Сирена

Феликс тихо ступает, наготове держа в руках трофейный АК. Нашёл у одного военного… и в голове снова проносятся жуткие воспоминания, от которых хочется прочистить желудок. Но чистить там было уже нечего. В туннеле звонко капает где-то вода, и от мокрых стен эхом отстукивают шаги. Здесь, в этом месте, невозможно быть тихим, но он старается. Очень старается. Он ещё и заставляет себя не оглядываться — это верный путь к самоубийству и схождению с ума. Так говорил Чан. А ему он верит. Да и сам не раз оступался, поворачивал голову назад и хоть не видел ничего, но чувствовал дикий, иррациональный страх. «Только вперёд, там продовольствие, там я попытаюсь что-нибудь найти», — пытается как-то себя успокоить Феликс. Он идëт по прямой уже час. Прямо к спасительному свету. По крайней мере, он на это надеется. Глубоко вдыхает и выдыхает. Тревога ни к чему, когда впереди, как казалось, спасительный свет, искрящийся чистой белизной, такой, будто туда нещадно вылили все запасы отбеливателя в мире. Но слишком пугающий — по ту сторону барьера от мутировавших существ — только одна неизвестность, за которой крылось то, что известно одному чëрту. Страшнее всего были разумные, но нацеленные убивать существа, те, что мутировали из когда-то бывших людьми. Такие, как редкие сирены — про них страшно было даже говорить или упоминать в разговоре. Только «он» — и всё. Один водился около этого туннеля, как знал Феликс из долгих разговоров с Чаном. Надо было как-нибудь постараться прошмыгнуть мимо него целых два раза и остаться живым. Хотя бы. Перезвон колоколов всё не останавливался. Становился то тише, то чуть громче, местами вообще доходил до того, что резал уши, раздаваясь совсем рядом — из-за этого мозгу было сложно понять, откуда исходил звук. Хотелось всё бросить, рвануть назад так, чтобы со страху сверкали только пятки, но чёрный вход с каждым звонко отдающим шагом оказывался всё дальше, чем белый выход. Главное то, что сейчас хотя бы были видны очертания самого бетонного туннеля, а впереди был виден грязный, никем не пройденный путь — в условиях того, где нахождение хотя бы чужих мёртвых тел, с которых можно было что-то взять, считалось наградой судьбы, Ли пытался искать плюсы и в таких мелочах. От сочетания трупного запаха, гнили, грязи и сырости тошнило. Феликс, чуть сгорбившись, натянул на нос и рот воротник своей тонкой, но всё ещё куртки, выдыхая в неё тёплый воздух, пытаясь согреться — ноябрь ни капли не щадил. Он думает, что эта зима будет самой холодной, что была в его жизни, и эта мысль придаёт ему хоть какую-то дополнительную моральную силу для того, чтобы продолжать аккуратно ступать дальше, обходя огромные лужи из-за подтаявшего, задуваемого сюда бешеным ветром снега. Ли, в попытке отвлечься от тревоги, изучающе смотрит на влажные, серые, величественные, высокие и бетонные круглые стены, с которых капает и стекает вниз маленькими дорожками такая драгоценная, но испорченная гнилью вода, которую ни в какое употребление уже нельзя было применять. От осознания этого становится дурно — воды осталось мало, и они, двое выживших, что по удачному стечению обстоятельств успели укрыться в бункере ещё в самом начале апокалипсиса, старались потреблять её экономно. А еды вообще не осталось. И выбора тоже — свои жизни играли слишком драгоценные роли. «Люди утратили свою доброту — никто из нас сейчас, будучи, например, на трофейной машине, не остановится перед тем, кто стоит на дороге, истерично машет руками и, также как и другие, пытается выжить. И ты такой же, Феликс. И я. В нас убили душу, в нас убили человечность», — говорил как-то Чан одним вечером, грея руки у редкого костра. Поджигать и уничтожать в ярких языках пламени драгоценные горючие материалы — только по праздникам. «Жизнь человеческая — увлекательное путешествие по своей судьбе», — вспоминает Ли плакат с этими словами в коридоре заброшенной советской тюрьмы. Тогда они с Чаном были вместе и искали то, что могло бы пригодиться, брали всё, что видели, даже самые бессмысленные вещи. Из них Феликс смастерил небольшую коллекцию, где даже затесалась маленькая Библия, которую он регулярно открывал и читал. Это было единственным, что спасало от одиночества и напоминало ему о жизни до. О том, где не надо было идти на рисковые для себя вылазки за пропитанием или чем-то ещё — достаточно было лишь сходить в магазин у дома. Он бы с удовольствием пожаловался на отсутствие круглосуточных в городе, чем лазал бы по местам, где кишели целыми группами мутировавшие. Хотелось просто хотя бы попасть домой. Даже не в прошлое — сейчас, в заброшенный многоквартирный жилой комплекс, где вместо людей другие, более страшные существа. Просто прийти туда, лечь на грязный, пыльный и, скорее всего, из-за выбитых окон, ещё и мокрый пол и предать себя забвению. В том месте, где для тебя весь жилой район — родной.

***

Перезвон резко утих, а воспоминания с ним улетели настолько быстро, что их будто снесла бурлящая горная река с быстрым течением. Феликс напрягся, аж вытянулся по струнке, остановившись и вскинув автомат. — Закрой скорей глаза, открой мне свою душу… — откуда-то сзади мелодично пропел завораживающий голос. И тут Ли понял — его ошибкой было остановиться. Лучше бы колокола звенели, в голове всплывали библейские стихи, воспоминания, фразы Чана, та драгоценная коллекция, трупы и тому подобное, но не сирена собственной персоной, что прямо сейчас находился где-то сзади. Правило номер один: не оборачиваться, идти прямо, «авось пронесёт», как говорилось. Но тогда уже не возвращаться — обиженная сирена убьёт. А там, в бункере, медленно от голода и с вывихнутой рукой умирает Чан. И из двух зол надо выбрать что-то меньшее, но как будто бы это было совершенно невозможно. И Феликс идёт, чувствуя то, как в его спину врезается чей-то жестокий и холодный взгляд. — Я дам тебе глоток своей любви, послушай, — всё ещё мелодично тянет прямо у уха. — Хочешь все дары в этом мире? А ведь я могу сделать всё, о чём ты просишь… — нагло лжёт. Правило номер два: не смотреть на сирену и не разговаривать с ней — они существа разумные, а сойти с ума от их красоты, перекинувшись с ними одним словом было проще простого. И Феликс, поочерёдно их вспоминая, старается это всё выполнять. Хотелось спать, и Ли подавляет желание зевнуть. Прямо тут лечь и заснуть вечным сном — но в этом виноваты их чары. — Я Хëнджин, а ты? — раздаётся теперь у другого уха. Игривый сирена прыгает от одной стороны чужого тела к другой, пытаясь привлечь чужое внимание — чтобы убить и погубить. — Феликс, — отвечает и тут же жалеет об этом. Но остатками сохранившегося, наполовину затуманенного разума, понимает — он уже ничего тут не сделает, встреча с ними смертельна всегда. Чары слишком мощны. Сирены завлекали к себе своим хрустальным, тонким и изящным, почти волшебным голосом и такой же внешностью, будто они все из знатных королевских семей. Идущие мимо их места обитания люди оставались там навсегда — сожранные почти своими же, но чуть другими. Мутировавшими. — Какое красивое имя, — лживо тянется. — Ищешь еду, да, путник? А ведь ты можешь пойти ко мне, — Хëнджин рассматривает свои белые руки. — Еды у меня много. — Я знаю, — Ли идёт, не останавливаясь, смотря прямо на свои ноги в грязных кирзовых сапогах. — И не пойдёшь туда, где её больше, чем на поверхности? — Нет. Хочу сам найти, — остро чеканит. До спасительного света в конце туннеля совсем чуть-чуть: сирены не обитают на поверхности, не там, где светло. — А ты смешной, — хихикает Хëнджин. — Не хочешь ли ты посмотреть на своего собеседника? А то мне кажется, что некультурно так смотреть в пол, — хищная улыбка расцветает на лице мутировавшего. Разум туманится уж совсем сильно, и Феликс, не теряя шага, смотрит в сторону, прямо на сирену — и чуть не захлёбывается. Слишком красивый, манящий к себе, да так, что свою цель, Чана и даже свою коллекцию захотелось бросить лишь ради этих невинных карих глаз, обворожительной улыбки и утончённого лица. Но Ли мысленно даёт себе пощёчину здравой стороной разума. И сам чуть было не врезается лбом в резко сузившийся бетонный потолок. Пригинается и выходит на поверхность — туда, где спасительно сиял яркий, белый дневной свет на выходе из туннеля. Останавливается, поворачивается назад — а ему машет рукой на прощание мило улыбающийся Хëнджин. — Пока, — непонятно зачем для себя произносит Феликс, чуть подкидывает автомат, чтобы было удобней держать его в руках, и уходит прочь по ржавой лестнице на поверхность.