БДСМ вишнявкиных

С самого начала всё было иначе. Теперь холодный, аналитический огонь горел в глазах Вишни. Это она нашла в обломках самолёта медицинский набор. И это она, не говоря ни слова, поймала взгляд Мявкины и кивнула на покосившуюся дверь грузового отсека. Внутри пахло металлом и страхом. Мявкина вошла с вызовом, но Вишня действовала молниеносно. Удар под колено, жёсткий захват, и вот уже Мявкина лежит грудью на ящике, её запястья скручены за спиной стерильным бинтом, затянутым до хруста. — Ты так любишь играть в хищницу, — тихо сказала Вишня, проводя лезвием скальпеля по её щеке. — Но это всего лишь игра. Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий контроль. Она не раздевала её. Она разрезала одежду. Лезвие проходило по ткани, оставляя на коже Мявкины тонкие, горящие линии. Каждый разрез был холодным и точным, обнажая участок кожи, который тут же покрывался гусиной кожей от холода и ожидания. Когда лезвие скользнуло вдоль позвоночника, Мявкина сдержанно вздохнула. Когда оно резким движением вскрыло её джинсы по шву, обнажив ягодицы, она затряслась — не от страха, а от яростного предвкушения. Только тогда Вишня отбросила скальпель. Её инструменты сменились. Сначала появились прищепки — не на соски, а гораздо более изощрённо. Она защемляла ими тонкие кожные складки: внутреннюю поверхность бёдер, чувствительную кожу под мышками, мочки ушей. Каждый щелчок заставлял Мявкину вздрагивать, а целая гирлянда из них превращала её тело в карту боли. Затем Вишня взяла тонкий, гибкий прут. Удары сыпались методично, без злобы, с леденящей расчётливостью — по икрам, по ягодицам, по стопам. Мявкина стискивала зубы, в её горле рвались сдавленные рыки. — Проси, — потребовала Вишня, останавливаясь. — Нет, — выплюнула Мявкина. Вишня улыбнулась. Тогда она опустилась на колени между её ног. Кунилингус, который она совершила, не имел ничего общего с нежностью. Это была процедура. Хирургическая, безжалостная. Вишня раздвинула её пальцами, холодными и влажными, и приступила. Её язык был не инструментом ласки, а скальпелем, зондом, электрошоком. Она не искала ритм, она его навязывала — резкие, короткие движения по самому чувствительному месту, сменяющиеся болезненным, почти выворачивающим давлением чуть выше. Она игнорировала вздрагивания и стоны Мявкины, её попытки отстраниться, прижимая её таз к холодному металлу ящика с силой, не оставляющей выбора. Она дышала на её кожу, кусала внутреннюю поверхность бёдер, и всё это время её язык и губы продолжали свою безжалостную работу, доводя Мявкину не до медленного нарастания, а до острого, невыносимого края, с которого нельзя было упасть, потому что Вишня не позволяла. — Скажи «пожалуйста», — приказала Вишня, отрываясь на секунду. Её губы блестели. Мявкина, почти без сознания от перегрузки, прошептала это. Это было капитуляцией. Только тогда Вишня позволила ей кончить. Это было не высвобождение, а приступ — судорожный, мучительный, вырывающий из горла хриплый, бесконтрольный вопль. В этот миг Вишня снова взяла скальпель и провела тупой стороной по горячей, трепещущей коже Мявкины, заставляя её дёрнуться в новой судороге. Потом был анальный секс. Без подготовки, с грубой, наказательной силой. Вишня использовала обезболивающую мазь из аптечки не для комфорта Мявкины, а чтобы иметь возможность делать это дольше и жёстче. Она держала её за волосы, прижимая лицо к металлу, и каждый толчок был утверждением власти. Боль и унижение смешивались в Мявкине в чёрный, густой восторг. Она плакала, слюна и слёзы растекались по ящику, но её тело, преданное и разложенное по полочкам, отвечало дикими спазмами на каждое движение. Когда Вишня закончила, она просто отошла. Оставила Мявкину лежать там — связанную, иссечённую, покрытую следами зубов, прищепками и собственными выделениями. Она наблюдала, как та медленно приходит в себя, как дрожащими губами ловит воздух. Спустя долгие минуты Вишня подошла, развязала бинт, сняла прищепки одним безжалостным движением. Боль от прилива крови заставила Мявкину застонать. Вишня помогла ей встать, её движения были теперь почти что бережными. Она протёрла её лицо влажной салфеткой, набросила на плечи свой тёплый свитер. — Моя, — сказала Вишня, глядя прямо в её опустошённые, сияющие покорностью глаза. И в этом не было вопроса. Был только холодный, непреложный факт, выжженный болью и доказанный влажностью между её собственных ног. Мявкина, всё ещё дрожа, прижалась к ней, ища в этой беспощадной ясности спасение от хаоса мира за стенами отсека. Это было более чем секс. Это был новый порядок бытия.