Ядовитые

Первое, что ощущает он — резкая, будто вспоровшая тело и мозг, головная боль. Секундой позже осознает, что болит и ноет всё тело так, будто его по пути сюда швыряли об камни, а не только голова. Ещё и мелко дрожит от резко пронзающего его осеннего, почти зимнего холода. Первое, что вспоминает — какие-то обрывки клуба. Тëмный, да и заходил он туда посреди осенней ночи, всё, как любил. И это время суток, и запах этот свежий, дождливый, и… Кроме людей, потных и в хлам пьяных, а то и валяющихся то в грязном, облëванном туалете, то на облезлом, синем диване под дозой не особо чего-то законного. Единственное, что спасало в этом месте — существование алкоголя, в большом его количестве. Еле уловил ухом скрип тихо открывшейся двери. И также тихо вошли, аккуратно ступая: то ли по ковру, то ли босиком. Промелькнула мысль о том, что быть без обуви в такое время года — какой-то мазохизм, издевательство над собой, а возможно, любовь к чихающей или кашляющей простуде. В нос ударила вишня, перебивающая ароматы трав и хвойного дерева, гуляющие по комнате. Чëрта с два он её забудет: таким дешёвым, приторно вонючим парфюмом пах только Чан. Причём всегда он духами на каждую их встречу обливался так, будто они друг друга в последний раз видят. Хотелось бы, чтобы не виделись никогда. Даже глаза открывать не пришлось. — Одержимость — это плохо, Чан, — губы трогает едва заметная ухмылка. Дверь даже не закрылась за вошедшим человеком, из-за чего холод извне вдвойне ударил по и так дрожащему телу. В ответ последовало ничего. Лишь чужое, мерное, спокойное дыхание, а слышал Сынмин, к своему сожалению, превосходно. Слух у него был таким, что ему позавидовала бы добрая половина планеты. Но он жалеет, что в своё время не подался во что-нибудь известное, заработал бы себе хоть какую-нибудь адекватную репутацию и деньги, а не бесконечно бы кочевал по максимально дешёвым съёмным комнатам и квартирам, ночами зарабатывая себе на жизнь орами в микрофон вместе с обклеенной по глупой молодости гитарой в клубах и барах. И растрачивая деньги там же — алкоголь был надëжнее, чем здравый разум. Но на утро отрезвевшему мозгу было плевать. Важнее было лишь похмелиться снова и проблеваться в грязном туалете своей жилой площади. Точнее, очередной, которую он гробит в горах немытой посуды, пыли и грязи. Убираться попросту не было сил. Даже глаза открывать не надо, он и так понимает, кто сейчас возвышается у изголовья. Его мозги потерялись где-то в адекватном Киме — сейчас лишь какая-то слишком тупая версия себя. Но даже так он способен хотя бы немного, но думать. Алкоголизм рушил жизни. Его тоже. Но хоть так можно было дышать в полную грудь, пусть и недолго. Наверное, если он себе не врал. — Чего молчишь то? — Сынмин удивляется своему холодному тону. — От тебя всегда так воняет, Чан, можешь даже не прятаться. — Чуткий же у тебя нос, зверьë, — такой же холод в голосе и в ответ. Только показушный. Знает. Слишком много знает. — И тебе было выгодно меня спереть? — И ты даже не спросишь, куда? — выгибает бровь. — Я так и так знаю, что я в лесу, — приходится открыть глаза, а потом подавиться собственными словами и, сгибаясь пополам, откашляться в учтиво поданный металлический, жëлтый тазик с чёрными пятнами — местами отделилась краска. Кровью. И на миллисекунду ему кажется, что ещё и своими разбитыми сгустками из ещё оставшихся ошмётков сердца. Смотрит в пол, а там всё те же окрашенные в коричневый голые, ошкуренные доски. Понимает, что Бан стоит здесь без обуви, позволяет своему жадному и оголодавшему взгляду заскользить чуть выше, прямо к бëдрам, и залипает на его мощные, мускулистые, лишь в шортах до колен, ноги. Всё-таки тот ещё мазохист, также любящий серый, противный холод, как и он. Стены те же, всё ещё в тех же обоях. Бежевые. — Тебе же нравилось. Что изменилось? — Жизнь, — Сынмин перестаёт кашлять, приступ наконец-то успокаивается, и он, прикрываясь тонким покрывалом, садится на металлическую койку, опираясь спиной на такую же ледяную деревянную стену. В груди оседает какое-то неприятное чувство. Кровать даже своим еле слышным скрипом напоминала больничную. А больницы Ким до пылающей ярости в глазах, пара из ушей от гнева и тошноты ненавидел. Игнорирует взглядом лицо Чана, смотрит куда-то в сторону распахнутой двери и видит всё те же основания крупных сосен перед лесным домиком. Никак не изменились, только выросли, стали куда мощнее и красивее. С противным комом в горле осознаёт: он скучал. По лесу, по болоту, откуда несло вязкой и губительной тиной, тихими переговорами нечисти ночью, склизкими кикиморами и сыростью. И по холоду от стен домика тоже, по печи, где за заслонкой, в раскалённом, с ярко-красными от жара углями, горниле готовилась в чëрном чугунном горшке Чанова еда. По всему, что слишком резко ушло из его жизни. Сам он печи остерегался, привыкал к ней долго, освоив лишь то, что на ней можно было тепло, но жëстко спать в зимние лютые морозы. Он всë ещё помнит, что где-то в уголке комнаты, рядом с лакированным шкафом, на полочке стояли статуэтки идолов. Славянские божества. Городские в них не верили — у них стояли православные храмы, в домах иконы и Библии с приличным слоем пыли на полочке. Ибо не суждено было увидеть им ту, бесовскую тьму, болотную гниль, речной запах и русалок после Троицына дня с их «полынь или петрушка?». Верою жив будешь, верою и спасешься. А в лесу веры нет, есть лишь жуткая реальность. Уклонишься к пути языческому — увидишь то, что не дано взгляду обычных людей. — Ты душу вечно отравляешь, знаешь это? — Бан вырывает из пучины мыслей, складывая руки на груди. Сдерживается. Где-то недалеко громко каркает ворона, и Сынмин на секунду прикрывает глаза, вдыхая лесной, привычный дух. — Знаю, — кутается в простыню теплее, ëрзает по скрипящей от каждого движения кровати и смотрит на то, как по маленькой луже у двери расходятся круги от дождевых капель. — Зачем? Мне и в городе хорошо жилось. В месте, где нечисть даёт себе волю, свои законы. — Псам не положено, — отрезает, — псы живут в лесу, где волки носом по земле водят. — Ты, кажется, забыл кое-что сделать: меня спросить. Я, по-твоему, хотел? Повторяю: мне и в городе хорошо жилось, — чеканит остро. Режет. И нарочно злит: знает, что напротив стоящий в ответ не психанëт. — Тебе же все эти годы было всё равно, мой хороший, — последние два слова Ким произносит, еле выдавливая из себя особый сарказм. — Знаешь, куда пихают зверей? — строго смотрит сверху вниз. — Здание у леса есть такое, со серыми стенами, такими же, как и ты. Официально называется: «психиатрическая больница номер четыре». А в узких кругах: «дурка». Надо тебе туда? — Что ты вообще со мной сделал? — съезжает с темы также, как и это делает сейчас напротив него стоящий Чан. Потому что знает, что это за место такое. Они оттуда и не выходили: ни лис рыжий, друг его верный, ни такая же встреченная в баре ненадолго задержавшаяся псина, такая же, с щенячьими, верными и по-детски доверчивыми повадками, как и он когда-то, до своего полного обособления в обществе. Оставались там навсегда, даже навестить запрет оставлен был. А рядом проходить — это сдавленно глотать неприятный воздух, хоть и приятно пахнущий свежим лесом. «— Аура у них всех неприятная», — говорил как-то одной ночью о той «дурке» расслабленный лис, назвавшийся Чонином, попивая очередной, якобы фирменный, дешёвый коктейль из очередного непонятного бара на окраине города, из окон которого виднелся поодаль раскинувшийся, всё также манящий лес. Он то и подсадил Сынмина на алкоголизм. А потом бесследно пропал: через каких-то других его то ли знакомых, то ли друзей узнал, что он теперь в той самой, печально известной в узких кругах, психиатрической больнице. Случайно проговорился по пьяни о своей звериности, и теперь там, в палате под номером 47, «мотает срок» до конца своих дней с диагнозом «ликантропия», хоть и неверным. Но никого это там не волновало. Навестить его Ким не смог. Он и так обходил все существующие больницы за километры, а в эту и подавно и не зашёл, потому что не сдержал бы рвущиеся наружу рвотные позывы и, что было самым страшным, панику. Не ту его верную спутницу, что именовалась тревожностью, а ту, где невозможно было дышать, адски тряслись руки и тело, унося ноги куда подальше, всё ходило ходуном, не подчиняясь приказам своего хозяина. — Так ты упоролся в хлам. Не так уж и сложно было, — пожимает плечами. И умалчивает о том, что сам, поборов чувство брезгливости и подступающей к горлу тошноты при виде грязного туалета, придерживал его, блюющего, за шею. Ушёл, оставил его там, а на утро нашёл на пороге своего дома. Знатно удивился: в лес, особенно в настолько глубокий, пришёл бы только Сынмин и такие же, как они, звери. Другие боялись забредать дальше и убегали со страхом сразу же, как на своём пути встречали затхлые, полуразрушенные и почти сгнившие домовины. — Справедливо. Тебе, Чан, в очередной раз нужен я? Ой, прости, оговорился: моё тело. Я ведь прав? — так и льёт ледяным ядом, как только может, пытаясь задеть за больное. — Прав, — кивает. — Был до этого. Ким резко поднимает на него голову и, зажмурившись, шипит от боли, ударяясь ей со всей силы об стену. — Ч-чего ты сказал? — он смотрит, выгнув бровь, ему прямо в глаза, что были отражением самого льда. В углу у печки, где-то едва послышалось копошение, и у Сынмина непроизвольно на этот звук уголки губ едва поползли вверх — он скучал по этому домовому с именем Васька. Тихому, но самому верному. Тяжелее всего было где-то в подкорках мозга признать, что он действительно по всему этому сильно тосковал. По противно холодным объятиям Чана, хоть и уже сейчас — удушающе тëплым, по разговорчивому лесу и по этому деревянному дому, построенному на брëвнах. Где-то в подвале жили анчутки — по ним он тоже скучал, хоть и каждый раз ловил приступ неистового раздражения от их выходок, когда спускался туда. Даже здесь, в окружении дождя, липкого болота вокруг поляны и жёлто-красных опавших осенних листьев, мокнущих в лужах на крыльце, едва укрытый тонким одеялом, он чувствовал себя дома. Он был здесь своим среди компании «странных людей», но чужим в городе, полном людей, способный лишь пропивать заработанные никчёмные гроши. Сынмин резко втянул полной грудью сырой воздух через нос. В комнате гулял запах свежего леса и болотной тины, подавив изначальное тепло и сухость, из-за чего фантомные псиные уши на голове будто зашевелились, приходя в движение. Напоминая ему о том, кем он является на самом деле. Для зверей лес был роднее, чем их же родители. Или, если уж на то пошло, то иногда и опекунов. А для таких, как Чан… Он был самым ни на что есть настоящим домом. Где каждый дух на этой поляне знал своего названого «батюшку», который и залечит, и отцовский совет даст, и поговорит, и отпустит мёртвого в мир, где владычествовала самая реальная нечисть из самых страшных сказок горожан. Бан как-то слишком быстро двигается ближе, ныряет и целует так, что Сынмин, ничего не понимая, для него же от удивления приоткрывает рот. Позволяя ему там хозяйничать так, как хочет: облизывать зубы, дëсна и сплетаться языками. Фантомный хвост от такого аж вильнул. И от этого осознания больно, но в ответ Ким, тяжело выдыхая в поцелуй, всё-таки сминает в ответ чужие, ласкающие его, родные губы. Чан резко отбрасывает тонкий пододеяльник к краю кровати, покрывая короткими поцелуями открывшуюся ему шею. Перед ним дрожащий и почти что стучащий зубами Сынмин в одной белой рубашке и боксëрах, сжимающий под собой белоснежную простыню и выглядящий слишком… уязвимым и слабым, даже и не покрытым толстым слоем льда. — Может, я закрою дверь? — шепчет, голодно облизнувшись, Бан, отрываясь от столь желанного, но исхудавшего тела. — Не надо, — Ким еле дышит и спешно расстёгивает на себе первые две пуговицы рубашки, позволяя ей спасть на плечи. — Пусть слышат. Он правда старается сохранить в себе здравый рассудок хотя бы мелкими крупицами, не помутненный собственным возбуждением. И у него это получается. Чан снова целует прямо в губы, пальцами зарываясь в волосы на затылке. Только теперь — аккуратно и нежно, пряча своё «хочу прямо здесь и сейчас» куда-нибудь подальше, в самый потайной уголок своей головы. Будто что-то пытается передать, но настолько нечитаемо, что кажется, словно такое в порядке вещей. — Чан… — глухо стонет Сынмин, тут же резко поджимая губы, осознавая, что только что дал слабину. — Нам, кажется, не стоит. Вдох, выдох, и Ким резко сжимает глаза, надавливая пальцами на веки до вспышек света, возвращая к себе контроль над телом и своим разумом. Бан отстраняется, отодвигается, смотрит как-то затуманенно и странно. В моменте затихает, кажется, абсолютно всё, даже капли дождя будто перестают ударяться о вымощенное досками крыльцо. — Нет, — Сынмин подтягивает к себе простынь, накрывает ею бëдра и, прислонившись к стене, трëт вспотевшей ладонью лицо. Тревожные мысли кроют от самой макушки до кончиков пальцев на ногах, и тот, в попытке их отогнать, трясёт головой. — Что «нет»? — мужчина выгибает бровь. Но в чужих глазах за маской вечной мерзлоты прячется крохотная учтивость и первая, заискрившая, искренняя забота о том, кто потрескался первее, чем он сам. Звери не чувствуют, они двигаются вперёд по жизни, слушая свои инстинкты. Жизнь научила к людям не привязываться: не плакать, когда мама оторвала от родного дома, на восемнадцатилетие подарив собранные сумки у крыльца. Не горевать, когда от тебя ушёл самый близкий в жизни человек, а жить в холоде. И для кого-то ещё и в страхе. — Мне нужно уйти, — Сынмин нарушает тишину. Оживший дождь снова размеренно-успокаивающе стучит по крыльцу, и вся комната наполняется звуками ветра в хвое и очнувшегося леса. Живого, настоящего. — Куда? — Не знаю. Наверное, туда, откуда несёт болотной гнилью, — он пожимает плечами. В груди теплится единственное: он верит в то, что его отпустят. И отпустит — тоже. Себя этой чëртовой, нечеловечески звериной любовью сковывать не хотелось. Полюбил лес, в нём он бы и растворился. В очередной раз думает, что глупая была идея надеяться хоть на что-то хорошее в его жизни. Будущее то уже предопределило само его рождение. «Я тоже телом то человек», — держит в голове своей горькую мысль. Чан смотрит прямо ему в глаза, не моргая. — Я проведу тебя потом до окраины города, — переступает через себя, ведь людей не любит всей своей волчьей душой. — Туда не иди, там погибель найдешь. — А сейчас? — А сейчас — спи. Хворый ты, — он уходит, прикрыв за собой деревянную дверь. По комнате перестаёт гулять ветер, и дождь превращается в гнетущую, другую тишину. А за широким окном маячили вечнозелёные хвойные деревья, дождь и мрачный лес в свете дня. Чей-то дом, но и чья-то кончина — тоже.