Twist n' trist

однажды, весенним днём, узнаешь ты всё о нем,

однажды ты будешь с ним вдвоём.

«однажды» браво

Осознание полной бессознательности приходит в организм вместе с шестым бокалом шампанского. Артём даёт отдых мозолям под ярко-синими шузами, сидя на неудобном барном стуле. Хотя точнее сказать — растекаясь по. Это не пьянство, нет, ни в коем случае. Это всего-навсего крайняя степень отчаяния. И ослепительно невыносимый Макс. Вот тут и кроется загадка — отчего так тяжело и чугунно колотится сердце? От выпитого или от всего этого безобразия? Белозубая ухмылка — звон! — тонкие пальцы на микрофоне — звон! — оранжевый галстук в синюю полоску — звон! — шнурки малинового цвета — звон! — чёртова «моя бейба» — звон! — прыжок со сцены прямо в толпу — звон! — буги-вуги с обворожительной Лэсси — звон! И так по бесконечному кругу. Артём устал. Страшно устал. Он весь вечер отплясывал в «Коке», обнимая за талии десятки напомаженных девиц, но ничего из этого не приносило удовольствия. Даже банального удовлетворения. Юбки, подкладки, чулки — это не интересует его ни в каком из проявлений. Особенно когда глаза заливает кислотой пёстрый Макс, непосредственный и вымораживающий. Лёгкий, как облако, прячущее в брюхе радиоактивный дождь. — Эй, Арчи, чего грустим? — подплывает Серёжа под кличкой Сэм. Щедро набриолиненный светлый кок, розово-зелёный пиджак в гусиную лапку и жёлтые брюки выдают в нём стилягу с изысканным вкусом. — Ноги в руки и плясать! Даже стоя около Артёма Сэм не прекращает двигаться. Танцевальные па микроскопическими толчками вырываются наружу из, казалось бы, неповоротливого пухловатого тела. Однако в «Коке» Сэму нет равных, когда дело касается плясок до упаду. — Накрутился уже, — Артём чуть замедленно капает словами прямо в полупустой бокал. Проваливает тест на оптимиста. — Оно и видно, твой мозг — мясорубка для нервов, — усмехается Сэм, подсвечивая шутку размашистым движением руки в такт джазовым рифам. — Давай, не тухни. Постиляй ещё малость, вон, можешь с той чувихой в горохе. Замыленный взгляд бьётся о высокую блондинку в коротеньком платье в горошек. Но её острые черты лица — нос, уголки губ, ресницы — абсолютно не режут, только тупо елозят по бесчувственному комку мышц, который принято называть сердцем. Сэм не упускает возможности снова скаламбурить: — Поторопись, иначе уже Горох будет в чувихе! — и заливисто ржёт. Артёма тошнит. Он отпихивается от Сэма и уходит (уползает) куда-то в сторону, лишь бы не видеть, как тот ловким движением руки накидывает воображаемое лассо на чувиху и кружится с ней под визг саксофона. В уши выжимают тряпку с какофонией. Тромбон отдаёт в почки. Еле осязаемо держась за стену, Артём продвигается к выходу из этого вырвиглазного балагана. Конечно, страшно возвращаться в свою халупу одному среди ночи, но — лучше кастетом в ребро, чем лакированным шузом под дых. Играючи так. Подмигивая. Хрен с ним с галстуком, или с рубашкой, или с жилеткой в ромб — видеть Макса таким запредельно красивым и недоступным хуже в миллиарды раз, чем получить ножницами вдоль одежды. Сквозь каблуки, платья и брюки, путающиеся ноги, целующиеся губы, через игривые коленки и оскаленные зубы Артём пробивается к свободе и — — Арчи, старина, так не пойдёт! становится безвольной статуей в горячих руках. Вот она, советская Америка, доступная Артёму. Демократия от слова «демон»; у которого шальные зрачки и болтливый язык. Ну, и тысяча других достоинств, от которых Артёма ведёт. — Макс, умоляю, отпусти!.. — бурчит он, уже с готовностью падая в твист от резкого рывка. Макс не обращает внимания. Его явно так часто умоляли по разным поводам, что он привык не слушать чужие мольбы. Артёму хочется плакать. И упасть на колени. И молить(ся). А потом блевать прямо под ноги в элегантных фиолетовых брюках — с шампанским всё-таки был перебор. Особенно когда Макс намертво вцепляется в его потные ладони и вертит Артёма юлой под Пресли. Толчёное стекло сыплется в глаза: плотоядные зайцы прожектора и диско-шара прыгают по плечам, паркет дымится от танцев, талия плавится от касаний, — и Артём не может разглядеть лица напротив. Оно и к лучшему. Иначе совсем плохо станет. Это ведь всё игра, шутка, розыгрыш — чтобы выставить Артёма посмешищем, по-варварски широко улыбнуться в сторону миловидной Лэсси и ущеголять целоваться с ней в порыве фокстрота. А Артём будет выброшен за борт. Как нерадивый матрос, которого одолела морская болезнь. Кстати, штормит его знатно. От этих немыслимых пируэтов выпитое шампанское отчаянно просится наружу, и Артём вдруг с силой стискивает плечи Макса. — Стой, — проговаривает, — меня сейчас… Слова стынут в горле. Далеко не от тошноты. Руки Макса крепко, повелительно сжимают талию, а раскрытые глаза падают прямо в подсознание. Вспарывают Артёму грудную клетку. От этого мутит ещё страшнее, и он едва не выворачивается швами наизнанку прямо посреди танцзала. — Пойдём со мной, — поняв, Макс тут же тащит его, как безвольную шавку, к туалету. Одной, сука, рукой. Ему даже усилий не надо прилагать, чтобы полностью овладеть Артёмом — он сдастся, сошьёт белый флаг из костей и зубов, разобьётся в месиво, только бы Макс ещё раз крепко схватил его и позвал за собой. Безнадёжные мысли затягивают петлю на шее. Повалившись на колени перед унитазом, Артём боится задохнуться. Неясно — рвотой или чувствами. В горле пережимает от собственной никчёмности, которая паршиво подмигивает ему прямо на виду у самого неправильного человека. Самый неправильный человек спасает Артёма и тут: нацеливает гудящую голову куда надо и ослабляет узел галстука. Кислород дерёт горло сразу вслед за желчью, стекающей по водосточным трубам (Артём не ел целые сутки). Пиздец. Беспросветный. Макс — блистательный и неподражаемый сердцеед — увидел, как растрёпанный и разбитый Артём блюёт в унитаз. Если его жизнь в действительности какая-нибудь книга, то автору пора прекращать издеваться над Артёмом и ставить точку в истории. Желательно ещё сжечь её в камине, чтобы не давать этому позору увидеть свет. — Ты как? — доносится как сквозь вату. Странно. Почему Макс ещё не бросил его корчиться на кафельном полу? Или хотя бы не оборжал с ног до головы? — Погано, — честно отвечает Артём, отползая к стене. Размозженный, как труп, пожёванный стервятниками. Он замуровывает зрачки в колени и загораживает лицо дрожащими ладонями. Спрятаться, скрыться, сбежать — лишь бы Макс не запомнил его таким. Во рту вяжет от тошноты и собственной немощности. Мерзость. В ответ слышится приглушённая усмешка и шуршание. Похоже, Макс уходит. Вот и славно. Сейчас можно будет вздохнуть полной грудью и разрыдаться, как последняя тварь, сейчас… — Сдурел?! — вскрикивает Артём. Волосы, ладони и лицо оказываются под водяным обстрелом. Сбоку воет раковина, а Макс, раскатисто смеясь, обливает его ледяной водой. Брезентовая кожа, бесчувственная и чужая до омерзения, вновь прирастает к телу, ощущая каждую каплю. Артём пытается увернуться, но только сильнее вляпывается в лужи вокруг себя, так что влажные пятна вгрызаются в одежду. Смех заливается за шиворот вместе с холодом и мурашками. Вдоволь намочив Артёма, Макс с громким хлюпаньем садится рядом. Похоже, теперь он тоже мокрый. — Христос воскресе! — его плечо гулко дрожит и отдаёт разрядами тока в сустав. Вода подгоняет электричество, но Артём вряд ли взъерошен от него. — Сейчас будешь живчиком, без паники. Повиновенно кивнув, Артём утирает лицо и понемногу возвращается к реальности. Жёлтый свет подслеповатой лампы щемится в зрачки и рисует мягкие тени от непослушных волос Макса. Тот поначалу пытался убрать их в классический кок, но вскоре сдался, и кудрявая вакханалия теперь потрясающе дополняет его образ. Сегодня он в лёгком фиолетовом костюме (невыносимо узкие брюки очерчивают каждый изгиб, и Артёму хочется скулить), полупрозрачной жёлтой рубашке и стильном ярко-оранжевом галстуке. В Максе идеально всё, он весь — божество, чей храм невозможно подорвать никаким количеством тротила. Каждое стёклышко диско-шара, отражающее его — икона. Каждый поворот и взмах рукой — таинство. Каждая песня под ритм бас-гитары — молитва. И конечно же, этот бог выбирает себе богиню под стать. Высокая стройная Лэсси, наряды которой вызывают цунами зависти у всех чувих — достойная партия для беспечного короля вечеринок. Артём безутешен. — Я люблю буги-вуги… — мычит себе под нос Макс, — я танцую буги-вуги… — копошась в карманах расстёгнутого пиджака, — каждый день!.. Выуживает сигареты. Настоящие — не самокрутки, не палёную шваль, а целые «Честерфилд». Артём вытягивает затёкшие ноги (вмазывается в новые лужи подколеньем) и слишком шумно вздыхает. Это вызывает бурную реакцию Макса, который всё трактует по-своему: — Ты чё, не куришь? Гордый слишком? — брови улетают в стратосферу. — Арчи, я изгоняю тебя из нашего клуба!.. — Шат ап, ещё как курю, — Артём буквально выдавливает из себя равнодушное и игривое «заткнись», когда по-прежнему хочется прижаться щекой к щеке и задохнуться сладким парфюмом. Макс одобрительно мычит, зажёвывая одну сигарету. Тонкий белый скелет вспыхивает от спички и медленно превращается в пепел. Курит Макс размеренно, со вкусом. Сероватый дым напоминает промышленные столбы из труб заводов, но природа их иная — буржуйская и эксплуататорская, по марксизм-ленинизму. Артём всё ещё поражается, как наручники милиции не шамкнули замком на их запястьях за вечеринки, яркие одежды и непартийные причёски. Хотя прямо сейчас он выглядит так жалко в мятой рубашке, облитой водой, и со спутанными, размякшими волосами вместо щёгольского кока, что на предателя родины никак не тянет. В общем и целом Артём себя ощущает героем бредового сна. Морозильный кафель грызёт почки, вкус тошноты горчит на языке, а плечом к нему прижат объект дневных восхищений и ночных сновидений. С «Честерфилдом»! Раз в четвёртый реинкарнировавшись дымом изо рта Макса, сигарета немного вспыхивает и вдруг оказывается прямо у Артёма перед носом. Без слов. Без вопроса. Макс безальтернативно подносит её к чужому рту и — умереть не встать — мажет пальцами по губам. Артём не знает, от чего задыхается больше. Лёгкий элитный дым щекочет гланды (привычные самокрутки, конечно, далеко не тот уровень), а губы разъедают кислотные ожоги от мимолётного касания. Какой же он жалкий. — Тебя плющит, Арч, — подмечает Макс с бескорыстной усмешкой. Ранит вслепую. — Тебя, видимо, тоже, раз гниёшь тут со мной, — Артём парирует и морщится от своего тупого прозвища. Ну какой он, к чёрту, Арчи? Разве широкая, сказанная на белозубо-пластмассовой голливудской улыбке фонема может назвать советского человека? Он трещит по швам; помнит мать, лежащую в крови после того, как её изнасиловали двое немцев; подрабатывает на почте, чтобы хватило денег на эти головокружительные приключения и хлеб (на одном шампанском не выживешь); живёт в коммуналке на десять семей и слышит каждый скрип половицы; считается отребьем в глазах бывших товарищей по комсомолу, потому что его предали социалистической анафеме, забрав билет и значок за стиляжьи пляски. И вот эта горсть отвратительной жалости вперемешку с хрупкими костями и животной стойкостью называется Арчи? Ну уж нет. А Серёже с чисто деревенской мягкой внешностью и таким же соломенным добрым сердцем разве подходит имя Сэм? Да даже Лэсси — при всей утончённости её роковой натуры «Олеся» звучит правдивей для бойкого характера и решительного шага. В погоне за освобождением от советского гнёта она загнали себя под новые бирки. На этот раз — чужие, лживые, безликие. — Давай по-цыгански? И только Макс — кучерявая катастрофа, творящая хаос исключительно по-своему — по-прежнему остаётся Максимом и свободным человеком. Он опять маскируется вопросом, на деле безапелляционно решая за двоих и уже затягиваясь поглубже. Левая ладонь, свободная от сигареты, самоуверенно ложится Артёму на щёку и, не встречая сопротивления (оно и ясно), тянет на себя. Мозг — кисель из сухофруктов. Артём отказывается о чём-либо думать, когда губы, как галактики в далёком и нетронутом человеком космосе, сталкиваются. Дым вползает в глотку. Хочется кашлять. Но Артём и под зорким глазом винтовки не отстранится, пока Макс сам не решит, что хватит. Артёму не хватит. Он безумен, несчастен и жалок. После этого ему только в петлю, потому что Макс посмеётся и забудет, а он навсегда запомнит ожог его губ. Эта магия заканчивается слишком быстро. Кашель, зараза, берёт своё, как только Макс вновь материализуется в коматозном свете, вязкостью напоминающем студень. Артём чуть не выхаркивает лёгкие, чувствуя резь в животе и слёзы на ресницах. Слёзы, отнюдь, не от кашля. Наверное. Артём просто смазывает их и прикрывается дешёвым ворчанием. — Ты всё-таки сошёл с ума, — надорванно сипит. — Какая досада, — абсолютно ровным тоном причитает Макс. Копошится в склерах прямейшим взглядом. — Пардон за мой французский, но мы тут все уже факд ап. Ой, это ж английский… Разочарованно посмеиваясь сам с себя, Макс филигранным щелчком отправляет бычок «Честерфилда» в унитаз. Так американская мечта совершает сплав по тем же водосточным трубам, что и советская блевота. Иронично. Артём усмехается; криво, инсультозно, невпопад. Тело окончательно обмякает без сил, но вдруг правое плечо проминается под незнакомым весом. А шею щекочут жёсткие непослушные волосы. Дыхание умирает. Кажется, насовсем. Артём вот-вот скончается в грязном туалете под нуарный плач саксофона за стенкой, а всё из-за контрастов Макса. — Мне тебя жаль, — роняет тот совсем тихо, — и себя мне жаль. И всех вообще. Хотя жалость для блядей. Ну, а что поделать: кудри вьются, кудри вьются… Мотив задорной частушки звучит необъяснимо траурно. — Кудри вьются у блядей. Почему они не вьются у порядочных людей? — допевает Макс, как панихиду. Его большая горячая ладонь хватает Артёма за запястье. — Какая же я блядота, Арчи. Хотя бы потому, что не знаю, как тебя зовут. По-настоящему. Артёму хочется возразить — он никому не позволит обзывать Макса, даже если это будет он сам — Артём уже разлепляет зубы и косит взглядом направо, но. Его встречает целое Мёртвое море, расступившееся у измотанных ног. Глубоко несчастные и в то же время стеклянные глаза Макса неприкрыто смотрят на него и говорят: я тебя не знаю. И ты меня не знаешь. Так как ты можешь меня?.. — Артур, Андрей, Антон… Или, наверно, Арсений? Аркадий? — Я Артём. И тишина. Стотонное молчание. Гирей к шее — и с моста. Сердце так опасно конвульсирует, что смерть кажется вполне приемлемым окончанием вечера. Это как увидеть Париж и умереть — (сомнительно) поцеловать Макса и подохнуть прямо у него на плече. Сказка. Хотя Артём не знает, его ли сердце так судорожно щерится прямо сейчас. Каждое движение, каждый вдох отдаёт осколочным в организм. Макс как бы срастается с ним, становится отщеплённым сиамским близнецом. Все реакции его тела Артём предугадывает с полщелчка — но не мысли. Чужая голова остаётся неприступной. Чужая голова снова прижимается к болезненно горячей и уязвимой коже. Запястье всё ещё в плену крепко сжатых пальцев. Артём — неправильная загнанная лань, которая радуется капкану на своей ноге. — Меня тоже плющит, — соглашается с самим собой Макс, делая чудовищные паузы между словами. — Скоро совсем в лепёшку. Откуда-нибудь с крыши. Только сейчас Артём догадывается, что Макс тоже пьян. Беспросветно. Но не от тонконогих бокалов шампанского (точнее: не только), а от горя. Макс до невменяемости опьянён тоской, которую прикрывает щёгольскими нарядами, задорными песнями и зажигательными танцами. — Не надо с крыши, — Артём шёпотом протестует. — Мне будет очень жаль. А я даже не кудрявый. Слова вязнут в задворках сознания, там же, где пылятся детские мечты и взрослые секреты. На этой свалке похоронены «прости» и «я люблю тебя», которые люди за миллионы лет не научились говорить вовремя. И Артём не особенный. Он наступает на те же самые общечеловеческие грабли, касаясь губами растерзанного мигренью виска. Макс принимает это спокойно. Они же оба пьяны. Горем. — Только ради тебя, — без тени улыбки отшучивается он и (наверное, бог всё же существует, даже если с партийным билетом КПСС) переплетает пальцы с артёмиными. Планета не сходит с орбиты и взрыв не поглощает вселенную, но что-то в мире идёт под откос. Непонятно, в хорошую или плохую сторону, но катится кувырком к чёртовой матери. Или это только сердце делает неудачный акробатический трюк? Артёму, впрочем, плевать. Артём чувствует пальцы — подрагивающие, горячечные, пепельные — и кроткий ритм пульса под самыми ногтями; и это всё что имеет значение. Скоро кто-нибудь обязательно так некстати постучится в дверь с гневной тирадой, Макс упорхнёт журавлём в небо, завоёванное одноглазой чернотой, Артём вновь ощутит себя куском дерьма с помятой рубашкой, музыка ударит по почкам и ледяной ветер пограничного времени в три утроночи хлестнёт по щекам. Но сейчас они держат друг друга за руки.