Results

Всех с ума так сводит твоя красота,

Что по обе стороны стоят войска.

      В гаражах стоял запах бензина и моторного масла. Холодный воздух кусал кончики пальцев, нос и уши. Фонарный столб мерцал холодным светом каждые четыре секунды. Звук захлопывающегося капота режет по ушам; двигатель заводится с приятном урчанием, и «БМВ» плавно выкатывается из помещения. Железная дверь гаража со скрипом опускается.       Оскар чувствует, как у него немеют руки.       Салон пахнет чем-то фруктово-сладким, лосьоном для кожи и терпким парфюмом Ландо.       Он не успевает повернуться, как чужие губы накрывают его. Зяблые пальцы касаются щёк, настойчиво тянут к себе. Пиастри не сопротивляется.       Он так привык к этим долгим, ленивым поцелуям, что уже и не представляет без них жизни. Оскар зависим, и от этого в рехабах не лечат. Он бы и не хотел лечиться. — Тише, Оск, тише.       Ему так мало. Всегда так мало. Это нездорóво. И ему так всё равно, но руки удерживают его на сидении, не дают перебраться на колени водителя. — Я скучал.       Собственный голос неестественно хриплый. Слова дерут глотку, но он упорно это игнорирует. Глаза Ландо светятся по-доброму, по-особенному, они не светятся так никому больше. — Я тоже.       Норрис шепчет в ответ, смазанно целует скулу. Он смотрит секунду, две, три, отворачивается. Выжимает сцепление, ставит первую передачу, снимает ручник. Простые движения, которые Оскар знает наизусть, но всё равно не отрывает от них взгляда.       У него была простуда, и они не могли ни целоваться, ни обниматься почти две недели. Это ощущалось целой разлукой.       Они выезжают на проспект. В городе лежит тонкий пласт снега, который никак не хотел таять. Март выдался холодным, и апрель никак не хотел это компенсировать. Оскару для тепла хватало рук Ландо и включённой печки.       Из колонок негромко доносится альбом Коржа; Норрис постукивает по рулю в такт, подпевая. За окном проносится оживающий после зимы город.       Оскар хотел бы, что это никогда не заканчивалось.

***

      Шутки о том, что все «ровные пацаны с района» — латентные, как оказалось, никогда шутками и не были.       Оскару до сих пор странно касаться Ландо, держать его за руку, целовать его в присутствии его друзей.       Он помнит, как решил проведать Ландо перед началом учебной четверти, но застал лишь ванную, перепачканную кровью, расскиданные по всей кухне таблетки, бинты и валяющуяся перекись на входе в его спальню. Сам он едва ли дышал, лёжа в кровати, и сердце младшего на секунду остановилось.       Он помнит каждую секунду того вечера. То, как дрожали его руки, когда он обрабатывал ссадины, до которых Норрис не успел добраться (потому что просто не было сил и желания). То, как он боялся обнять его — всё тело Ландо было покрыто синими гематомами. То, как буднично старший произнёс: — Я всё рассказал им.       Ландо прекрасный лжец; он не любит врать. А скрывать то, о чём хочешь кричать на весь мир, так неприятно и сложно. Он и не был уверен, что они смогут остаться незамеченными.       И всё жё. Кроме его компании никто не знает, и Оскару от этого чуть легче.       Ландо не разговаривал с ними, или они с ним. Впрочем, недолго. Уже через неделю они приняли и сам факт их отношений, и существование Пиастри в их компании. Это всё так чертовски странно.       Если бы кто-то сказал ему, что его день рождения он будет отмечать с группой отморозков с района, параллельно встречаясь с одним из них, Оскар бы рассмеялся, а потом ужаснулся бы.       Но вот он, именинник, задувает свечки в форме числа восемнадцать. Вот Ландо, держит торт и смотрит своим невозможным взглядом. Вот Макс, стоящий рядом с хлопушкой; конфетти рассыпано по всей комнате. Вот Карлос, поёт «18 мне уже», совершенно не попадая в ноты. Вот Шарль, который снимает сие мракобесие на свой новенький 8 Plus.       Так что, да, единственное, чего желает Оскар — чтобы они остались в его жизни.

***

Лишь я один знаю,

как тебя любить.

      Воздух вечером становится ещё холоднее, однако ветра нет. В воздухе витает аромат жаренного мяса — Макс, оказывается, наиболее способный в плане готовки среди них. Ландо выводит на бедре Оскара незамысловатые узоры и контролирует музыкальное сопровождение (а как же). Шарль с Карлосом спорят о том, что лучше: Ferrari или Lamborghini. Макс выкрикивает, что Porsche, и теперь стоит невозможный балаган, а мясо рискует быть горелым.       Ландо, на удивление, молчит, но его лицо говорит всё за себя; не проходит и минуты, как он скручивается пополам от смеха, и Оскар вместе с ним. Видимо, говорить, что лучше всё-таки Porsche, не стоило: Шарль и Карлос бросаются в него едой.       Восемнадцать лет, ума нет.       Сходятся все на том, что лучше Приоры ничего нет, — Карлос в это время орёт о том, что ни за что в жизни не променяет эту машину — как Макс ставит на стол, очевидно, подгорелый шашлык.       Оскар не то чтобы против.       Ландо, как хозяин дачи, разливает всем алкоголь и толкает речь. Чокаются. Следом говорит Макс, снова чокаются, и так по кругу. Пиастри думает, что они отмечают юбилей сорок лет, но, опять же, он не возражает.       Он вообще не имеет и слова против, если это что-то связано с Ландо.       Хотя, вообще-то… — Ты, сука, конченный!       Оскар шипит, вместе с ним шипят камни, на которые Норрис щедро плеснул водой со словами «я чуть-чуть». Чуть-чуть в его понимании — это выпить три стопки палёной водки без закуски. Или вылить полстакана воды на камни в бане.       Пиастри не знает, что из этого хуже, но, судя по тому, как остальные молчат, понимает, что это в природе вещей.       Когда Норрис забирается на верхнюю полку, к Максу, термометр почти достигает отметки в 100° С; остальные тихо молятся внизу, около двери. Они же выскакивают секундой позже, как слышат: — Лан, попарь меня.       Оскар сидит парализованный ещё мгновение, пока заботливая рука Шарля не вытягивает его в предбанник. — Не волнуйся, и до тебя очередь дойдёт, — говорит он ему. Карлос, сидящий сбоку от него, продолжает молиться. Он атеист. — Звучит… хуёво. — Ландо плохо на тебя влияет, — цокает он, — слишком много мата. — Сходи нахуй, — смеются.       Между их разговорами из парного помещения доносятся хлопки. Такие, будто что-то взрывалось каждую секунду. Смешно больше не было. — Он точно парит его, а не просто пиздит? — тихо спрашивает он. — Разве это не одно и то же? — Шарль просто отвечает ему и смотрит так удивлённо, будто Оскар спросил, зелёная ли трава.       Что ж, справедливо.       Макс и Ландо выходят, что говорится, краснющие как раки. К обоим прицепились дубовые листья, и от обоих не слышно ничего, кроме бешено бьющихся сердец и отборного мата.       Оскар заставляет себя оторвать глаза от фигуры Ландо.       Не проходит и пяти минут, как они уходят обратно, поменявшись ролями (парить Ландо никто больше не рискнёт). Пиастри думает, что это некоторая форма мазохизма, не иначе.       И тем не менее, Карлос идёт следующим, — Шарль в это время проверяет пульс Макса — не переставая молится. Оскар очень сомневается, что ему это поможет. Сомневается, но тоже молится.       Он тоже атеист. Они все атеисты, к слову. Может поэтому Ландо так беспощаден, и Шарля потом приходится выносить едва ли не на руках. — Ну, именинник, твоя очередь, — Ландо бормочет ему на ухо, похлопывая его по спине. Оскар вздрагивает. — А то больно долго сидишь, весь холодный уже, согреть тебя надо.       Оскар ненавидит, что он может говорить обычные вещи таким игривым тоном. Или любит — он пока не разобрался.       Макс коротко желает ему удачи, пока Шарль пытается сделать глоток чая. Карлос занимается ровно тем же, и у обоих выходит очень плохо. Очень, очень плохо.       Пиастри вздыхает, принимая свою участь, и заходит в раскалённую баню. — Ты тут адовню устроил? — Всё для тебя, милый, всё для тебя.       Норрис чмокает его в уголок губ обсохшими губами и утягивает на верхнюю полку. Они сидят, соприкасаясь бёдрами, и Оскар думает, что ещё не всё потеряно.       Как же он, блять, ошибался.       Когда Ландо командует: «Ложись», — и он ложится лицом вниз, всё, что остаётся от него — тело. Норрис вышибает, кажется, абсолютно всё, что только есть: разум, чувства и, пожалуй, способность двигаться. Оскар хотел бы так немного другим способом. В этом он пока не признаётся.       Ландо чередует нежные поглаживания веником — может лучше чем-то другим? — по всему корпусу вместе с жёсткими хлопками, вколачивая его в такую же жёсткую и неприятную деревянную плоскость. Сердце заходится в глотке, стучит набатом в ушах; перед глазами пляшут чёрные пятна.       Оскару кажется, что он теряет сознание. Или не кажется? — Лан.       Кровь то ли отливает, то ли приливает к лицу с таким порывом, что хочется проблеваться. — Ландо!       Вскрик на самом деле не больше, чем сдавленный, едва различимый стон, но он ощущается таким громким, что оглушает.       Рукой слепо шарит, слабо хватаясь за запястье Норриса. Тот сразу же останавливается. — Оск? Милый, всё хорошо?       Веники падают из рук с тихим шелестом. Ландо помогает ему спуститься, заглядывает в глаза. Его собственные — два округлых стеклянных шарика, встревоженных и любящих. — Боже, прости. Прости, пожалуйста, господи, я забыл, что ты не привык.       Норрис тараторит, но для Оскара всё смешивается в один не очень связный поток слов.

***

— Прости. — Перестань, пожалуйста. Я не злюсь, я не в обиде. Всё хорошо, правда. Иди сюда, ну?       У Оскара болит сердце. Натурально разрывается на ошмётки, кровоточит и ноет.       То, как смотрит Ландо, должно быть уголовно наказуемым.       Он льнёт к нему, зарываясь носом в местечко между шеей и плечом. Дрожит. Касается так осторожно, как только умеет: немного с надрывом, хватаясь за футболку.       Оскар не умер, не потерял сознание и даже досидел в бане со всеми. Его, вообще-то, быстро отпустило, и по правде говоря, ему понравилось. Но взвинченному Норрису ведь уже не объяснишь.       Время давно перевалило за полночь, все остальные уже спали, — это было понятно по храпу с первого этажа — а Ландо всё мучил и мучился сам. Великомученик, блин.       Оскар целует в кудрявую макушку, пробирается руками под подол толстовки — старший вечно мёрзнет — и успокаивающе гладит по спине. Ступает назад медленно, так, чтобы Ландо не споткнулся, не упал и не разбудил весь дом. Ну и не расшибся, конечно. — Оск, — тихо зовёт он. — М-м? — С днём рождения.       Пиастри не успевает ответить «спасибо», не успевает взглянуть на его лицо, обрамлённое кудрями и освещённое тёплым светом ночника. Ландо мажет губами по линии челюсти, толкает на кровать позади младшего: нависает, увлекая в затяжной поцелуй. Мягкий, трепетный, живой.       Ландо пахнет дешёвым мятным гелем для душа, такой же дешёвой водкой и пряными нотами Sauvage, на который копил пару месяцев. Оскар пахнет точно так же, потому что они с ним давно одно единое целое. Как слились в первом поцелуе, так и не смогли разъединиться.       И навряд ли когда-то теперь смогут.       Давит, напирает, требует; Ландо голодный до невозможности: лезет языком в чужой рот, кусает губы, вылизывает дёсна. Секунды отдышки в сантиметрах друг от друга — дышат одним и тем же воздухом. Жарко, мокро, неприлично.       Блестящий омут голубо-зелёных глаз — Оскар давно уж утопленник. Отползают к изголовью; мягкие подушки холодят кожу. Целуются. Ещё и ещё, пока одежда не оказывается на чём угодно, но не на разгорячённых телах. Руки вездесущи — каждый раз как в первый: изучают, гладят, сжимают. Возбуждение течёт по венам, скручивает живот в тугой узел, что уже и больно, и приятно, и невтерпёж.       Ландо покрывает чужую кожу короткими укусами, ведёт дорожку по шее и к ключицам; пальцы играются с набухшими сосками, — Оскар едва ли не вскрикивает — прежде чем они скользнут под резинку белья.       Он утыкается в подушку, глуша все стоны, когда язык Ландо касается внутренней стороны бедра. Боксёры отброшены в угол комнаты: Оскар — обнажённый нерв на грани срыва. — Ландо, тебе необязательно… Конечно, обязательно.       Впрочем, остатки разума, если они по счастливой случайности остались при нём, растворяются под пылким взглядом и неумелым ртом Ландо. Неумелым и очень старательным ртом. — Боже, Лан!..       Он отстраняется с влажным, характерным звуком, и смотрит почти что виновато. У Оскара брызжут слёзы. — Всё хорошо? Я сделал что-то не так? — Да. Нет. В смысле… всё очень хорошо, просто… — Тогда тише, Оск, хорошо?       Оскар разваливается на части.       От тихого голоса Норриса, от его нежного взгляда, от его языка, кружащего вокруг члена. Оскар разваливается от самого факта его существования, и это так, блять, хорошо. До искр перед глазами, до трясущихся пальцев, цепляющихся то за простыни, то за тёмные волосы. До хрипов в горле от сдерживаемых стонов, до выгибающегося струной тела.       Ландо берёт глубже, спешит, насаживаясь резче необходимого, давится, но продолжает. С такой любовью, что сердце начинает грохотать в самой глотке. Втягивает щёки, обхватывает руками бёдра, разводя их шире и не давая сдвинуться, потому что Оскара натурально трясёт.       Ландо дарит ему свой первый раз.       Он вспоминает все отвратительно ненужные вещи, чтобы не кончить меньше, чем за минуту.       Меньше всего Оскар хочет, чтобы Ландо делал это из чувства вины.       Мысль, одна единственная, успевает осесть в помутнённом сознании назойливым звуком.       Ландо чувствует, как напрягается его тело. Ускоряется, утыкаясь носом в паховую кость. В нём до ужаса узко и влажно, что терпеть сил больше нет: оргазм накрывает с головой. Прошибает всё тело, оглушает, заставляет стиснуть зубы на ткани подушки, пропуская лишь едва различимое «Ландо».       Дышат одинаково тяжело, распластавшись по кровати в посторгазменной неге — Ландо не пришлось даже касаться себя. Оскар чувствует всё и ничего. Знает лишь одно: — Я люблю тебя. — Я люблю тебя больше.       Он притягивает его ближе, заключая в кольцо своих рук. Сцеловывает остатки белёсой солоноватой жидкости с уголка губ. Целуются — лениво и медленно.       Оскар хочет спросить. Ландо словно чувствует, отвечает на немой вопрос в его глазах простым: — Давно об этом думал.       Целуются. Засыпают под тяжёлым пуховым одеялом.       На утро Макс покажет им смазанную фотографию, где они спят, прижавшись друг к другу, как котята, с переплетёнными конечностями. Ландо даст ему подзатыльника, потом попросит прислать ему фотографию в ВК.       Оскар усмехнётся, приобняв его за талию, и будет думать о том, что он никогда не был счастливее.

Боже, как давно я этого ждал, Никому не отдам впредь.