В сердце Скудерии

Он открывает глаза. Свет режет, даже сквозь опущенные веки. Макс жмурится, пытаясь понять, где он и почему тело не слушается. Чувствуется только рука. Кто-то сжимает её так крепко, будто боится, что она исчезнет. Он делает усилие и разлепляет глаза. Понимая что это был сон. Бежевый потолок. Капельница рядом. Запах больницы – стерильный, чужой. И лицо, которое он видел в своих снах всё то время, пока был в забытье. Шарль. Он сидит на стуле, вжатый в спинку, с красными, опухшими глазами, с трёхдневной щетиной, в мятой толстовке, которую Макс узнаёт – свою. И сжимает его руку обеими ладонями, будто это единственное, что удерживает его в реальности. Увидев, что Макс смотрит на него, Шарль замирает. На его лице сменяются неверие, надежда, страх, что это снова сон. А потом он всхлипывает – громко, по-детски, не сдерживаясь. – Макс? – голос срывается. – Макс, ты… ты меня видишь? Макс хочет ответить, но горло пересохло, и вместо слов выходит только хриплый выдох. Он шевелит пальцами в ладонях Шарля, давая знать. И Шарль ломается. Он падает лицом на их сплетённые руки и плачет – сотрясаясь всем телом, беззвучно, выплёскивая всё, что копилось две недели ада. Две недели. Макс узнает об этом позже, когда сможет говорить. Шарль расскажет ему всё, не выпуская его руки ни на секунду. – Ты был в коме четырнадцать дней, – голос пилота хриплый, срывающийся, но он говорит, говорит, говорит, будто боится, что если замолчит, Макс снова исчезнет. – Врачи говорили… они не знали, очнёшься ли ты. А я сидел здесь каждый день. Каждую ночь. Держал тебя за руку и рассказывал всякую ерунду. Про гонки, про нас, про то, как мы поедем в Монако и будем пить твой дурацкий зелёный чай на диване. Иногда мне казалось, что ты слышишь. Иногда – что нет. Макс слушает, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он не может пошевелиться, не может обнять его, но он здесь. Он вернулся. – Шарль, – шепчет он, и это слово даётся с огромным трудом. – Чемпион? Шарль замирает, потом поднимает голову и смотрит на него с мокрым лицом и странной, болезненной улыбкой. – Да. Я чемпион. Выиграл ту гонку. А потом… потом ничего не имело значения. Я стоял на подиуме с кубком и думал только о том, что ты этого не видишь. Что ты, может быть, никогда не увидишь. Он снова сжимает его руку до боли. – Но теперь ты здесь. Ты вернулся. И я… я никогда тебя не отпущу. Слышишь? Никогда. *** Восстановление было долгим. Два месяца зимнего перерыва, которые они провели не в Монако на диване, как мечтали, а в больницах, реабилитационных центрах, в бесконечных упражнениях и терапии. Шарль не отходил от него. Он поселился в гостинице рядом с клиникой, проводил с Максом каждый час, когда тому разрешали врачи. Кормил с ложки, когда Макс не мог держать вилку. Делал с ним упражнения, когда мышцы отказывались слушаться. Читал вслух книги и новости, чтобы отвлечь от боли. Спал на неудобном диване в палате, просыпаясь каждый раз, когда Макс шевелился во сне. – Тебе не обязательно… – пытался сказать Макс, когда смог говорить более-менее связно. – Заткнись, – отвечал Шарль, но с такой нежностью, что у Макса перехватывало дыхание. – Я чемпион мира. Я могу делать что хочу. А я хочу быть здесь. И он был. К концу января Макс сделал первые шаги – опираясь на стену и на руку Шарля, который светился от счастья, будто сам только что выиграл титул. К февралю он уже мог ходить самостоятельно, хотя быстро уставал. К началу марта врачи дали добро на возвращение к работе – с оговорками, с ограничениями, но всё же. – Ты уверен, что хочешь сразу в сезон? – спросил Шарль за неделю до первой гонки. Они сидели в его квартире в Монако, на том самом диване, о котором мечтали. Макс пил зелёный чай. Шарль – кофе. – Уверен, – ответил Макс. – Я достаточно пролежал. Хочу работать. Хочу быть с тобой там. Шарль долго смотрел на него, потом улыбнулся – той самой улыбкой, ради которой Макс готов был пройти через всё. – Тогда поехали. Защищать титул. *** Первая гонка сезона. Мельбурн. Трасса «Альберт-парк» встретила их знакомым запахом эвкалипта и скошенной травы. Макс вошёл в гараж, и сердце забилось чаще. Всё было таким знакомым – мониторы, провода, запах резины и карбона. Команда встречала его аплодисментами. Риккардо хлопнул по плечу, ничего не сказав, но в его глазах блестело что-то подозрительно влажное. Механики улыбались, кто-то даже обнял. Макс прошёл на своё место. Кресло, продавленное под его вес, клавиатура, мониторы. Он сел, провёл пальцами по клавишам, проверяя системы. Всё работало. Всё было на месте. И в этот момент в гараж вошёл Шарль. В полной экипировке, без шлема. Его взгляд сразу нашёл Макса, и на долю секунды между ними проскочило всё – две недели комы, два месяца восстановления, бессонные ночи в больнице, первый шаг, первая улыбка, первый поцелуй после того, как Макс смог встать. Шарль подошёл к машине, делая вид, что проверяет какие-то детали, но на самом деле просто оказался рядом. Проходя мимо инженерного стенда, он бросил короткое: – Готов? – Готов, – ответил Макс. И когда Шарль уже садился в машину, Макс нажал кнопку внутренней связи. В наушниках Шарля раздался его голос – тот самый, которого так не хватало все эти месяцы. – Ну что, возьмём второго? Шарль замер на секунду, потом улыбнулся – широко, счастливо, так, что эта улыбка чувствовалась даже в его голосе, когда он ответил: – Погнали. На лице Макса расцвела ответная улыбка. Солнце Мельбурна заливало гараж золотым светом. Впереди был новый сезон, новые гонки. Но главное они уже пронесли через всё. И теперь были готовы ко всему. Вместе.