Твои руки.

Миха лежит, уставившись в потолок, который медленно перестаёт быть потолком. Он скручивается, плывёт, распадается на распушённые клубки ниток — как если бы кто-то тянул их изнутри, не торопясь, с наслаждением. Линии сгибаются, провисают, будто бумага, намокшая под дождём. Всё вокруг теряет углы, форму, смысл. Воздух густой. Сладкий. Вдохнуть получается едва-едва — коротко, осторожно, словно если вдохнуть глубже, лёгкие просто забудут, как работать. Его кто-то трогает. Сначала совсем легко. Кончиками пальцев. Неуверенно — будто проверяя, настоящий ли он, здесь ли вообще. Миха вздрагивает, но глаза не открывает. В этом есть что-то правильное. Не хорошее — именно правильное, как будто так и должно быть. Как будто это давно решено за него. Андрей. Мысль возникает сама, без усилия, без сомнений. Конечно, это он. Кто ещё? Андрей всегда умел подходить тихо, почти незаметно, будто ходил не по полу, а где-то между мирами. Тепло ложится на плечо. Потом — на грудь, на бёдра, на тазобедренные косточки, ниже, туда, где сердце проходит к пяткам, где тело вдруг вспоминает, что у него есть вес, пульс, напряжение. Миха сглатывает. — Ты же помнишь… — думает он, не понимая, говорит ли это вслух. — Мы вместе до конца, Дюш… помнишь? Слова рассыпаются. Разлетаются, как вырезки из старых журналов, и снова собираются — но криво, неправильно, в странные, незнакомые словечки. Язык будто не принадлежит ему. Мысли тоже. Мир становится мягким. Волнистым. Тело больше не совсем его — тягучее тепло рук уносит куда-то выше, в стратосферы, дальше, в эйфорию, в это странное, почти счастливое непонимание происходящего. Руки. Чужие? Свои? Андрея? Миха улыбается, сам не зная почему. Просто потому что может. Потому что сейчас это кажется единственным возможным выражением лица. В голове — обрывки воспоминаний. Голос Андрея. Его красивые глаза. Кстати, какого они цвета? Да ладно, все равно, не важно какого, важно что они Андреевы. Сигаретный дым. Взгляды, которые на репетициях всегда задерживались чуть дольше, чем нужно. Он цепляется за эти образы, как за последнюю нитку сознания, потому что без Андрея всё начинает расползаться окончательно, на лоскуты, на шум, на пустоту. Если это сон — пусть не кончается. Если это не сон — пусть всё равно будет. Приход накрывает волной. Тёплой. Тяжёлой. Безвозвратной. Миха позволяет себе утонуть, убеждая себя, что эти прикосновения настоящие. Что Андрей рядом. Что всё это имеет смысл — даже если завтра он ничего не вспомнит. — Андрюш… — срывается с губ почти беззвучно. Телефон, забытый где-то на столе, вибрирует. Экран загорается и тут же гаснет, снова и снова, упрямо, тревожно. Андрей. Он звонит. Раз. Второй. Где-то на другом конце города Андрей ходит из угла в угол, сжимая телефон в руке, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимое беспокойство. Он слушает длинные гудки, морщится, сбрасывает и тут же набирает снова. Связь обрывается. Автоответчик. А у Михи телефон соскальзывает с края стола и падает на пол — экраном вниз. Звук тонет в шуме крови в ушах, где все пульсирует, в мягком, вязком мире, где руки всё ещё рядом, а имя «Андрей» звучит как мантра. Он не перезванивает. Он больше не перезвонит.