В сердце Скудерии

Шарль пришел в сознание медленно, через плотные слои головной боли, спутанности и стыда. Сначала он почувствовал тепло и ткань под щекой, ровное, глубокое дыхание над собой. Затем – тупую пульсацию в висках и тяжёлую ватность во всём теле. Он открыл глаза, и мир предстал в перевёрнутом ракурсе: знакомые колени в серых спортивных штанах, бессильно лежащие собственные руки, и дальше – слабый свет настольной лампы, выхватывающий из полумрака комнаты очертания мониторов. Он лежал на диване, а его голова покоилась на коленях Макса. Макс сидел, откинувшись на спинку, одна рука была осторожно, почти невесомо положена на его плечо – не обнимая, просто держала, чтобы тот не соскользнул. Другая рука лежала на подлокотнике, пальцы слегка постукивали в каком-то своём, медленном ритме. Шарль не двигался. Стыд наступал быстро. Воспоминания о вчерашнем приходили обрывками: аэропорт, бутылка виски в баре, бессвязное решение лететь в Роттердам, такси под дождём, безумный стук в дверь. Его собственный голос, хриплый и сломанный, признающийся в пустоте. И вот это – конечная точка падения: пьяный, мокрый, размазанный по полу в прихожей, а потом – ничего. А теперь он здесь. На коленях у человека, которого сам же вытолкнул из своей жизни. Он застонал, не в силах сдержаться, и попытался приподняться. Голова раскалывалась. – Не торопись, – тихо сказал над ним голос Макса. Он звучал спокойно, устало, но без прежней ледяной стены. – Лежи. У тебя, наверное, адское похмелье. Шарль с трудом перевернулся на спину, теперь глядя в потолок, а затылком всё ещё чувствуя тепло его коленей. Было неловко, невыносимо стыдно, но отстраниться казалось ещё большим предательством. – Что я… – начал он, и голос предательски дрогнул. – Что я натворил? – Ты прилетел. Наговорил. Уснул, – коротко и ровно перечислил Макс. Его пальцы на плече Шарля слегка сжались, потом снова расслабились. – Воды хочешь? Таблетку от головы? – Воды, – прошептал Шарль. – Пожалуйста. Макс осторожно убрал руку, встал. Шарль почувствовал, как холодок проник на место его тепла. Он прикрыл глаза, слушая звуки на кухне: скрип крана, звон стекла. Через минуту Макс вернулся, сел на край дивана и протянул ему стакан и две таблетки. – Пей. Медленно. Шарль с трудом приподнялся, опираясь на локоть, и сделал несколько жадных глотков. Вода была прохладной и невероятно вкусной. Он проглотил таблетки, отпил ещё и отдал стакан. – Спасибо, – сказал он, не поднимая глаз, вытирая уголки губ рукавом кофты Молчание снова повисло в комнате, но теперь оно было другим. – Мне нужно извиниться, – наконец выдавил из себя Шарль, глядя на свои руки. – Не за вчерашнее. Это… это уже даже не извинения. А за всё. За Мельбурн. За слова. За то, что вытолкнул тебя. Я был идиотом. Трусом. Я испугался того, что чувствовал, и решил, что лучший способ справиться – уничтожить это. И уничтожил всё. Он ждал ответа. Выговора. Холода. Но Макс лишь вздохнул. – Я знаю, – тихо сказал он. – Я тоже испугался. Испугался, что ты прав. Что из-за этих чувств мы можем совершить ошибку. И когда ты это сказал… мне показалось, что ты просто подтвердил мой самый страшный страх. Я не боролся. Я сдался и ушёл. Шарль поднял на него глаза. Макс смотрел куда-то в сторону мониторов, его профиль в полумраке казался усталым. – Ты не должен был уходить, – прошептал Шарль. – Я должен был прийти и сказать это тогда. Не через неделю, не пьяным. Сразу. – А я должен был остаться и заставить тебя это выслушать, – ответил Макс. Он повернул голову, и их взгляды встретились. В глазах Шарля читалась ясность, в Макса – усталость и что-то ещё… понимание. – Но мы не сделали ни того, ни другого. Мы просто сломали хорошую машину. И в прямом, и в переносном смысле. – Я не могу так больше, – признался Шарль, и голос его снова задрожал. Он сжал кулаки. – Без тебя там… я не чувствую машину. Я не чувствую гонку. Я просто тупой оператор, который ведёт кусок металла по кругу. Марко… он хороший парень. Но он не ты. И я злюсь на него за это, и ненавижу себя за эту злость. Это порочный круг, и он ведёт в никуда. Макс молчал, слушая. Потом кивнул. – Я видел квалификацию в Шанхае. И гонку. Я… я написал разбор. Просто для себя. Лежал там, на экране, в общих папках. Ты… наверное, не видел. – Нет, – сказал Шарль, и в его голосе прозвучала нотка чего-то, похожего на надежду. – Но я хочу увидеть. Если… если ты покажешь. Макс снова взглянул на него. Потом медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и провёл тыльной стороной ладони по щеке Шарля, смахивая несуществующую пылинку. Жест был бесконечно нежным. – Ладно, – сказал он просто. – Но сначала тебе нужно прийти в себя. Душ, еда, ещё воды. А потом… потом посмотрим. Он встал и протянул Шарлю руку, чтобы помочь подняться. И Шарль, всё ещё слабый, с бьющейся в висках головной болью взял её. *** Шарль вышел из ванной, завернувшись в облако пара и запаха чужого геля для душа. Одежда Макса – простые серые спортивные штаны и тёмная футболка – сидела на нём слегка мешковато, но было тепло и сухо. Волосы он вытер полотенцем, оставив их мокрыми прядями, падающими на лоб. Звуки и запахи вели его на кухню: шипение масла на сковороде, аромат кофе. Он остановился в дверном проёме. Макс стоял у плиты спиной к нему, сосредоточенно помешивая что-то в сковороде. Свет утреннего солнца, которое уже начинали выглядывать из-за горизонта, пробивался сквозь небольшое окно и освещал его профиль, контур плеч под тканью домашней футболки. Он двигался легко, без суеты – простые, будничные движения в тишине собственной кухни. Эта обыденная картина поразила Шарля сильнее любой гоночной суеты. Здесь не было звёзд, не было давления. Здесь просто был Макс. И он, Шарль, стоял в его одежде, в его доме, наблюдая за этим с таким щемящим чувством тоски и нежности, что перехватило дыхание. Он сделал несмелый шаг, и половица слегка скрипнула. Макс обернулся. В руке у него была лопатка. Их взгляды встретились через небольшое пространство кухни. Всё замерло. Шарль видел, как взгляд Макса скользнул по его мокрым волосам, по слишком свободному вырезу футболки на его плече, и что-то в глазах смягчилось, стало тёплым. Он сам чувствовал, как по его телу разливается тепло, не имеющее ничего общего с горячим воздухом из ванной. Это было влечение, простое и оголённое. Он не думал. Ноги сами понесли его вперёд, к этому островку спокойствия у плиты. Макс не отступил, лишь опустил лопатку на столешницу, слегка повернувшись к нему. Они оказались в сантиметрах друг от друга. Шарль видел каждую ресницу, лёгкую тень под глазами, капельку пота на виске от жара плиты. Дышал одним с ним воздухом, пахнущим кофе и яичницей. Его взгляд упал на губы Макса. Они были слегка приоткрыты от удивления или чего-то ещё. Его собственные губы вспомнили призрачное тепло того поцелуя во сне. Рука сама поднялась, почти коснулась щеки Макса, остановившись в миллиметре от кожи. Макс замер. Его глаза широко распахнулись, в них мелькнула буря – желание, страх, память о боли. Он сделал едва заметное движение навстречу, будто тянулся к этому прикосновению, которого ещё не было. Расстояние исчезло. Их лица были так близко, что Шарль чувствовал тепло его дыхания на своих губах. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Ещё мгновение и всё. Их миры снова столкнутся, но теперь не в катастрофе, а в чём-то долгожданном и пугающем. И в этот момент на сковороде громко зашипело масло, и яичница рисковала превратиться в уголь. Макс резко отпрянул, будто ошпаренный, и бросился к плите, сбавляя огонь. Его движения были снова деловитыми, но уши налились краской. – Чёрт, всё сожгу, – пробормотал он, не глядя на Шарля. Шарль отступил на шаг, опершись о кухонный стол. Всё тело дрожало от адреналина и нереализованного импульса. В воздухе висело неловкое, густое напряжение, смешанное с электрическим предвкушением. – Извини, – тихо сказал Шарль, хотя не был уверен, за что именно извиняется. – Не за что, – так же тихо ответил Макс, перекладывая яичницу на тарелку. Он всё ещё не смотрел на него, но уголки его губ дрогнули в чём-то, похожем на смущённую, растерянную улыбку. – Просто… завтрак готов. Садись. Они сели за стол. Между ними лежала тарелка с яичницей, две чашки кофе и «почти», которое было теперь ещё явственнее, чем любое слово. Они не касались друг друга, но пространство между их стульями, казалось, вибрировало от напряжения. Они ели молча, изредка перекидываясь взглядами, которые тут же отводились. Завтрак прошёл в тягостно-лёгкой, сбивчивой тишине, прерываемой лишь стуком ложек и глотками кофе. – Ладно, – наконец сказал Макс, отодвигая пустую чашку. – Работа. Тот разбор. Он повёл Шарля в свой импровизированный офис. Комната, заваленная техникой и бумагами, казалась воплощением его ума – хаотичным на поверхности, но с жёсткой внутренней логикой. Он сел в кресло перед главным монитором, откатился в сторону, давая Шарлю место. – Сядь. Покажу, что я тогда увидел. Шарль подошёл, собираясь присесть на подлокотник или придвинуть стул. Но нога, всё ещё не вполне послушная после вчерашнего и этого утра, запнулась о толстый жгут проводов, валявшийся на полу. Он пошатнулся, инстинктивно взмахнул руками и, вместо того чтобы упасть на пол, всей своей массой грузно плюхнулся прямо Максу на колени. Всё произошло в долю секунды. Один момент – он стоял, следующий – сидел, зажатый между Максом и столом, спиной к его груди. Затылком он чувствовал твёрдые мышцы груди под тонкой тканью футболки, бёдра Макса под его собственными. Кресло жалобно скрипнуло под двойным весом. Наступила мёртвая тишина. Шарль замер, горя от мгновенной, всепоглощающей неловкости. Он собрался было резко вскочить, извиняясь, но… Руки Макса, лежавшие до этого на подлокотниках, медленно поднялись и легли ему на бёдра. Не удерживая, не отталкивая. Просто легли, тяжёлые и тёплые. Дыхание Макса взволнованно коснулось его шеи. – Ну что, – тихо, с лёгкой, смущённой хрипотцой произнёс Макс прямо у него над ухом. – Удобно тебе так работать? Шарль обернул голову, почти уткнувшись носом в его щеку. Их лица снова оказались вблизи. – Неожиданно, – выдохнул Шарль, не в силах отвести взгляд от его губ. – Но… да. Удобно. Одна из рук Макса осторожно поднялась с его бедра, коснулась подбородка Шарля, мягко повернув его лицо обратно к монитору. – Тогда смотри, – прошептал Макс, и его пальцы остались лежать на линии челюсти Шарля. Другой рукой он потянулся к мышке, и на экране загорелись знакомые графики шанхайской квалификации. – Вот здесь, смотри на кривую температуры задних тормозов. Видишь этот скачок? Он не случаен. Он совпадает с… Голос Макса звучал ровно, профессионально, но Шарль почти не слышал слов. Он чувствовал каждое движение его грудной клетки, каждый вздох, каждый микроскопический жест руки на мышке. Он сидел в его объятиях, в этой странной, нелепой и невероятно интимной позе, и мир сузился до кресла, до голоса у уха, до тепла, которое проникало сквозь ткань и согревало его насквозь. Работа продолжалась. Макс указывал на аномалии, объяснял свои выводы. Шарль кивал, задавал вопросы, но всё это было фоном. Главным был этот тихий переворот, молчаливое согласие на близость. Макс просто держал его на коленях, а Шарль позволял это, и в этой неловкой позе было больше доверия и понимания, чем во всех их прошлых разговорах. И когда через время Макс наконец закончил объяснения и убрал руку с его подбородка, чтобы откинуться в кресле, Шарль не спешил вставать. Он лишь расслабленно облокотился спиной на него, чувствуя, как сердце Макса бьётся ровно и сильно. – Значит, вот где мы теряли время, – тихо сказал Шарль, глядя на застывший на экране график. – Да, – так же тихо ответил Макс. Его руки снова обхватили Шарля за талию, уже увереннее, не как случайную опору, а как нечто принадлежащее ему. – И теперь мы это знаем. «Мы». Разбор данных плавно перетёк в разговор. Сначала о трассах, о настройках, о технических деталях, но незримая нить всё тянула их к главному – к Мельбурну. Шарль почувствовал, что дальше откладывать нельзя. – Я тогда… – начал он, глядя на свои руки, лежащие на руках Макса, обхвативших его талию. – Я не просто испугался за гонку. Я испугался силы того, что чувствовал к тебе. Это казалось опаснее любой аварии. Потому что аварию можно понять, машину можно починить. А это… это могло сломать всё, к чему я шёл годами. Мою карьеру, мой фокус. И я решил, что самый простой способ – уничтожить это чувство в зародыше. Уничтожить нашу связь. Я был трусом. Макс молчал, но его дыхание на шее Шарля стало чуть глубже. Пальцы на его талии слегка сжались. – А я испугался, что ты прав, – наконец тихо сказал Макс. Его голос звучал прямо у самого уха, согревая его. – Что из-за этих чувств мы теряем бдительность. Что мой главный инструмент – объективность – даёт сбой. И когда ты кричал на меня… это было как подтверждение. Я не боролся. Я просто отступил, чтобы не причинять ещё больше вреда. Чтобы не быть твоей слабостью. И в этом я был трусом не меньше. Он сделал паузу, и Шарль почувствовал, как Макс прижался лбом к его затылку. – Прости меня, – выдохнул Шарль, и слова наконец сорвались с губ, лёгкие, как пепел. – За ту боль, что причинил. За слова. За то, что вытолкнул тебя. – И ты меня прости, – ответил Макс, его голос дрогнул. – За то, что не остался, чтобы дать тебе опомниться. За то, что сбежал. Мы оба наломали дров. Груз вины не исчез, но он стал общим. И от этого стало легче дышать. – Ладно, – наконец сказал Макс, мягко похлопывая Шарля по бедру. – Хватит сидеть в этой неудобной позе. Иди, встань. Он помог Шарлю подняться с колен. Ноги затекли, и Шарль, выпрямляясь, пошатнулся. Макс встал следом, чтобы поддержать его, и они оказались лицом к лицу между креслом и столом. Близко. Очень близко. Их взгляды встретились, и в этот раз в них не было страха, только ясное понимание и море невысказанного. Воздух снова наэлектризовался, но теперь это было знакомое, желанное напряжение. – Пойдём на диван, – прошептал Шарль, не в силах выдержать этот взгляд. – Там… удобнее. Макс кивнул, коротко, и сделал шаг в сторону, давая пройти. Шарль двинулся первым, но пространство было узким, они оба потянулись в одну сторону, чтобы разминуться, и снова – неловко, неизбежно – столкнулись. На этот раз грудью к груди, почти обнявшись для равновесия. Шарль взглянул вверх. Макс смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читалась та же самая решимость, что зрела и в нём самом. Руки Макса лежали на его боках, его собственные – на плечах Макса. Время остановилось. Потом Шарль больше не думал. Он подался вперёд, закрывая последние сантиметры. Их губы встретились. Сначала это было просто прикосновение – неуверенное, вопросительное, сладкое от осознания того, что это наконец происходит. Потом Макс ответил: губы его приоткрылись, и поцелуй стал глубже, увереннее. Рука Шарля потянулась к затылку Макса, впутывая пальцы в мягкие волосы. Макс притянул его ближе, и они потеряли равновесие, отшатнувшись на пару шагов и опустившись вместе на край дивана, не разрывая поцелуя. Это не было страстным шквалом. Это было медленное, тщательное исследование, вкус кофе, тепло дыхания и дрожь в пальцах. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы их всё ещё соприкасались. Дышали в унисон, тяжело и сбивчиво. Макс провёл большим пальцем по мокрой от поцелуя нижней губе Шарля. – Вот и договорились, – прошептал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, счастливая улыбка. – Да, – просто выдохнул Шарль, чувствуя, как внутри него всё перестраивается, складывается наконец в правильный, цельный паззл. Он снова поцеловал его, коротко, твёрдо. – Договорились. Они продолжили лежать на диване, запутавшись в конечностях и одеяле, на которое навалились в процессе неуклюжего падения. На экране телевизора тихо бубнила какая-то документалка о дикой природе, но ни один из них не следил за сюжетом. Шарль покоился головой на груди Макса, слушая стук его сердца под ухом. Рука Макса была заброшена ему на талию, пальцы лениво водили по ребрам сквозь ткань футболки. – Смотри, гепард, – лениво пробормотал Шарль, указывая подбородком на экран, где пятнистый хищник замер в предвкушении погони. – Тот же самый фокус перед решающим броском, что и у тебя в квалификации в Мельбурне на одиннадцатом повороте. Макс фыркнул, и его грудь под щекой Шарля слегка вздрогнула. – Только я не промахнулся, – заметил он. – А этот, похоже, сейчас упустит антилопу. Слишком нервничает. – Знакомое чувство, – тихо сказал Шарль, и его пальцы сами собой стали гладить руку Макса на своем боку. На экране гепард действительно сорвался в рывок слишком рано, и добыча ускользнула. Наступила неловкая тишина, заполненная лишь звуками саванны из телевизора. – А ведь мы так и не обсудили, – наконец произнес Шарль, не глядя на Макса, уткнувшись носом в его футболку. – Что? Гепардов? – спросил Макс, но в его голосе не было вопроса. Он знал. – Нет. То, что было до гепардов. Макс замер, его пальцы перестали водить по ребрам. Потом он глубоко вздохнул. – Поцелуй, – констатировал он, и слово прозвучало в тишине комнаты громко и значительно. – Да, – подтвердил Шарль, набираясь смелости и приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. – Он… случился. Макс смотрел на него снизу вверх, его голубые глаза были серьезными. Он не улыбался. – Он случился, – согласился он. – И что теперь? Шарль почувствовал, как под ложечкой засосала знакомая тревога, но на этот раз она была слабее. Гораздо слабее, чем желание, которое все еще жгло губы. – Теперь… теперь я не хочу, чтобы это была просто случайность, – сказал он прямо. – Не хочу, чтобы мы делали вид, что ничего не было. И не хочу, чтобы это разрушило нашу работу. Опять. Макс медленно кивнул. Он поднял руку и прикоснулся к губам Шарля, как бы вспоминая их форму. – Я тоже не хочу, чтобы это был просто инцидент, – тихо признался он. – Но я боюсь того же. Мы попробовали разделить чувства и работу в Мельбурне – и оба провалились. Я сбежал. Ты взорвался. Теперь… теперь мы попробовали смешать их. Здесь. И это было… – он запнулся, подбирая слово, – …правильно? – Значит, надо найти способ, чтобы и там, и здесь было правильно, – настойчиво сказал Шарль. Его рука легла на грудь Макса, чувствуя стук сердца. – Не разделять. Не прятать. А… встроить одно в другое. Чтобы моя уверенность в тебе как в инженере делала меня спокойнее в этом, – он слегка сжал ткань его футболки над сердцем. – А твоя… твоя привязанность ко мне помогала тебе слышать не только данные, но и человека за ними. Как раньше. Только теперь без страха. Макс долго смотрел на него, его лицо было сосредоточенным, будто он решал сложнейшую инженерную задачу. Потом уголки его губ дрогнули в почти улыбке. – Сложная система. Высокорискованная, – сказал он. – Любой сбой может привести к катастрофе. – Но потенциал – максимальный, – тут же парировал Шарль, в его глазах загорелся знакомый азарт. – Если все узлы будут работать синхронно. Макс рассмеялся, тихим, счастливым смехом, который заставил Шарля улыбнуться в ответ. – Ладно, – сказал Макс, притягивая его обратно, чтобы Шарль снова устроился у него на груди. – Принимаем проект к разработке. Без гарантий, с кучей неисправностей в прошлом, но… с блестящим потенциалом. – И с блестящей командой разработчиков, – добавил Шарль, целуя его в ключицу. – Главное – не перегреть систему, – пробормотал Макс уже в его волосы, обнимая крепче. – И вовремя менять масло, – шепнул в ответ Шарль, закрывая глаза и растворяясь в этом тепле. На экране гепард, устав от неудачной погони, улегся в тени акации, следя за горизонтом. Возможно, в следующий раз у него получится. Так они и лежали – сгусток сытого счастья посреди обычного дня. Шарль вжался в Макса всем телом, как будто пытаясь раствориться в его тепле, в ровном ритме сердца под щекой. Он не мог вспомнить, когда чувствовал такое глубинное, ленивое спокойствие. Не после побед, не на подиумах. Здесь, на старом диване в квартире, в чужой футболке, он был дома. И это было страшно и прекрасно одновременно. Макс не говорил ничего. Он просто лежал, одной рукой обнимая Шарля за плечи, другой перебирая пряди его уже высохших волос. Улыбка не сходила с его губ – маленькая, частная, удивлённая самим собой. Он смотрел в потолок, но видел не трещинки в штукатурке, а калейдоскоп последних суток: пьяное, мокрое отчаяние в дверном проёме, стыдливое пробуждение на коленях, неловкий танец на кухне и, наконец, эту точку равновесия – тяжёлый вес Шарля на себе. Он прижал его ещё ближе, чувствуя, как тот в ответ издал довольное, нечленораздельное урчание и ещё больше распластался. Это было присвоение. Заявление. Мой. Здесь. Остаётся. В этот момент, казалось, зажили все трещины. Не исчезли – шрамы от Мельбурна, от резких слов, от побега ещё будут ныть при смене погоды. Но прямо сейчас они не имели значения. Имело значение только это: тяжёлое дыхание в унисон, тепло под одеялом, пальцы в волосах и эта оглушительная, простая тишина, в которой не нужно было ничего доказывать, скрывать или бояться. Макс наклонился и поцеловал макушку Шарля. Просто потому что мог. Потому что теперь это было разрешено. Потому что это было его. Шарль вздохнул глубже и прошептал прямо в его грудь, голос сонный и насыщенный безмятежностью: – Никуда не отпускай. Сон был глубоким и спокойным, как тёплая смола. Они проспали несколько часов, пока дневной свет за окном не начал сереть к вечеру. Первым проснулся Шарль. Сознание вернулось к нему мягко, через ощущения: тепло по всему телу, тяжёлая, обнимающая его рука, знакомый запах Макса – чистый, родной. Он не открывал глаз, просто наслаждался этим моментом абсолютного покоя, пока не понял, что хочет видеть. Он медленно приподнял веки. Макс спал рядом, лицо развёрнуто к нему. Во сне с него слетела вся привычная сосредоточенность, даже лёгкая настороженность. Он выглядел моложе, беззащитнее. Тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были слегка приоткрыты. Дыхание – ровное и глубокое. Что-то тёплое и невероятно нежное распирало грудь Шарля. Он улыбнулся, глядя на это мирное лицо, и желание прикоснуться стало непреодолимым. Он начал медленно, почти невесомо. Сначала просто прижался губами к его щеке, в то место, где обычно появлялась ямочка при улыбке. Макс вздохнул глубже, но не проснулся. Шарль продолжил свой тихий путь. Легкие, как пух, поцелуи на скулу, на закрытое веко, на висок. Каждое прикосновение было обещанием, благодарностью за этот покой. Он целовал уголок его рта, чувствуя под губами мягкую кожу. Макс начал шевелиться. Сначала просто сморщил нос, потом глубже уткнулся в подушку, издав недовольное мычание. Но Шарль не останавливался. Он переместился к его челюсти, оставляя цепочку лёгких прикосновений вдоль твёрдой линии, потом спустился к шее, к ямочке у ключицы, ощущая под губами биение сонной артерии. – М-м… Шарль… – пробормотал Макс, голос хриплый от сна. Он попытался отвернуться, но Шарль придержал его за подбородок, нежно, но настойчиво. – Проснись, – прошептал Шарль ему прямо в губы, уже не скрывая улыбки. И наконец поцеловал его по-настоящему – не сонно и исследовательски, как до этого, а глубоко, сладко, наполняя поцелуй всем тем светом, что переполнял его самого. На этот раз Макс проснулся окончательно. Его глаза распахнулись, в них на секунду мелькнуло замешательство, а потом – понимание, и тёплая, ответная нежность. Его руки сами нашли Шарля, притянули ближе, и он ответил на поцелуй, уже полностью присутствуя в нём. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Макс смотрел на него сонными, сияющими глазами. – Что, уже утро? – пробормотал он, голос всё ещё грубый. – Уже вечер, ленивец, – улыбнулся Шарль, проводя пальцем по его брови. – А я тут пытаюсь разбудить спящую красавицу. – Красавицу? – Макс фыркнул, но улыбка не сходила с его лица. Он потянулся, и его тело выгнулось в изящную, кошачью дугу прямо под Шарлем. – Меня будили куда приятнее, чем принцессу в сказке. – Это только начало, – пообещал Шарль и снова поцеловал его, уже без той нежности, а с лёгким, игривым вызовом, чувствуя, как смех Макса вибрирует у него в губах. Они устроились поудобнее, вернувшись к документалке. Теперь Шарль лежал, закинув ноги на колени Максу, а тот одной рукой держал его за лодыжку, лениво водя большим пальцем по косточке. На экране стадо антилоп мирно паслось на закате, и Шарль с полным правом заявил, что их стратегия выживания недалеко ушла от среднестатистического пелотона в первые круги гонки – главное, быть в середине стаи и не высовываться. Макс хмыкнул и парировал, что их пит-стопы всё же поорганизованнее, чем у этих парнокопытных. Именно в этот момент, когда Шарль собирался возразить, зазвонил телефон Макса. Он лежал на полу, и его вибрация отдавалась глухим гулом по ламинату. Макс потянулся за ним, не отпуская ногу Шарля, и взглянул на экран. Его выражение мгновенно сменилось с расслабленного на настороженно-деловое. – Рик, – коротко сказал он Шарлю, поднимая палец к губам, и принял вызов. – Алло? Шарль приглушил звук телевизора, наблюдая за его лицом. Он видел, как мышцы челюсти Макса напряглись, как он слегка откинулся на спинку дивана, отстраняясь – не физически, но внутренне. Этот жест был знакомым и чуть болезненным. – Да, я слушаю, – говорил Макс, голос ровный, профессиональный. – Понял. Да, доступ к потокам у меня есть. Я видел квалификацию… Да, конечно. Анализ по шинам уже сделал, загрузил в общую папку… Что? Он замолчал, слушая, и его взгляд невольно встретился со взглядом Шарля. В зелёных глазах пилота читалось напряжённое ожидание и тень той самой старой тревоги. – В Японию? – повторил Макс, и его пальцы на лодыжке Шарля непроизвольно сжались, не больно, но ощутимо. – Рик, ты понимаешь, в каком положении мы… Да, понимаю, что через неделю. Я… – он снова посмотрел на Шарля, и в его глазах мелькнула борьба. – Мне нужно обсудить это здесь. На месте. Я перезвоню тебе через час. Да. Всё. Пока. Он бросил телефон на диван рядом с собой и провёл рукой по лицу. Наступила тишина, нарушаемая лишь титровым джинглом из документалки на экране. – Риккардо, – констатировал Шарль, не задавая вопроса. – Риккардо, – кивнул Макс. Он всё ещё не смотрел на него, уставившись в экран телевизора. – Он… Команда в Судзуке тонет. Новый инженер не справляется с данными по деградации в длинных быстрых правых. Они теряют по полсекунды за круг только на шинах. Рик говорит, там бардак. Он сделал паузу и наконец повернулся к Шарлю. – Он просит меня вернуться. На Гран-при Японии. Как инженера по производительности. В гараж. К тебе. Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые. Шарль смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок старого страха, но поверх него нарастало что-то другое – решимость. Не та, что была раньше, а спокойная, взрослая. – А ты чего хочешь? – тихо спросил он, убирая ноги с его колен и садясь рядом, чтобы быть с ним на одном уровне. Макс посмотрел на него, и в его глазах Шарль увидел ту же борьбу, что и в голосе. – Я хочу работать, – честно сказал Макс. – Хочу быть там, где моя голова что-то значит. Хочу, чтобы эта чёртова машина ехала так, как должна. И… – он потянулся, положил ладонь на щёку Шарля, – я хочу быть там, где ты. Не через мониторы. Рядом. – Тогда едем, – просто сказал Шарль, накрывая его руку своей. – Но на этот раз – вместе. Не я там, а ты здесь. Не я в ярости, а ты в обиде. Мы встроим одно в другое, как и договаривались. Иначе затея бессмысленна. Макс долго смотрел на него, как бы проверяя его решимость на прочность. Потом медленно кивнул, и в его глазах появилась твёрдость. – Ладно, – сказал он, и в голосе снова зазвучала та самая, знакомая по Барселоне и Бахрейну, собранность. – Значит, едем. Но сначала… – он наклонился и поцеловал Шарля – не нежно, а твёрдо, почти по-деловому, как скрепляя сделку. – Сначала перезвоню Рику. Потом будем думать о билетах. А потом… – его губы снова тронули губы Шарля, но уже с обещанием, – потом продолжим обсуждение антилоп. И всего остального. Вместе.