазмы не утихли, но изменились. Теперь они ощущаются ниже, глубже, отдавая в бедра с каждым сокращением. Минхо видит, как Джисон прижимает туда дрожащую ладонь, слышит тихий стон, который тот пытается сдержать, но правда тяжёлым грузом оседает у него в груди. Его тело не разрушается. Наоборот, оно уступает. Его альфа подчиняется, и его омега наконец-то выходит на поверхность. — Минхо... — выдыхает Джисон хриплым и дрожащим голосом. Он сжимает одеяло у груди, его тело трясёт не только от холода. Волны жара накатывают на него приливами, внезапными и жёсткими, перехватывая дыхание и скручивая мышцы. Минхо замирает у края кровати, его рука зависла над бедром Джисона, пальцы подрагивают от сдерживаемого напряжения. Каждый инстинкт внутри него кричит о том, чтобы коснуться, успокоить, пометить, но он с силой прикусывает губу, сдерживая себя. Он не смеет, пока не убедится, что это желанно. Но это желание уже прописано в каждой чёрточке тела Джисона. Его кожа пылает, грудь тяжело вздымается, бедра плотно сжимаются, словно пытаясь унять зуд, который невозможно успокоить. И Минхо знает это так же чётко, как своё собственное имя. К пятому дню Джисон уже не может лежать спокойно. Он мечется по простыням, сворачиваясь в комок только для того, чтобы снова выгнуться дугой, беспокойный и лихорадочный. Тихие звуки вырываются из него непроизвольно – скулёж, надломленные жалобные стоны, которые рвут самообладание Минхо в клочья. Его запах теперь невыносим. Он густой и удушающе сладкий, с примесью мускусной терпкости омеги, у которой начинается течка. В горле у Минхо пересыхает. Его альфа, беспокойный и одержимый, рвётся вперёд. Он скребётся внутри, фокусируясь на дрожащей фигуре в постели. Минхо начинает двигаться прежде, чем осознаёт это, медленно и намеренно, как хищник, кружащий вокруг добычи, широко раздувая ноздри. И тут его накрывает. Запах смазки в воздухе свежий, густой и неоспоримый. Этот запах сгибает его почти пополам, член дёргается, внутренности скручивает так, что из груди вырывается хриплый стон. Его контроль трещит по швам, и альфа внутри него воет. Джисон скулит и сворачивается еще сильнее, но запах только распространяется. Липкий и приторный, заполняя каждый угол комнаты, пока не оседает на языке Минхо. Он готов поклясться, что его собственное тело предаёт его. Жар ползёт под кожей, член болезненно набухает, каждый вдох подталкивает его всё ближе к гону. Его грудь тяжело вздымается, когда он наклоняется, касаясь губами влажной кожи на шее Джисона. Он делает глубокий вдох, утопая в клубнике со сливками, в сахарно-сладкой нужде. Джисон вздрагивает от прикосновения, дрожь прошибает его насквозь, и с губ срывается надломленный звук. Минхо ломит от чего-то первобытного, чего-то порочно-нежного, от такого голода, что, кажется, может его убить. Он хочет поглотить Джисона целиком. Джисон слабо извивается на кровати, пот бисером выступает на пылающей коже, бедра сжимаются в тщетной попытке успокоиться. Но это не помогает. Тихие и отчаянные звуки продолжают срываться, словно каждый вдох – это мольба о Минхо. Его тело меняется прямо на глазах, бедра двигаются неосознанно, живот становится мягким, а смазка уже помечает его как омегу в течке. — Хён, — выдыхает Джисон голосом, сорванным до тонкого хрипа. Его рука тянется вперёд, пальцы дрожат, цепляясь за простыни, когда он промахивается мимо запястья Минхо. Его глаза остекленели, ресницы намокли в уголках, губы размыкаются на очередном беспомощном всхлипе, когда новая волна накрывает его. Он сворачивается, затем вытягивается, весь беспокойный и трясущийся от желания. И Минхо чувствует это до мозга костей. Его омега зовёт его. — Хён-а, больно, — хрипит Джисон, обхватывая живот руками, будто может удержать боль внутри. Его бедра беспомощно выгибаются над одеялом, вжимаясь вниз в поисках трения, которого не могут найти. Его запах бьет в нос, приторно-сладкий, тяжелый от смазки, дурманящий, и дыхание Минхо сбивается. Он даже не думает, забираясь на кровать и нависая над Джисоном, упираясь руками по обе стороны его головы. Его пальцы сжимают простыни в кулаки до побелевших костяшек, потому что если он коснется его сейчас, то не уверен, что сможет остановиться. — Джисон-и... — хрипит Минхо, его голос грубый и прерывистый, словно он борется за контроль. — Я знаю, что больно. Знаю, жучок. Но Джисон уже тянется к нему. Его рука дрожит, пока не хватается за его футболку, рывком притягивая его ближе. Его глаза влажно блестят от отчаяния, умоляя еще до того, как рот успевает сформировать слова. — Пожалуйста, хён, — шепчет он ломающимся голосом. Его бедра медленными круговыми движениями трутся о бедро Минхо, оставляя его мокрым от смазки. — Сделай так, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, ммггхх, ты можешь сделать лучше. Я знаю, ты можешь. Эта мольба разрывает Минхо на части. Его челюсти сжимаются до скрежета зубов, каждая мышца напряжена, сопротивляясь первобытному голоду, раздирающему его изнутри. Он хочет вонзить в него зубы, укусить, сплавить их воедино. Он опускается ниже, пока его лоб не касается лба Джисона, их дыхание смешивается, а лихорадочный жар кожи Джисона прожигает его насквозь. — Ты не знаешь, о чем просишь, — шепчет Минхо, проводя губами по его щеке, по челюсти, задевая уголок рта. Но Джисон лишь качает головой, и стон застревает у него в горле. Он крепче вцепляется в футболку Минхо, до ужаса боясь отпустить. — Знаю. Я знаю, хён. Пожалуйста, мне так больно. Ты нужен мне. Мне нужен мой альфа. Эти слова вскрывают грудь Минхо. Его выдержка лопается, зрение сужается до омеги под ним: нуждающегося, дрожащего и умоляющего о единственном, что он может ему дать. Он проходится губами вниз по горлу Джисона, зубы задевают бешеный пульс, и Джисон выгибается с резким вскриком. Его бедра дергаются, запах густым облаком взрывается в воздухе, заставляя Минхо простонать в его кожу, пьянея от этого аромата. Больше нет смысла это отрицать. Тело Джисона уступило, и его омега взывает к нему. А Минхо... что ж, он всего лишь человек. Альфа. Альфа Джисона. И он больше не может сопротивляться. Он впивается в его губы, целуя жестко и влажно, с силой проталкивая язык в рот Джисона. Джисон тут же отчаянно трется о его бедро, выстанывая звуки прямо в поцелуй. Минхо прикусывает его нижнюю губу, заставляя открыться, затем сплетает свой язык с языком Джисона, всасывая его к себе в рот и проглатывая его скулеж целиком. Звучит это грязно, влажно и голодно, и член Минхо пульсирует до боли. Его грудь горит от потребности присвоить, раскрыть Джисона и удержать его там навсегда. На острую, пугающую секунду эта мысль укореняется: если бы он мог залезть внутрь Джисона, он бы это сделал. Если бы мог вырезать себе дом в его груди, прямо в крови и плоти, он бы сделал это без колебаний. Джисон беспомощно щебечет ему прямо в рот. Звук высокий и сладкий, и Минхо почти срывается. Он отрывается от губ, тяжело дыша, его руки уже скользят вниз, стягивая липкую, пропитанную смазкой ткань спортивок Джисона. — Минхо, — скулит Джисон, приподнимая бедра и подставляясь, уже умоляя об этом. Минхо стаскивает спортивки Джисона одним резким движением и стонет, когда перед ним открывается вид. Его омега распластан перед ним, дырочка покрасневшая и припухшая, трепещет, пока смазка обильно стекает по изгибу ягодиц. Воздух густой от запаха сладкой, сливочной клубники, приторной и вызывающей привыкание. — Блять, — хрипит Минхо, опираясь рукой о бедро Джисона, пока его член болезненно пульсирует в штанах. — Посмотри, как ты течёшь для меня, малыш. Джисон скулит, разводя бедра еще шире, его глаза остекленели от отчаяния. — Хён... пожалуйста... Минхо не теряет ни секунды. Он втискивается между ног Джисона, целует внутреннюю сторону колена, прежде чем развести их еще дальше друг от друга. Джисон ахает, содрогаясь, кулаки вцепились в простыни, когда Минхо прижимается ртом к его распухшему краю и лижет. Вкус ударяет по нему: огонь и сахар, солоновато-сладкая смазка, которая обволакивает язык и обжигает горло. Он стонет, будто умирает от голода, проталкивая язык внутрь, вылизывая его бесстыдно и жадно. — Аххх, ах, блять, ммггхх, — стонет Джисон, его бедра дико дёргаются. Руки впиваются в волосы Минхо, притягивая ближе и заставляя его лицо погрузиться глубже. — Не останавливайся, не останавливайся, обоже, так хорошо, т-так хорошо. Минхо рычит прямо в него, его язык раскрывает его, пока смазка течёт по подбородку. Он отстраняется ровно настолько, чтобы провести языком широко по влажному входу, слизывая всё, что даёт Джисон, а затем толкает язык обратно внутрь. Нос тычется в кольцо мышц, губы всасывают, язык проникает всё глубже и глубже. Дыхание Джисона сбивается, каждый высокий и резкий звук вырывается из него бездумно. Смазка капает быстрее, пропитывая его бедра и лицо Минхо. Он дрожит, бедра беспомощно вращаются. Он переполнен чувствами и гонится за каждым движением языка Минхо. — Ммггхх, о боже, обоже, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, слишком, — выдыхает он, но бедра продолжают опускаться, втираясь в рот Минхо, словно тело знает лучше него самого. Минхо потерян, поглощён этим. Его член напряжён до боли, но всё, о чем он может думать, так это вкус смазки его омеги на языке, стекающей по подбородку, заполняющей все чувства, пока не остаётся ничего другого. Он плотно прижимает рот к набухшему входу, сильно всасывая, и Джисон кричит. — Альфа! Ммггхх, так хорошо, так хорошо... — лепечет Джисон, слова ломаются, переходя в бессвязный скулёж. Его рот влажный и открытый, глаза стеклянные. Он стал мягким и глупым от языка Минхо. Минхо снова прижимается лицом, его язык скользит глубоко, пока он прижимает бедра Джисона к матрасу. Дырочка трепещет вокруг него, пульсирует и сжимается, выплёскивая сладкую смазку снова и снова, пока Минхо не стонет в него, словно пьёт нектар. — Джисон-а... блять, мхггг, так хорошо, — бормочет Минхо в него, слова горячие и приглушенные о влажную кожу. — Ты такой сладкий. Такой, блять, сладкий. Его рука скользит ниже, пальцы уже скользкие от беспорядка, стекающего вниз. Он вводит два внутрь, и дырочка Джисона жадно всасывает их, смазка льётся по костяшкам. Минхо лижет вокруг собственных пальцев, погружая их глубже, разводя их внутри, пока язык дразнит распухший край. От растяжения Джисон давится всхлипом, спина выгибается, дырочка отчаянно сжимается вокруг вторжения. Член Минхо дёргается яростно, его узел уже формируется. — Вот так, чаги, — лепечет Минхо смазано, язык влажно проходится по растянутому входу Джисона, даже когда пальцы погружаются глубже. — Раскройся для меня... блять, ты звучишь так красиво, протекая повсюду для своего альфы. Это слишком. Минхо готов поклясться, что чувствует, как его гон скребется в дверь. Всё тело вибрирует от этого, жар гудит в венах, член болезненно пульсирует в штанах, подтекая с каждым толчком в матрас. Он грязно стонет прямо во вход Джисона, всасывая подергивающееся кольцо, пока пальцы сгибаются внутри, поглаживая набухшие, мягкие стенки. Его лицо мокрое, подбородок липкий от смазки, но ему плевать. Он пьет и причмокивает, слизывая каждую каплю, словно умрет без этого. Джисон издает высокий, надломленный стон, бедра трясутся, когда он за волосы притягивает Минхо ближе. — Хён, так хорошо, слишком, слишком, — скулит он, но бедра говорят об обратном. Он не может перестать насаживаться на рот и пальцы Минхо, словно отчаянная шлюха. Рык вырывается из груди Минхо, когда он проталкивает третий палец, проворачивая их глубоко, пока язык извивается между ними. От растяжения дыхание Джисона срывается, вход жадно сжимается вокруг вторжения. Минхо почти звереет, его альфа скребется под кожей, рыча на каждый поворот пальцев. Его бедра беспомощно вжимаются в матрас, член течет сквозь штаны, каждый нерв кричит о желании присвоить. Он непристойно хлюпает, посасывая набухшее кольцо, язык мечется между пальцами, превращая вход Джисона в скользкое, грязное месиво. Смазка хлещет быстрее, заливая рот Минхо, и тело Джисона дрожит, голос ломается на стонах, которые льются один за другим. Минхо отстраняется, чтобы сделать судорожный вдох, его губы скользкие и блестящие, грудь тяжело вздымается, глаза темные и безумные. Его руки не останавливаются, пальцы сгибаются глубоко внутри Джисона, пока смазка, горячая и липкая, стекает по запястью. Слова вываливаются из него смазанно: — Т-так блядски вкусно... кажется, у меня начинается гон, малыш... едва соображаю... Затем он ныряет обратно. Джисон выгибается над кроватью, поджимая пальцы ног, бедра яростно дрожат вокруг лица Минхо. Каждый рванный и отчаянный стон вырывается из него, взбираясь всё выше и выше, пока всё его тело не сводит судорогой. Смазка хлещет на рот и руку Минхо, теплая и липкая, его член слабо выстреливает на живот. Джисон всхлипывает: — Ммггхх, блять, ах, ах, ах, — и Минхо зарывается глубже. Он стонет, проглатывая каждую дрожь и вздох, пальцы двигаются безжалостно, язык работает так, словно он умирает от голода, выпивая его. Он выдаивает Джисона через каждый спазм, каждую судорогу, пока дрожь не замедляется. Слезы бегут по раскрасневшимся щекам, а тихие всхлипы застревают в горле. И тут Минхо замечает. Узла нет. Сначала его разум цепляется за это, ошеломленный отсутствием, словно какая-то малая часть его не может смириться с переменой. Но затем истина проникает в сознание – Джисон больше не альфа. Узел больше не набухает на члене. Вместо этого он исторгает слабые, беспомощные струйки спермы, а из его дырочки вытекает смазка. И вместо того, чтобы сопротивляться или бороться с ним, тело Джисона впускает его охотно и полностью. Джисон теперь омега. И от этой мысли у него идет кругом голова. Только когда Джисон начинает вздрагивать от чрезмерной стимуляции, Минхо наконец отстраняется. Его губы опухли, с подбородка капает, рот влажно блестит от смазки. Он медленно вытаскивает пальцы, наблюдая, как дырочка трепещет и течёт, беспомощно сжимаясь вокруг пустоты. Джисон скулит, закрывая лицо руками. Его голос разбит. — Хён, этого... этого мало. Пожалуйста, пожалуйста... мне нужен твой узел. — Его бедра снова приподнимаются, словно ищут прикосновения Минхо. Минхо замирает. Его грудь тяжело вздымается, пульс грохочет под рёбрами. Он собирается сказать ему отдохнуть, перевести дыхание, но, прежде чем он успевает это сделать, рука Джисона находит его член через штаны, пальцы двигаются неуклюже, но жадно. — Хочу тебя, — бормочет Джисон, шаря рукой по бугорку, словно не может сдержаться. — Хочу твой член. Пожалуйста. Дыхание Минхо перехватывает. Его альфа рычит под кожей, выпуская когти. Низкий и опасный жар прокатывается по телу. Он смотрит вниз на Джисона, перемазанного смазкой, дрожащего, потемневшими от желания глазами, и осознание бьёт его наотмашь. У Джисона сейчас нет периода восстановления. У него течка. Он омега. Минхо с трудом сглатывает, челюсть напрягается, а клыки ноют. — Ты только что кончил, — хрипит он. — Я знаю, — выдыхает Джисон, разводя ноги шире. Его вход всё еще блестит и подёргивается. — Но мне нужно, чтобы ты трахнул меня, хён. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты наполнил меня, нужен твой узел, я не могу... — Его голос срывается на всхлип. — Нужен толстый член моего альфы, пожалуйста. Минхо низко стонет, звук вырывается из него прежде, чем он успевает его сдержать. Его альфа рвётся наружу, рыча от желания присвоить, наполнить, оплодотворить. Он разводит колени Джисона в стороны, взгляд прикован к влажному месиву между его бёдер, и его самообладание трещит по швам. — Хочешь мой узел? Джисон кивает, теперь уже в отчаянии. — Да. Пожалуйста, Минхо, я приму его. У Минхо срывает крышу. Гортанный рык вырывается из него, когда он хватает Джисона за бедра, поднимает его вверх и затаскивает к себе на колени. Его руки действуют грубо, когда он срывает футболку Джисона через голову, швыряя её в сторону, а затем лихорадочно стягивает собственные штаны. Его член вырывается на свободу, толстый и пунцово-красный, основание уже раздувается в почти полноценный узел, который пульсирует с каждым ударом сердца. Смазка стекает по его длине, когда он усаживает Джисона на себя. Распухший вход зависает прямо над его членом, сжимаясь и поблёскивая от влаги. Минхо стискивает зубы и трётся головкой члена по растянутому входу Джисона, размазывая смазку повсюду. Джисон ахает, ногти впиваются в плечи Минхо, всё его тело сотрясается. — Да, да, пожалуйста, хён-а, сейчас, пожалуйста. Минхо не может больше сдерживаться. Он входит внутрь медленно, но дрожа от напряжения, каждая мышца натянута, чтобы сохранить контроль и не всадить его до упора одним махом. Жар и влажное трение тела Джисона почти доводят его до грани на месте. Джисон тугой и горячий, его дырочка пульсирует вокруг него, словно был создан для этого. — Блять, — стонет Минхо дрожащим голосом. — Ты так... боже, ммххх, в тебе так хорошо. Джисон выгибается с открытым ртом, задыхаясь, когда Минхо входит глубже. Его дырочка широко растягивается, а затем сильно сжимается, всасывая каждый сантиметр, пока Минхо с силой вгоняет себя внутрь. Его руки скользят по талии Джисона, сжимая её до синяков. — Боже, блять, ты такой узкий, — тяжело дышит Минхо. Его челюсти сжаты, зубы стиснуты, руки оставляют синяки на талии Джисона, пока он погружается глубже с непристойно влажным звуком. — Почему ты до сих пор такой, блять, узкий? Когда он входит до конца, его бедра со шлепком ударяются о ягодицы Джисона, член погружен до самого основания, и они оба громко вскрикивают. Джисон цепляется за него, трясётся и повторяет как мантру: «Минхо, Минхо, Минхо», словно это единственное слово, оставшееся у него в голове. У Минхо плывет перед глазами. Ощущения зашкаливают: влажный жар, пульсация вокруг него, то, как тело Джисона сжимает его член. Он отстраняется и резко с силой толкается бедрами вперед, и крик Джисона раздаётся по всей комнате. Смазка стекает по его бедрам, заливая член Минхо, яйца, края футболки и простыни под ними. Минхо вбивается жестче, быстрее, каждое движение грубое и отчаянное, стремясь загнать внутрь узел, который уже широко раздувается у основания члена. Минхо не может думать, не может дышать, он чувствует только Джисона вокруг себя, то, как тот сжимает его и принимает всё глубже, снова и снова. — Умоляешь о моем узле, ммггхх, блять, — хрипит он в губы Джисона, пожирая его в грязном поцелуе. — Ты мой, мой омега. Я отдам тебе всё до последней капли. Джисон рыдает над ним, ногти впиваются в спину, он лепечет какой-то бред между криками. — Да, да, хочу, мне нужно это, хён-а, альфа, мой альфа, пожалуйста, повяжи меня, повяжи своим узлом. Минхо снова входит в него, узел цепляется за вход, раздуваясь до огромных размеров. Он рычит, проталкивая его внутрь одним жестоким толчком. Джисон кричит, когда его дырочка растягивается до невозможности широко. Смазка хлещет горячими толчками, когда узел прорывается внутрь и намертво сцепляет их, туго связывая. Их разгоряченные тела прижаты друг к другу, между ними нет ни миллиметра пространства. Член Минхо пульсирует глубоко внутри, подергиваясь от первого горячего выплеска спермы. Его голова падает на плечо Джисона, пока тело беспомощно дергается. Инстинкты гона скребутся под кожей, заставляя его прижиматься как можно теснее, втирая свой узел глубоко в распухшие стенки Джисона. — Боже, ммггхх, малыш, — стонет Минхо, роняя голову на плечо Джисона. Его бедра двигаются в коротких, неглубоких толчках, отчаянно желая оставаться глубоко внутри. — Я дам тебе щенков, наполню тебя, пока не получится... ты позволишь мне это, чаги? Пожалуйста, пожалуйста. — Да, ммгхх, да, хочу всё, — Джисон мычит, крепко цепляясь за него, бедра смыкаются вокруг его талии. Голос хриплый и разбитый. — Наполни меня, хён-и, пожалуйстапожалуйста, хочу твою сперму, хочу твой узел, х-хочу твоих щенков, пожалуйста, альфа, пожалуйста. Эти слова ломают Минхо. Его бедра двигаются жёстко, неглубокие толчки загоняют узел дальше, втираясь в набухший вход Джисона. Он стонет в горло Джисона, изливаясь снова и снова. Горячая сперма затапливает его матку, пока не начинает выливаться обратно вокруг узла, смешиваясь со смазкой в грязном потоке. Джисон кричит от этого, тело сжимается, дырочка судорожно сокращается, выжимая из Минхо каждую каплю, пока его собственный член снова слабо выстреливает между их животами. — Принимай, малыш, мой, ты мой, спасибо, спасибо, — тараторит Минхо, его рот влажно скользит по горлу Джисона, зубы касаются нежной кожи. Его член дёргается внутри, узел раздут и невероятно налит. — Ты течёшь... боже, ты вытекаешь вокруг моего узла... т-так грязно, мой идеальный маленький омега, мой малыш-жучок. Я дам тебе больше, буду трахать тебя, пока не наполню до отказа. Джисон скулит, выгибая спину, ногти скребут по плечам Минхо, пока каждая пульсация спермы прошибает его насквозь. Он стонет громче с каждой последующей судорогой, пока смазка бесконечно хлещет между его бёдер. — Боже, так полон... я так полон, — стонет Джисон, не сводя глаз с очертаний члена Минхо на своём животе. Ладонь Минхо ложится плашмя на живот Джисона, пальцы широко расставлены, очерчивая вздымающийся и опадающий напряженный живот. Он чувствует очертания себя там, то, как тело Джисона напрягается, чтобы вместить его. Большой палец медленно выводит круги над пупком. — Посмотри на себя, — выдыхает он, голос дрожит от благоговения. — Весь полон моей спермой до отказа, заперт на моём узле. Джисон скулит, пульсируя вокруг раздутого основания, всё еще погребённого внутри него. Его дырочка снова выжимает член Минхо, и тот стонет, когда зубы скребут по влажной коже горла Джисона, чувствуя вкус соли и жара. Воздух пропитан густым, тяжёлым запахом секса, и Минхо судорожно выдыхает, притягивая Джисона ближе, пока их груди не соприкасаются вплотную, влажная от пота кожа липнет друг к другу. Дыхание Джисона выровнялось, тело больше не дрожит от той острой, граничащей с безумием нужды течки. Ему кажется, что течка Джисона наконец немного успокоилась, притупилась хотя бы достаточно, чтобы Джисон мог немного отдышаться. Но тут он чувствует малейшее движение, намёк на небольшой сдвиг. Едва уловимое вращение бёдер Джисона, ленивое сокращение мышц, происходящее подсознательно. Тихий звук срывается с горла Джисона, беспомощный и жаждущий, и его тело движется прежде, чем сознание успевает догнать. Его внутренние стенки снова отчаянно сжимаются, и самообладание Минхо разлетается вдребезги. Разум Минхо пустеет. Его альфа скребётся на поверхность, дикий и ненасытный. Зубы ноют, челюсть пульсирует от потребности пометить, заявить права, привязать Джисона к себе всеми возможными способами. — Джисон, — хрипит он. Его рука скользит вверх, сжимая влажные волосы Джисона в кулак и оттягивая их, пока тот не запрокидывает голову. Джисон ахает, зрачки расширены, губы приоткрыты. — Ты мой... целиком, — говорит он, горло сжимается. — Мне нужно укусить тебя... нужно пометить тебя везде... чтобы все знали. Я помечу тебя собой, я... — Его бедра дёргаются сильнее, узел проталкивается глубже. Горло Джисона блестит от пота под его губами, тёплое и влажное, и Минхо больше не может ждать. Его зубы зависают над нежным изгибом шеи Джисона, задевают кожу, пробуя, и Джисон вздыхает, дрожа, с широкими и мокрыми глазами. — Хён... — Я укушу тебя, — шепчет Минхо, голос хриплый и густой от жара, — свяжу тебя со мной. Ты будешь моей парой, никогда не уйдёшь от меня, никогда. Мой омега. Джисон всхлипывает, яростно кивая, ногти впиваются в спину Минхо. — Да, хён, я хочу этого, ах, ах, ах, я хочу, чтобы ты пометил меня. И Минхо делает это. Его зубы глубоко вонзаются в изгиб шеи Джисона, прямо поверх старого укуса, прорывая кожу, рот наполняется вкусом крови и железа. Джисон вскрикивает, выгибаясь в его руках, и всё разом обрушивается на Минхо. Страх Джисона, его нужда, его отчаяние, его всепоглощающая любовь – всё это затопляет вены Минхо. Его тело дрожит, он стонет вокруг укуса, бедра беспомощно дергаются, когда очередной поток спермы изливается глубоко в его омегу, а узел намертво сцепляет их. Сперма, густая и горячая, льется в Джисона, пока он содрогается вокруг Минхо, его живот вздулся и натянулся от всего, что дал ему его альфа. Минхо отстраняется, его губы в крови, и он оставляет влажный поцелуй на щеке Джисона. — Я держу тебя, малыш. Мой омега, — бормочет он, его грудь тяжело вздымается. Джисон всхлипывает у него на груди, бормоча: — Да, да, твой... только твой. Его тело подергивается вокруг узла, опьянённое членом и умоляющее о большем, даже когда его шея кровоточит. И тут Джисон замирает. Его дыхание перехватывает, широкие влажные глаза встречаются с глазами Минхо, губы дрожат. Его руки сжимаются в волосах Минхо и резко тянут его вниз, прижимаясь ртом к его горлу в ответ. — И ты тоже мой, альфа, — выдыхает он, и затем его зубы глубоко вонзаются в шею Минхо. Минхо давится рыком, перед глазами вспыхивает белая пелена, когда боль и экстаз пронзают его насквозь. Связь натягивается струной, работая теперь в обе стороны. Присвоение Джисоном разливается в груди Минхо подобно лесному пожару. Его бедра двигаются яростно, узел проталкивается глубже, когда еще один поток спермы выплескивается наружу, наполняя Джисона, пока она не начинает вытекать между ними. И остаток ночи проходит так же. Он прижимает Джисона к матрасу, вгоняя в него узел снова и снова, пока смазка и сперма не образуют лужу под ними, пропитывая простыни. Джисон беспомощно извивается, скуля, его тело выдаивает всё из Минхо с каждым толчком, а ногти оставляют полосы на его спине. Зубы Минхо метят и заявляют права раз за разом – шея, плечо, ключица – каждый укус неглубокий, но оставляющий синяки. Подпись его альфы, начертанная на коже Джисона. Брачные метки расцветают и на других запаховых железах Джисона. На левом бедре, на запястье, и каждая слабо пульсирует под губами Минхо, подтверждая его права. Джисон отвечает на каждую из них. Его губы и зубы скользят по груди Минхо, его плечам, горлу, оставляя за собой дорожку из синяков и укусов – заявление ответных прав его омеги, ясно и дерзко. Он кусает Минхо за запястье и бедро, там, где находятся запаховые железы, впечатывая связь глубже с каждой меткой, словно говоря: и ты тоже мой. Когда голос Джисона наконец садится до хрипоты, Минхо снова усаживает его к себе на колени. Член широко его растягивает, пока Джисон жестко скачет на нем, и каждый толчок заставляет смазку и сперму стекать по бедрам Джисона грязными, блестящими ручейками. Простыни безнадежно испорчены, промокли насквозь, но Минхо плевать. Он целует его влажно и небрежно, их рты скользят друг по другу, а его руки впиваются в бёдра Джисона достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Джисон всхлипывает в поцелуй, потерянный в тумане течки, снова и снова умоляя об узле Минхо. Когда их пыл немного угасает, ритм сменяется на что-то томное, почти тягучее. Сквозь дымку Джисон издает смешок, уголки его губ изгибаются в ухмылке, когда он дразнит Минхо. Его голос низкий и насмешливый, когда он говорит ему, что Минхо пьян от его смазки, и что Минхо настолько влюблён, что он может им манипулировать. Минхо трахает его медленно, глаза темные, одна рука смыкается на шее Джисона, пока большой палец очерчивает линию челюсти. — Засранец, — бормочет он, обжигая дыханием ухо. — Думаешь, я не смогу вытрахать из тебя это поведение? — А затем он вбивается в него, достаточно сильно, чтобы кровать заскрипела. Ноги Джисона закинуты ему на плечи, бедра Минхо плотно вжаты в его ягодицы. Позже Минхо переворачивает его и ставит на четвереньки, его член входит сзади до основания с влажным, тяжелым шлепком кожи о кожу. Звук наполняет комнату, смазка и сперма брызгают на их ноги, превращая их тела в грязное месиво. Джисон стонет в подушку, умоляя о большем, его голос срывается на тихий щебет и скулёж, которые тонут в ответных стонах Минхо. Его руки сжимают талию Джисона, зубы вонзаются в плечо, когда он жёстко загоняет в него узел, наполняя снова, пока сперма не начинает просачиваться вокруг сцепки. Они не останавливаются. Минхо не сдаётся, даже когда Джисон дрожит и уже полностью вымотан. Он переворачивает своего омегу на бок, собственнически обвивая его сзади, и его узел медленно и невероятно глубоко снова погружается внутрь. Его руки раздвигают мокрые от влаги ягодицы, пальцы дразнят опухшую, пропитанную смазкой дырочку, пока его член пульсирует внутри, наполняя его еще одной порцией спермы. Джисон слабо вздыхает, но его тело инстинктивно выгибается назад, жадно впитывая каждую каплю. Его смазка, тёплая и скользкая, покрывает член Минхо, смешиваясь со спермой. К тому времени, как туман в голове начинает рассеиваться, их кожа покрыта синяками, укусами, и красными полосами от того, где Минхо сжимал слишком сильно. Следы зубов отпечатаны на каждом мягком изгибе тела, который он мог пометить. Простыни испорчены, смазка и сперма пропитали каждую складку, воздух наполнен мускусным, опьяняющим запахом гона и течки, а клубника и сандал сплетаются воедино. Джисон безвольно лежит на нём, кожа сияет от напряжения, горло охрипло от криков, всё ещё слабо сжимая узел Минхо, будто его тело отказывается полностью отпускать. Лишь тогда, когда их связь гудит от удовлетворения, когда тело Джисона наконец обмякает, насыщенное и в безопасности, Минхо решается отстраниться. Он медленно выскальзывает из него и стонет от потока спермы, что следует за ним. Смазка стекает горячей и тяжёлой струёй по бёдрам Джисона. Он задерживает поцелуй на его виске, отводя влажные волосы от потного лица. — Оставайся тут, милый, — бормочет он мягким голосом, пока его руки скользят по покрытому следами телу Джисона. — Я принесу тебе еды и воды. Заставляя себя подняться, Минхо быстро моется, натягивает спортивные штаны и идёт на кухню на слегка дрожащих ногах. Он возвращается со стаканом воды и лёгким перекусом, но сначала подносит стакан к губам Джисона. — Маленькими глотками, — шепчет он, подкладывая руку под плечи Джисона, чтобы помочь ему сесть. Джисон подчиняется, прижимая губы к стакану и глотая. Минхо гладит его влажные волосы, сердце ноет от тихого звука, который издает Джисон, когда пьет. Когда стакан наполовину опустел, Джисон опускает голову на плечо Минхо, тихо вздыхая. Он прижимает слабый поцелуй к коже, как бы в знак благодарности, и Минхо чувствует, как это пронзило их связь, согревая и лаская. — Спасибо, хён, — бормочет Джисон, его голос сорван до хрипа. Его рука опускается, ложась на низ живота, пальцы проходятся по загорелой коже. Его ресницы трепещут, когда он дышит, глаза полуприкрыты, и он шепчет достаточно тихо, чтобы Минхо услышал: — Надеюсь, это сработает. Эти слова бьют Минхо в грудь, и на мгновение он едва может дышать. Его член сильно пульсирует, узел уже ноет, готовый распухнуть снова, и его альфа скребётся изнутри, отчаянно желая прижать Джисона, снова войти в него и заполнить его так, чтобы не осталось никаких сомнений. Минхо стискивает зубы, заставляя своё тело замереть, наслаждаясь искренностью Джисона, и тихой тоской, спрятанной глубоко внутри его омеги. Это почти слишком. Он наклоняется, прижимая дрожащий поцелуй к виску Джисона. — Сработает, — хрипит он, голос звучит неровно. — Тебе не нужно надеяться, малыш. Я позабочусь об этом. Джисон тихо мычит, прижимаясь ближе к его боку. Его дыхание выравнивается, тело наконец становится тяжелым и расслабленным в объятиях Минхо. И на этот раз Минхо отпускает. Напряжение уходит из его тела, оставляя его расслабленным, обнимающим Джисона, будто он единственное, что держит его на земле. Он зарывается лицом в волосы Джисона и вдыхает его запах, клубнично-сливочная сладость наполняет его лёгкие и просачивается в кости.

𓍼

Четыре недели спустя Минхо начинает замечать перемены. Сначала они незначительные: рука Джисона неосознанно ложится на низ живота, когда он ворочается в кровати, лёгкая гримаса отвращения к некоторым продуктам, испарина, покрывающая лоб, даже когда в комнате прохладно. Его соски, покрасневшие и очень чувствительные, дёргаются под пальцами Минхо, вырывая из него вздохи, и спина выгибается от малейшего прикосновения. Джисон не говорит ни слова, никогда не жалуется. Он просто двигается медленнее, цепляется крепче, прижимаясь своей грудью к груди Минхо, словно вес его альфы единственное, что держит его на плаву. Но Минхо замечает. Он всегда замечает, особенно когда дело касается Джисона. Их гон и течка должны были давно закончиться, прошло уже четыре недели, их связь глубоко укоренилась в коже и костях. Но ничего не утихает. Они всё еще трахаются так, словно умирают от голода, отгородившись от всего мира, потерявшись друг в друге, забывая дышать, если только это не общие вздохи и стоны. Единственное время, когда они расстаются – это чтобы поесть, поработать, выжить. Но даже тогда Минхо следит, чтобы метка на загривке Джисона никогда не бледнела. Дома руки Минхо никогда не покидают его. Он притягивает Джисона ближе, зарывает его в свою грудь, зубы скребут по помеченному горлу. Он берет его жёстко, снова и снова, вбиваясь в него с почти карающим голодом. И Джисон отдаётся ему каждый раз. Его тело реагирует на Минхо мгновенно. Джисон скулит, выгибается, цепляется за плечи, пока ногти оставляют полосы на спине. Он оставляет свои синяки в ответ, беспорядочные укусы и красные полумесяцы, словно пытаясь выжечь себя на коже Минхо. Каждый вздох, каждый крик – это мольба, звучащая как поклонение, как капитуляция. Секс постоянный, неистовый, грязный и бесконечный. Смазка Джисона покрывает простыни и бедра Минхо, когда тот скачет на нем, сам воздух густо пропитан их запахами. Его член беспомощно течёт, подёргиваясь у живота, пока тело сжимается вокруг узла Минхо, выдаивая его досуха. Он теперь кончает легко, снова и снова, дрожащий, податливый, бесстыдный в том, как разваливается перед ним. А Минхо, в свою очередь, ненасытен, жаден и собственнически настроен. Он оставляет синяки и укусы везде, куда может дотянуться, клеймя Джисона снова и снова, пока его тело не оказывается усеяно доказательствами того, кому он принадлежит. Но спустя шесть недель что-то меняется. Посреди толчка Джисон прижимает дрожащую руку к животу, трясясь и скуля, и Минхо почти теряет контроль, издавая стон в изгиб его шеи. Вскоре после этого приходит тошнота. Внезапные, резкие волны, которые проходят почти так же быстро, как и накатывают. Его запах вскоре густеет, становясь невероятно сладким, сливочным, приторным в лёгких Минхо до головокружения. А затем чувствительность становится хуже, чем когда-либо. Соски Джисона, покрасневшие и воспалённые, настолько нежные, что Минхо может разобрать его на части всего за пять минут поддразнивания. Он щипает и крутит их пальцами, пока Джисон не изливается на свой живот, рыдая от перевозбуждения. Но Минхо не говорит ни слова. Он проглатывает всё, запирает глубоко в груди, наблюдая и выжидая. Каждый инстинкт кричит ему, что он уже знает правду, но он слишком напуган, чтобы произнести это вслух, боясь ошибиться. Однажды днём Джисон сворачивается у него под боком, утопая в огромном худи. Его щеки пылают, веки тяжёлые, губы всё еще опухшие и в синяках от поцелуев Минхо, оставленных всего несколько минут назад. Его запах густо стелется в воздухе. Клубника со сливками, приторная и сладкая в тепле полуденного солнца. Но теперь в нем есть что-то еще. Новая нота, едва уловимая, но неоспоримая. Запах молока, сильнее, чем прежде, вплетается в естественную сладость Джисона. Он слабый, еще только формируется, но спутать его ни с чем нельзя. И альфа Минхо цепляется за него с уверенностью до мозга костей, посылая через него волну, которая на мгновение заставляет его застыть на месте. — Малыш, — бормочет Минхо, когда Джисон тычется носом ему в загривок, касаясь губами метки там. — М? — рассеянно мычит Джисон. Его зубы лениво покусывают кожу. Рука Минхо сжимается на его талии. Слова с трудом даются ему, и голос звучит хрипло, когда он наконец произносит: — Что думаешь насчет того, чтобы... сделать тест? Джисон замирает, отстраняясь немного, чтобы изучить лицо Минхо, нахмурившись. — Какой тест? Минхо выдерживает его взгляд, хотя сердце бешено колотится о рёбра. — Тест на беременность. Джисон моргает, его глаза округляются. Губы приоткрываются, слегка подрагивая. — Тест на беременность? — Слова звучат странно, почти чужеродно на его языке. Он трясет головой, словно пытаясь прояснить мысли. — С чего ты... почему ты думаешь... — Потому что я знаю, — голос Минхо перебивает его, звуча мягче, чем он планировал, хотя внутри всё сжато в тугой узел. Он выводит медленные круги на боку Джисона, находя опору в этом прикосновении. — Я чувствую запах, малыш. Джисон цепенеет. Его ресницы трепещут, кадык дергается, когда он сглатывает. Он вглядывается в лицо Минхо, ищет хоть малейший намек на то, что Минхо просто дразнит его или выдает желаемое за действительное. Но Минхо лишь с уверенностью смотрит в ответ, его зрачки расширены, грудь мерно вздымается, пока он впитывает образ Джисона. — Молоко, — шепчет Минхо, едва слышно. — Ты весь им пахнешь. Твой запах такой... такой сладкий. Я никогда не чувствовал ничего подобного, если только... — Его челюсти сжимаются, голос срывается на хрип. — Если только кто-то не вынашивает щенка. Джисон инстинктивно прижимает ладони к животу, комкая мягкую ткань худи. Его губы дрожат. — Но... что, если ты ошибаешься? Что, если это что-то другое? Я ведь только прошел переход... я не хочу... — он судорожно выдыхает, глаза наполняются слезами. — Что, если ты ошибаешься? Минхо мягко перехватывает его запястья, опуская их к себе на колени, и подается вперед, пока они не соприкасаются лбами. Его слова рокочут низко, исходящие из самой глубины. — Я не ошибаюсь, — его альфа рычит от одной только мысли о сомнении, скребя когтями внутри груди. — Но если тебе нужны доказательства, мы их получим. Мы сделаем тест, Сон-и. Столько, сколько ты захочешь, милый. Джисон кивает. Едва заметно и неуверенно, но он соглашается. На следующее утро он выскальзывает из дома, пока Минхо еще спит, плотнее кутаясь в худи и низко натянув кепку. Он возвращается через полчаса, прижимая к груди бумажный пакет, его щеки горят от холода и нервов. Минхо ждёт его на диване, когда тот заходит в комнату. Джисон ставит пакет и вытаскивает коробки одну за другой. Брови Минхо ползут всё выше с каждой новой упаковкой. — Шесть? Джисон бросает на него слабый, сердитый взгляд, кривя губы. — Заткнись. Я не доверяю всего одному. Минхо фыркает от смеха, затягивая его к себе на колени. Он мягко целует Джисона в висок, пока его напряженные плечи наконец не расслабляются. Бумажный пакет забыт на столе, а рядом аккуратной стопкой высится небольшая гора коробок. Минхо вдыхает его запах, сладкий и сливочный. Он пропитал стены, въелся в саму кожу. Он повсюду, просачивается внутрь, пока в груди не начинает щемить. — Тебе не нужно шесть штук, Сон-и, — бормочет он в волосы Джисона, делая глубокий вдох. — Но я буду с тобой на каждом из них. И он сдерживает слово. Он не уходит из коридора, когда Джисон проскальзывает в ванную и запирает дверь. Он знает, что Джисону нужен этот момент наедине с собой, поэтому Минхо даёт ему это время. Минхо сидит на полу, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к груди и крепко сцепив руки. Время от времени он запрокидывает голову и закрывает глаза, заставляя себя дышать сквозь густую сладость, просачивающуюся из-под двери. Запах Джисона завивается в воздухе, словно густые сливки. Он тяжёлый, насыщенный молоком сильнее, чем когда-либо. Альфа Минхо мечется под самой кожей, беспокойный, рыча на преграду между ними, умоляя сорвать дверь с петель. Но Минхо ждёт. Он терпеливо ждёт Джисона. Слышится шум воды в унитазе, затем открывается кран. Потом тишина затягивается, долгая и мучительная. Минхо проводит ладонью по челюсти, ногти впиваются в кожу. Каждая секунда кажется вечностью, столетием, давящим на ребра. А затем... Дверь со скрипом открывается. Джисон стоит на пороге, рукава натянуты до самых костяшек, щеки раскрасневшиеся и влажные, а глаза сияют. Его руки трясутся, когда он протягивает их вперёд: на каждой ладони лежат по три маленькие палочки. И каждая несёт один и тот же неоспоримый ответ. Слезы катятся по его щекам, его губы дрожат, когда он выдавливает: — О боже. Минхо, у нас будет ребёнок. Эти слова ударяют в Минхо словно физический толчок, выбивая воздух из груди. Он вскакивает на ноги, даже не осознавая этого, сгребает Джисона в охапку и прижимает к себе до хруста рёбер. Его губы находят каждый сантиметр лица в лихорадочной последовательности: мокрые щеки, веки, челюсть, мягкий уголок рта, кончик носа. Он целует его везде, куда может дотянуться, смеясь и наполовину рыдая прямо в его кожу. Джисон цепляется за него, тесты всё еще зажаты между ними, и заглушает влажный смешок, пока Минхо осыпает его лицо поцелуем за поцелуем. Минхо отстраняется лишь немного, чтобы обхватить ладонями его щеки, прижимаясь лбом к его лбу, лица у обоих мокрые от слез. Его голос звучит рвано, полон одновременно и благоговения, и неверия. — У нас будет ребёнок, — шепчет Минхо. Он счастлив.