Вечность и тоска

Глава I

      Капитан Хесси меньше всего любил моменты перед отправлением. И это даже не из-за того, как сильно он не любил шум грубых голосов грузчиков; не из-за того даже, что он просто ненавидел все действа с какими-либо бумагами, вроде таможенных или денежных пошлин. Он не любил тревогу… Которую вызывала в нем эта непроглядная бездна — морской горизонт. Он смотрел вдаль, стоя на берегу, и днём, светлым, белым днём видел только черноту и бесконечный мрак. Тревога не заставляла его дрожать, останавливаясь перед лестницей, ведущей на борт, в сковывающей его нерешительности. Она сжимала его сердце, заставляя его обливаться кровью или вовсе высыхать. Единственной его мыслью в те моменты были только слова, бросающие его собственную жизнь на произвол судьбы: «будь что будет».       Это чувство было очень романтическим по своей сути, поэтому он ни с кем этим не делился. Чтобы не высмеяли.       Да и зачем капитану делиться чем-то подобным?       Он предъявил все бумаги агенту портовой конторы, получил морскую карту с обозначенным маршрутом, газеты, инструкции. Громкие моряки под руку с грузчиками уже занесли все товары на борт. Осталось ещё немного.       Он отдает команду об отправлении. Матросы уже заняли свои позиции, готовые поднять якорь. Тяжёлым шагом поднялся по трапу, едва ступил на борт, остановился у фальшборта. И снова взгляд его был прикован к горизонту, медленно опускаясь к смоляно-черной воде под его ногами, бьющей по берегу… Штурман оказался рядом и что-то начал ему говорить. — Капитан? — прозвучало где-то далеко.       Капитан Хесси в ответ негромко отдал какое-то распоряжение, снова оставшись один.       «Пора поднимать якорь, ” — думает он. — «снова…»       Дав распоряжение, он быстро отворачивается от берега и уже готов взойти на палубу, но вдруг в его глазах, окруженных темнотой, блеснула какая-то искра. Единственный свет в этом мраке — Капитан тут же возжелал за него ухватиться. Он быстро перегнулся через фальшборт, заглянув мрачным волнам в лицо. От них веяло холодом, и среди этого холода он увидел маленькую, едва ли заметную звёздочку. Кричать матросов уже не было времени, да и смысл — из-за такой глупой мелочи. Капитан Хесси только лишь обернулся перед тем, как быстро скинуть мундир и снять шляпу, чтобы протянуть ее к воде, к этому маленькому свету среди мрака.       И снова голос звучит… — Капитан! Что произошло?!       Молодой старпом подбежал к нему и хотел уж было схватить Капитана, чтобы оттащить от воды и от возможной страшной мысли, но Капитан оттолкнул его тихо и мрачно: — Здесь есть что-то в воде.       Зачерпнув шляпой это «что-то», промочив ее всю и едва не перевалившись за борт, Капитан Хесси быстро прошагал к палубе, прижимая к себе озадачившую старпома странную находку. Спустя время он достал ее, аккуратно и нежно, как доктора вытаскивают сердце из груди.       Это было серебряное кольцо.       Старый, тучный боцман нескромно заглянул Капитану через плечо (должно быть, старпом рассказал уже всему экипажу о случившемся), и бросил задумчиво: — Это не серебро. Стекляшка какая-то. Хлам. В ломбард его хотели сдать, Капитан?       Капитан Хесси ответил коротко, просто, и с абсолютным одобрением: — Иди отсюда. …Кольцо действительно было самым простым и самым замысловатым одновременно. Да, материалы дороговизной точно не отличались, но казалось, что в этой безделушке заточена целая душа, чистая и неуловимая; «серебряный» круг украшал большой, блестящий синий камень, а на внутренней стороне его было высечено одно прекрасно знакомое Капитану слово: «вечность».       Проходя по палубе, уже через день после отправления, он услышал обрывки разговора нескольких явно очень суеверных матросов: — Капитан нашел совсем чистенькое кольцо, прямо у судна. Это, должно быть, знак. — Хороший или плохой? — Если кольцо было обручальным, то…       Дальше он не слышал. Или не хотел слышать.       Капитан Хесси присвоил это загадочное кольцо себе. Он надел его на безымянный палец левой руки. Его не было видно за широким, длинным рукавом его мундира.

Глава II

      Плавание было настолько спокойным, что дни начали казаться полностью друг другу идентичными. Ни шторма, ни штиля — ветер неторопливо подталкивал судно к точке назначения, пока Капитан Хесси отдавал приказы, как по сценарию — монотонно и безжизненно. Он не думал о своей находке на постоянной основе, но можно было точно сказать, что из-за нее его мысли витали где-то в облаках, пока его телом и речью завладел автоматизм, очень удобный для этой рутины.       Однако рутина эта оборвалась неожиданно и резко. Ранним утром, когда поверхность тихой воды была покрыта туманной дымкой, моряки, пребывающие в это время на верхней палубе, услышали вдруг рваный, протяжный треск. Экипаж на нижних палубах почувствовал глухую вибрацию. На верхней сразу заголосили: грот-мачта дала крупную трещину!       Капитан, не смыкавший глаза всю ночь, поднялся наверх и быстро, громко и четко организовал своих людей, чтобы в срочном порядке сменить курс и свернуть судно к портовому городку, видневшемуся на горизонте тусклой точкой. Все остальное, благо, прошло без новых происшествий, и они спокойно довели корабль до пошарпанного, полусгнившего причала… …И этот причал выглядел еще хоть сколько-то живо по сравнению с перекошенными, будто бы в печали опустившими к земле свои крыши, домишками. Капитан Хесси предположил, что корабельное дело — это единственное, что держит этот город — или, лучше сказать, деревню — в живых. Людей там было гораздо больше, чем он ожидал увидеть. В утренней суете люди наводили порядок на улицах, носили продукты, какие-то вещи, мебель, товары; расходились по своим ларькам. Да, городок был исключительно живой для своей атмосферы и размера, однако лица этих людей, их одежда четко показывали то, как им плохо в этом месте. Но у них была светлая надежда — она и двигала их на то, чтобы бесконечно трудиться.       В Капитане, когда он смотрел на лица, черты которых размылись тоской, зарождалась отягчающая грудь и мысли печаль, даже вина. Будто ответственность за страдания людей ложилась именно на его плечи.       Но сейчас на него легла только ответственность за ремонт грот-мачты, которая вытянет из него и силы, и время, и деньги…       Судно встало на якорь на рейде, недалеко от берега. Добрые люди вызвались помочь и с ремонтом (насколько они могли), и с оформлением бумаг: так, благодаря им, экипаж Хесси успел и отправить весточку к судовладельцу, и уплатить небольшой сбор старосте деревни. Осталось решить, что делать с судном, так как для ремонта мачты, сложившейся едва ли не напополам, нужен был самый настоящий мастер-плотник. Он тоже оказался в этой деревне, старый корабел — он объяснил Капитану, где искать материалы, нашёл у себя старенькую, но хорошо подходящую мачту; Капитан организовал людей и деревенских добровольцев, и ремонт пошел полным ходом. Деревня оживилась еще больше, лица людей словно прояснились, жители возымели четкую цель. Солнце постепенно взошло и осветило затуманенные тропинки, поросшие жухлой травой. У Капитана не было более свободного времени, но он успел подумать о том, какая встреча с этим городком — большая удача. Позже он глубоко усомнится в этих словах.       Теперь Капитану приходилось ходить туда-сюда, от леса, где плотники рубили нужные деревья, до корабля, чтобы организовать людей, и оттуда уже до моряков и грузчиков, которые выкупали нужную провизию у жителей, и так день напролет. И снова рутина накрыла его: автоматизм захватил тело, а мысли — неосознанная, глухая тревога, из-за которой он поглядывал на дальний горизонт за рейдом как на медленно надвигающуюся опасность.       Хотя оттуда всего лишь поднималось Солнце… Будто по велению его мыслей, небо заволокла серость. Всегда, всегда так происходит у воды — нет ничего хорошего, думал Хесси, в воде — все она размывает: и чувства, и небо…       Он полагал, что неделя пронесется без лишних подарков судьбы, с одним и тем же маршрутом (как, собственно, было и у него на работе — до этого дня), но ближе к вечеру ему пришлось дойти до дома старика-корабела, который находился в другой стороне от судна. Для этого нужно было пройти через целое полчище различных ларьков с самыми разными товарами. Конечно, Капитан Хесси особо не вглядывался, однако кое-что приковало его внимание и, как оказалось, больше никогда не отпускало.       В узком пространстве между двух деревянных сооружений, где люди продавали овощи и сухофрукты, расположился самый прекрасный ангел, которого Капитан Хесси когда-либо видел в своей жизни. Она была ангелом, потому что своим видом освещала эту мрачную, мертвую деревню; ее белое платье слегка порхало на слабом ветру, вместе с темными, длинными волосами, ниспадающими на ее чудесные плечи; лицо, ее лицо… оно было исполнено блаженного покоя, божественной непорочности. Оно было белым, как у утопленницы. Это самая настоящая русалка… И она пела. Из ее алых уст не звучало никаких слов, лились лишь только протяжные, словно течение хрустального ручья, звуки. Это течение было тревожным, дрожащим, словно от холода; хрустальный ручей превращался в темный, мощный водопад, и затем вновь лился мягко и нежно… Казалось, не существовало даже аккомпанемента в виде дряхлой гитары, и старика, который на ней играл, усевшись у ног ангелицы-русалки, причем его едва ли было видно — он был полностью поглощен тенью, и в этой безжизненной статуе двигались только руки и пальцы, скользя по тонким струнам.       Капитан Хесси не заметил, как встал на месте. Он удивлялся тому, что многие жители проходят мимо, будто это — обычное дело; некоторые даже отшатываются в страхе, отвращении. Старухи крестятся, матери уводят за руку своих любопытных детей… Он подумал, что девушка именно продается, как товар, и сначала ужаснулся, но потом увидел, что в шляпу перед ангелом и статуей бросают монеты или прекрасные цветы…       Он увидел в ней отражение той самой непостижимой, но глубокой и нескончаемой тревоги, от которой поминутно страдал, которая везде, абсолютно везде его преследовала… Теперь она обрела обличие человека, ангела или демона, и она тоже страдает, как и он. Он хотел протянуть к девушке руку, будто желая убедиться в том, что это — не видение, что она правда пришла за ним… Но отпрянул от собственной мысли, успокоившись и пройдя дальше за стариком, который едва ли взглянул на этого самого настоящего Ангела Музыки.       Прекрасное видение осветило рутину Капитана Хесси или, если выражаться точнее, стало навязчивым фантомом. Ему приходилось постоянно трясти головой, чтобы прогнать этот призрак чудесного голоса в белом платье. Он его не раздражал, он его успокаивал, затягивал в какую-то незнакомую ему пучину, неизвестную ему бездну — и это его пугало и завораживало… Чувство тяжести осело в груди с новой силой. Он не знал, за что теперь чувствует вину, но он ее чувствовал, и ему было плохо. Как ему теперь одиноко без нее, без этого голоса, без этого лица… Неужели это — влюбленность?       Капитан Хесси влюблялся только однажды — в море. Но эта нежная любовь переросла в бесконечное, тягучее ожидание опасности. Надвигающиеся тучи по сей день клокочут у него груди, и он все ждет: разразятся ли они громом, создадут ли разрушительный шторм, или рассеятся, словно ничего не было…       Нет, он знал, что она тоже боится моря. Так же, как он. Она тоскует, неспособная выразить эту тоску словами, действиями, отчего только поет… Она не станет опасностью. В этот момент он считал опасным только море и свое новое чувство. Он возвращался из дома старика; она перестала петь. Но голос этот до сих пор звучал в его ушах, в голове, как Церковный колокол. Он взглянул на нее.       Ангел наклонился, его локоны касались нежных рук, которые подбирали шляпу. Она была наполнена тюльпанами; в каких-то местах проглядывали совсем почерневшие от грязи и ржавчины монеты. Ангел помогал встать старику, статуе, руки которой двигались по струнам гитары, вторя ее пению. «Кажется, ” — думал Хесси, — «это ее отец».       Она наконец выпрямилась. Нежная улыбка покоилась на ее лице. Вдруг ее большие глаза обратились прямо к Капитану Хесси — когда она пела, они были закрыты, и Хесси в тот миг показалось, будто земля уходит из-под его ног, тревога рассеивается по всему телу мелкой дрожью. Ее глаза были глубокого серого цвета. Как море под тучами… «Это она, ” — почти в бреду думал он. — «Это она, она пришла за мной!»       Словно покрытый дымкой, его взгляд не заметил то, как переменилась она в лице. Ее глаза расширились, лицо сначала побледнело, потом вовсе помрачнело, а потом осветилось, словно услыша долгожданную клятву… И она, тоже в бреду, протянула к нему руки… Капитана позвали. Туман рассеялся, и видения больше не было.

Глава III

      Капитан Хесси был все время занят. Но часть его души все время тихонько, еле слышно взывала к призраку в белом платье, как когда утопленник цепляется за неумолимые и беспощадные волны в поисках спасения. И однажды она ответила на зов.       Темным вечером он находился на борту корабля и продолжал контролировать ремонт, теперь уже гораздо более вовлеченно, чем ранее; движимый не автоматизмом, а естественным желанием забыться от чувств в работе, разумном контроле и приказах. Сначала он подумал, что вдалеке, на берегу, увидел настоящую галлюцинацию. Мотнул головой, но он стал еще более четким в его глазах. Да, это она, и сейчас она действительно пришла за ним, так как смотрела прямо на него. Это был невесомый взгляд, какой-то тонкой нитью передающий частичку души…       Отдав какое-то приказание и бросив, что отлучится на пару минут, он, спрятав руки за спину, спустился на берег.       Они смотрят друг на друга и подходят медленно, осторожно, будто влекомые какой-то безудержной, возвышенной силой. — Здравствуйте, — говорит она. — Здравствуйте, — отвечает он.       Казалось, на этом можно было закончить их разговор, ведь, смотря друг другу в глаза, они уже понимали и осознавали всю глубину этой тоски, которая разверзлась темной бездной в душе их собеседника. — А вы — капитан? — спросила она отвлеченно, но не разрывая зрительного контакта. — Да, — коротко и быстро ответил он, не успев даже до конца осознать, что конкретно она спросила, — а вы поете… очень хорошо.       Она улыбнулась, опустив глаза. — Спасибо… Меня зовут Лотта. Как мне вас называть? — Можно просто… — тут он почему-то оглянулся, убедившись, что моряки заняты своим делом. Впрочем, он их тоже едва увидел, — Хесси. Или… Капитан. Как вам удобнее.       Хесси и Лотта стояли, потупив взгляды. Они не могли, попросту не могли выразить все то, что лежало на дне их души… Капитан с досадой заметил, что кончики его пальцев немеют вместе с языком. Но Лотта решила сразу, напрямую подобраться к теме, волнующей их обоих: — Вы же капитан… но на воду смотрите, как на темницу. Или оковы, — прозвучал ее отчего-то печальный, но полный жизни голос.       Подняв глаза, он долго заглядывал в тучи ее взгляда, прежде чем развернуться к горизонту. Вдалеке распластались неровно лучи, переливаясь на трепетных волнах. Он хотел заговорить, но сразу забыл все мысли, когда Лотта встала рядом с ним и тоже туда заглянула, в глубину… Их мысли соединились. — Даже когда встает Солнце, — продолжала она, — или заходит, неважно… даже в свете, волны выглядят так, будто готовы затянуть тебя в свою тьму… зовут так, будто готовы дарить покой, но это не тот покой, который нужен людям, жаждущим жизни, — Лотта смотрит на Капитана, и он, как по команде, сразу отводит взгляд от горизонта к ней. Она смотрит с невыразимой болью, он — пугающе-завороженно. — извините, я сама не знаю, как это объяснить. Я хоть и живу около воды с самого рождения, но описывать это поэтично… нет слов. И желания.       В ее взгляде была ноющая, далекая боль, прекрасно видимая, но не готовая вырваться наружу. — Но мы здесь навсегда, — отвечал он на это, не узнавая свой голос, — с ней… Она вдруг улыбнулась со странной, ясной надеждой. — Наконец-то… появился кто-то, кто может меня понять!       Лотта с какой-то детской радостью подпрыгнула, будто готовая взлететь; подол ее платья слегка затрепетал на ветру, принесенном водой; но потом снова притихла. Капитан отчего-то тоже почувствовал давно забытое, ребяческое веселье, но не выразил это ничем, кроме взгляда, заполнившегося слезами. — Вы будете заняты, наверное, — размышляла она, заглядывая ему за плечо, на работу моряков и плотников у судна, с их непрестанным шумом, которые два этих человека, однако, совершенно не замечали. — но, если вдруг у вас выдастся минутка… приходите. Я снова буду петь.       Хесси отстраненно закивал головой, уже сваливаясь в свою бесконечную пучину мрачных мыслей, которые, как он думал, теперь будет освещать это сказочное, понимающее лицо.       Он не смог даже выдавить из себя слово прощания. Уходя, Лотта множество раз взглянула на него через плечо, а он так и остался стоять, совершенно поверженный чувствами. Но она была весела. Ей не было смешно от его неловкости, нет; она просто знала, что слова не выразят все то, что нужно выразить. Он выражал это взглядом — значит, он услышит ее пение, несмотря ни на что… не потому, что оно просто красиво, а потому, что так они соединят свои души, и создадут самое безопасное пристанище для их уязвимого, маленького судна, в бескрайней морской бездне.       И да, Капитан слышал ее. Будь он в лесу, в противоположной стороне от торговой улочки; будь он в своей промозглой каюте… или стой он перед ней. Везде были звуки ее безудержной тревоги, но теперь он слышал маленькие нотки счастья в музыке, ставшей теперь не нарастающим штормом, а маяком в морской тиши и мраке.

Глава IV

      Вместе с их маленькими, безмолвными встречами, появилась значительная для двух людей проблема: сплетни. Моряки экипажа Хесси, пребывавшие частенько в таверне городка, уже начали задумчиво, с интересом поглядывать на своего прежде хладнокровного Капитана. Они думали о связи плотской. Они, конечно, знать не могли… Но большинство жителей города — из тех, что поглядывали на поющую Лотту с отвращением, — знали настоящую суть их связи. И это их ужасало.       Капитан Хесси все чаще «вливался» в звуки городка, не связанные с пением Лотты, но связанные непосредственно с ней самой. Его пугало, каким чувствительным он становился; больше его пугали только постоянные слова людей о том, что Лотта — «ведьма»…Он мог поговорить только с одним человеком насчет этого.       Этим человеком был отец Лотты, старый гитарист с каменным лицом, каменным взглядом и каменным станом. В нем больше не было жизни — двигались, как говорилось прежде, только руки по тонким струнам…       Ранним утром, уже почти к концу ремонта, старый гитарист подходит к Капитану, будто чувствуя его тревогу. Они приходят к нему домой (Лотта в тот момент ушла за покупками). — Я знаю, что вы знаете о слухах, — говорил отец монотонно, на одном ровном, низком аккорде. — Для вас Лотта — маяк, но она утянет в бездну и вас, и себя. Послушайте меня и делайте выводы.       Он рассказал следующее:

«Наша семья была далеко не единственными любителями музыки в этом городе. Неподалеку жил один юноша, добрый и внимательный юноша, игравший на гитаре. Сначала они просто образовали с Лоттой свой дуэт, дабы подзаработать; затем их дуэт перерос в чистую и невинную юношескую любовь. Весь город их любил, как собственных детей.

Это была прекрасная сказка. Они ходили друг к другу через весь город, каждый день сидели у берега, создавали самую прекрасную музыку, которая только звучала на белом Свете. Тогда Солнце светило ярче для всех, а особенно — для них, ведь это они его зажигали своей любовью.

Три года назад они обручились, мы ликовали. Он и милая Лотта обещали, что навсегда успокоят бушующую морскую стихию и раскрасят вечно серое небо красками.

Одним утром они пошли вместе в лес, собрать цветы. В лесу (может, вы видели) течет река. Их нашли темной ночью; Лотту — лежащую на берегу, зарывшуюся во влажные от ее собственных слез камни, бледную, как призрака; Его — в реке.

Кольцо она носит по сей день. И по сей день все думают, что это она его утопила. Никто не знает, что произошло. Даже я».

      Это была вся история. Капитану Хесси было нечего сказать — он потупил взор и долго, долго разглядывал свои руки. Затем он вышел на берег и до вечера смотрел на горизонт.       Он не поверит в глупые россказни о Лотте. Его забрала Стихия. Он в этом уверен.       Остался один день. Следующим днём они отправятся далее по маршруту. Он должен, обязан увидеть ее… Но она, снова по зову, снова, как призрак — настигла его сама. Она выглядела встревоженно, словно мертвая… Хесси не удивился: до этого, во время пения, ее голос страшно дрожал.       В этот раз, он начал первым: — Кажется, я знаю, что вас гложет. Я не должен был посягать на вашу доброту. Простите…       Она побледнела. — Не смейте говорить такие слова! — ее тонкие брови свелись к переносице, но глаза оставались такими же печальными, наполненными слезами, — я пела только для вас. По своей собственной прихоти, и была счастлива, по-настоящему счастлива после того, что произошло…       По щекам ее скатились две холодные слезы, но ни один мускул прекрасного лица не дрогнул. Она сжала себя в объятии.       Капитан Хесси прикусил губу до крови. — Я потеряла рассудок от постоянного нахождения рядом с водой. Этот городок полагается на воду, а я хочу бежать, пока не растерзаю ноги… Вы единственный, кто понял меня, единственный…       Ему было очень тяжело говорить, но, пересилив себя, он процедил сквозь зубы, как сраженный физической болью: — Лотта… Мы найдем пристанище. Это мой последний маршрут. Я брошу море, вы убежите от моря — я вам помогу в этом. Мы останемся там. Больше никогда оно нас не тронет. — Оно настигнет меня!!! — Нет… Я вам обещаю… Я даю слово. Лотта, я вас…       И она бросается к нему в трепетном, безмолвном порыве! Он протягивает руки, чтобы прижать ее к себе. Его рукав спускается, оголяя кисть руки… И Лотта, пораженная смертельным ужасом, оглушительно завопила, резко отпрянув и упав на холодную землю.       Кольцо.       Капитан Хесси хотел к ней приблизиться, чтобы помочь, но она отползла еще дальше, не переставая дрожать, закрывать глаза, и кричать… — ЭТО ТЫ!!! ТЫ ПРИШЕЛ ЗА МНОЙ!!! Кольцо… «Вечность».

Эпилог

      Капитан Хесси отправился в путь со своим экипажем. Моряки веселы; в трюме — множество провизии, алкоголя; в них самих алкоголя хватит на целый город, если не больше. Нельзя не сказать о том, как встреча с этим удивительным, необычным городком их развеселила — нечасто они слышат байки о «ведьмах». Казалось бы, чему тут огорчаться: люди работают, путь проложен, никто не жалуется, погода прекрасная…       Но в Капитане — тишь после разрушительного, страшного шторма. Он отдает приказы пуще прежнего, вновь стал тем хладнокровным морским волком, которого боялись раньше и про которого ранее начали пускать «любовные» сплетни. Но он не ест, не спит. Не видит и не слышит. Его преследует страх перед водой; страх теперь настоящий, первобытный — он заглядывает в нее и видит свою смерть.       И чужую смерть тоже.       Кольцо так и осталось у него на безымянном пальце левой руки. Теперь он хорошо понимал, что значила это клятва — проклятие — «вечность». Но он знал, что однажды вновь услышит то тревожное, ангельское пение.