Ex Machina

***

Сон всегда приносит с собой кошмары. Неважно, что и сколько я пью – каждая ночь заканчивается одинаково. Сон пахнет дешёвыми сигаретами, дерьмовым алкоголем и кучей немытых тел, которых в этой дыре немерено для настолько тесного помещения. Сон бьёт по барабанным перепонкам глубокими битами – это всё, из чего состоит местная музыка. Сон ощущается сосущей пустотой, которую я чувствую каждый раз, когда вижу эту кривую ухмылку. - Ну что, как тебе вкус взрослой жизни? – он улыбается. Он пьян, вероятно, обдолбан, но ёбаный же рот, он счастлив, или, по крайней мере, выглядит таковым. И, как и всегда, я себя не контролирую – я делаю то же самое, что делаю каждую ночь. Я улыбаюсь в ответ, делая несколько глотков дешёвого пива и протягиваю руку за самопальной папиросой в его руках. - Пахнет, если честно, отвратительно, - я смеюсь, продолжая настырно тянуть руку за тем, что он курит. – Дай затянуться? - А тебе не рано, а, шнырь? Сестре ни слова только, блять, – он смеётся, но папиросу всё-таки отдаёт. Я делаю затяжку едкого дыма, кашляю, глаза слезятся, и по приятному шуму в голове понимаю, что это был не табак. Вторая идёт так же тяжело, и он сам забирает у меня свою сегодняшнюю добычу. – Ну, хватит с тебя, а то так и выплюнешь лёгкие здесь. - Что ж ты не сказал, что это трава? – кашляя – всё ещё с остатками дыма в лёгких, которые выходят наружу, я смотрю на него с таким же игривым прищуром. - На рожу твою посмотреть хотел, чё за глупые вопросы, - он снова смеётся, затягиваясь. – Ты это, давай, пей и я тебя домой докину. - Думаешь, тебя это спасёт?.. Кажется, в этот раз ты реально допрыгался, - я вновь прикладываюсь к бутылке. - Да придумаю чё-нибудь, как обычно, чё ты, меня не знаешь, что ли, Тина. Болезненная вспышка воспоминаний заставляет меня проснуться.

***

У этого сна такой же горько-сладкий привкус, как и у того, что он намешал в своей папиросе. И каждое утро после таких кошмаров такое же одинаковое – выворачивающее наизнанку, потому что каждое утро, ещё до рассвета, я просыпаюсь от собственных криков, потому что вот секунду назад я вижу, как он скалится, сжимая в зубах папиросу, а вот он уже лежит без движения, глядя остекленевшими глазами в серое небо. Сервомоторы и приводы жужжат и щёлкают, пока я сжимаю в кулаках простыни, надеясь найти в них тепла и утешения… но металл ничего не чувствует. И утешения я не нахожу. Я чувствую только жжение в глазах и саднящую боль в горле из-за барахлящей звуковой коробки. С таким же жужжанием и щелчками я сжимаю пальцы, запустив их в волосы, зная, что хотя бы почувствую боль. Очень едкое напоминание о том, что я ещё жива. С какой целью? Зачем я это продолжаю? Я – отработанный материал, обо мне вряд ли вспомнят, пока я не сойду с ума. Я выполнила свою задачу. Теперь мой удел – пылиться на дальней полке, пока я не понадоблюсь снова… Если вообще понадоблюсь. Опустив руки и сев на кровати, я какое-то время молча смотрю в предрассветный полумрак, разглядывая разложенные не моей рукой предметы, призванные «создать уют» и «иллюзию обжитости», которые чувствуются сюрреалистичными и ненастоящими, в отличии от скомканной одежды и постельного на полу. Сил сменить простыни хватило, донести до стиралки - нет. Какая ирония – то немногое хорошее, что я вижу во сне, пока всё не скатывается к чертям, я тоже идентифицирую как такое же сюрреалистичное и неправдоподобное. Вся «гражданка» кажется каким-то бредом воспалённого сознания, кажется, что сейчас проснёшься в тесной казарме, получишь свою миску баланды и снова пойдёшь туда, где всё грохочет, но где мир прост и понятен, есть «Милитех» и есть «Арасака». Работаешь с одними, режешь других. Неужели десять лет в рядах наёмников переломали меня окончательно, и теперь я немногим лучше, чем Смэшер? Неужели теперь всё, на что я гожусь – это быть машиной для убийства? С другой стороны, под что делали, то и получилось, а я была согласна, так чего теперь жаловаться… Я заваливаюсь обратно на кровать, глядя в потолок. Когда наступит рассвет, начнётся моя ежедневная рутина – вне зависимости от времени года, месяца и дня недели, я встану, приведу себя в относительный порядок и пойду распугивать людей своей рожей. Не зная, чем себя занять, я уже три месяца делаю просто хоть что-нибудь. До вечера – разгружаю ящики на местном складе. После – иду в яму и дерусь, пока не начнёт болеть даже моя титановая рожа. А в качестве финального аккорда спускаю получку в местном баре, покуда глаза в стороны не разъедутся, чтобы прийти домой и упасть мордой в кровать часа на четыре до следующего утра. Завтра – повторить. Послезавтра – тоже. Могла бы я затребовать «возврат» у Ксавьера? Да. Но зачем мне это делать? Деньги не придадут этой херне смысл. Я делаю это просто чтобы не увязнуть снова, а если у меня будут деньги и не будет нужды работать… То никакой титан не сможет сформировать каркас для того эмоционального желе, которое я из себя представляю. Но, к моему вящему удивлению, что, впрочем, едва ли как-то сказалось на выражении лица, стоило часам показать семь утра, как Ксавьер решил проиллюстрировать фразу «вспомнишь солнце – вот и лучик». Я не представляю, зачем я вообще оставила ему ключи от этой дыры. И ещё больше я не представляю, зачем он меня периодически навещает. Я в тебя проинвестировала, скажи «спасибо» и уйди в туман, кто тебе вообще сказал, что ты должен мне эмоциональное обслуживание… или что он там пытается мне дать. Я в принципе многое из того, что он просит, делаю лишь потому, что мне проще сделать, чем объяснять, почему нет. И всё-таки внутри каждый раз что-то шевелится, щемит и болит, когда я на него смотрю. Молодой, глупый и самоуверенный, он до жжения в лёгких и ломоты в груди напоминает мне меня. Такую же молодую, глупую и самоуверенную, свято верящую в то, что я смогу всё – и одновременно с университетом взлететь до «высшей лиги», и овладеть ездой на механике, и стрельбой по-македонски. Для этого дурака Даллас казался такой же ямой с возможностями, какой мне когда-то казался Найт-Сити. - Крис! – он раскидывает руки, зная, что я не кинусь его обнимать. – Ой, да ладно тебе, не хмурься. - Я не хмурилась, - ну, вообще-то да, потому что мои навороты попросту лишили меня возможности это делать. Моё счастье, что у меня закрываются глаза и я умею моргать и закрывать рот целиком. – Зачем пришёл? - А что, разве, чтобы навестить подругу, нужен повод? – он занимает диван и закидывает ногу на ногу, а руки – на спинку с таким видом, будто это его квартира, и смотрит на меня с таким напускным оптимизмом и беззаботностью, как будто мы оба не знаем, что он сюда ходит стабильно раз в неделю с чёткой целью «вытащить меня на буксире». Борзоват ли он? Да. Хочу я что-то с этим сделать? Нет. Меня даже в какой-то степени греет мысль, что, в отличии от того же Смэшера, моё железо не принесло с собой презрения и общей злобности по отношению к другим людям. Я не хочу ни с кем ссориться, я хочу просто тишины и покоя. Возможно, навсегда. Жаль, что он этого не понимает… Хотя нет. Так даже лучше, что он не понимает, не знает, что это такое, когда тебя можно хоть тягачом пытаться вытащить из этого болота, а ты, как старая коряга, наглухо в своей трясине завязла и хочешь продолжать разлагаться. – Как ты, Кри… Мы пересекаемся взглядами – и он вовремя прикусывает язык. Мы познакомились, когда я «ещё была» Кристиной. Сейчас же это имя мне не принадлежит, будто никогда моим и не было, хотя прошло всего-то несколько лет, и слышать его, обращённое в мой адрес, теперь уже чуждо и аномально. Я снова рефлекторно коснулась челюсти, зная, что не почувствую прикосновения ни со стороны рук, ни со стороны лица – функционал важнее эстетики, никто не планировал, что я с этим буду жить всю оставшуюся жизнь. Я сама не планировала, если уж начистоту, оттого и согласилась. Дура, как есть, дура, прав был братец… Сначала пожертвовала руками из-за детской хотелки, а после пожертвовала буквально всем ради чего? Даже я не могу ответить на этот вопрос. Месть была ли причиной? Возможно. Злоба? Она точно там замешана. Отчаяние? И его там было с лихвой. Но что-то одно конкретное назвать не могу. - Бист, - исправился он после секундной заминки – и подался вперёд, упираясь локтями в колени и глядя на то, как я, всё ещё стоя в полуобороте к нему, наливаю себе свой утренний растворимый жжёный кофе. Он замолкает, глядя на меня, а я не инициирую диалога, слушая рутинный набор звуков – бряцанье ложки в железной кружке, пока я размешиваю сахар, гудение холодильника, когда я открываю его, чтобы вытащить оставленное там вчера подобие бургера, в котором не было ни грамма настоящего мяса. Шуршание бумажной упаковки и жужжание сервомоторов в руках. – Что ты ешь? - Понятия не имею, - откусив добрую половину за раз, я принялась жевать, отчётливо слыша, как зубы щёлкают друг об друга с характерным «железным» звуком. – На вкус как бумага, предлагать не буду. Он мнётся. На удивление несловоохотлив сегодня, будто повод «навестить подругу» всё-таки есть. В глаза не смотрит, задумался, голову в сторону отвернул. Видимо, инициировать диалог всё же придётся, хотя я прекрасно знаю, что он мне сейчас скажет. Эту волынку он мучает ещё с момента моего переезда в Даллас – он пытается вести со мной душеспасительные беседы, явно не понимая, что спасать тут некого. Но чем быстрее я его разговорю, тем быстрее это закончится. - До вечера сидеть собрался? – фыркаю я, всё-таки позволяя себе немного расслабиться. – Моя компания не настолько приятная. Если тебе что-то нужно – скажи прямо. - Я просто… ну… - Ксавьер, кинув на меня быстрый, короткий, почти стыдливый взгляд, очень аккуратно подбирает слова. Только зря – какие слова тут не выбери, суть разговора всегда одна, а результат не меняется. – Я знаю, как ты не любишь эти разговоры, но, может, тебе всё же… - Обратиться к психологу? – фыркнула я, снова откусывая нечто, у которого нет ни внятной текстуры, ни различимого вкуса. Поддельная «булка», поддельное «мясо», поддельные «овощи». Прям как моя «жизнь», которую таковой язык назвать не поворачивается – я будто взяла у кого-то взаймы неприлично большую сумму денег, которую потратила непонятно, на что, и как её теперь возвращать, совершенно непонятно. – Ты прекрасно знаешь, что у меня нет на него денег. Ещё важнее – нет желания, так что нет, я не призываю тебя ничего мне возвращать. Скомкав бумагу, я бросила её к остальному кладбищу пакетов, обёрток, бутылок и прочей дряни в углу, после чего подтащила к себе стул. Развернув его спинкой вперёд, я села напротив Ксавьера, глядя ему в глаза с прищуром. - Зачем ты вообще сюда приходишь? Я тебе сразу сказала, что ты мне ничего не должен. - Ну, как «зачем», - он поднялся на ноги, скрестил руки на груди и принялся расхаживать по тесной кухне, жуя губы. – Слушай, ты в меня поверила, когда никто не верил, помогла тогда, когда никто не мог, и теперь ты хочешь, чтобы я просто такой «ну ладно, пока» и вычеркнул тебя из жизни? Я не сдержала вздоха. Глупый, глупый мальчишка, ты немногим младше меня, но какой же ты наивный… Тот факт, что я дала тебе деньги и вообще тебя содержала, пока ты был занят учёбой, не является чем-то ультимативным. Бабки – это просто бабки. Я надеюсь, когда-нибудь ты заработаешь в сто раз больше и поймёшь, что это просто сраная пластиковая пыль, которая сама по себе ничего не стоит. - Зачем тебе живой мертвец? – пожала я плечами. – Я дала тебе денег, чтобы ты не проебал жизнь. А ты, пытаясь «вытащить меня со дна», именно что её проёбываешь. И не надо мне сейчас пизду в лапти обувать, что ты в Китай не уехал потому, что не знаешь языка и вообще не хочешь мать с отцом здесь оставлять. Мог бы сейчас учиться у светил и им криогенику свою пропихивать, после чего катался бы, как сыр в масле, а в итоге гниёшь тут, зато «со мной». Я просто напоминаю, что я тебе… - Ага, никто, я помню, - Ксавьер качнул головой. – Только это не так. Он начал загибать пальцы. - Жильё ты мне дала. Помогла восстановиться в универе. За этот универ заплатила. Отсылала мне… вроде как, всю свою зарплату, если это так у вас там называется, на которую могла бы жить сейчас, чтобы я доучился. В итоге выходит, что я за твой счёт устроился в жизни, а ты сидишь в дыре. По-скотски получается, я на твоём горбу, считай, в рай въехал, а ты здесь. Одна. Ты со мной обошлась по-человечески, я просто хочу ответить тебе тем же, вот и всё. Если я сейчас ему затру про «кармический долг», он меня не поймёт – чтобы размусолить это всё, придётся очень долго объяснять, и у меня есть аж две причины, по которым я не хочу этого делать. Во-первых, он может наши взаимоотношения называть как угодно, но меня всё ещё устраивает позиция «стороннего наблюдателя» с фичей «доброго самаритянина», за свою тяжёлую судьбу я ему рассказывать не имею не малейшего желания, ровно так же, как и слушать про его. А во-вторых, мне эти воспоминания сейчас вдвойне как серпом по яйцам, которых у меня нет. Но от напоминания в груди всё же больно укололо. Интересно, она это воспринимала так же, как и я сейчас? Мол, я вот тебе буквально всё разжевала, в рот положила и осталось только проглотить, а ты отплёвываешься, дурное ты создание, или всё-таки по-другому? Хотя, по большому счёту, я проебалась больше, чем Ксавьер. Я совсем немного не дотянула до своей корочки, но тогда света белого видеть не хотелось, не то что писать какой-то там диплом. Он же получил даже какую-то медальку, если память не изменяет. - По-людски, Ксавьер, надо с людьми, а не с отработанными материалами, - фыркнула я, качая головой. – Ты что, правда пришёл, только чтобы провести мне очередную лекцию в духе «возьми себя в руки, тряпка»? Я вот всё никак не возьму в толк – или я недостаточно ясно выражаюсь, или ты такой упрямый, но в любом случае вот тебе мой прямой приказ словами через рот – забей. Я не жду от тебя возвратов в каком-либо виде, хочешь заняться чем-то общественно полезным – иди и живи свою жизнь, подними медицинскую индустрию, возьми там, не знаю, пятилетку за три года, помогай тем, кто об этом просит. А мне от тебя ничего не нужно. Ксавьер бросил на меня быстрый взгляд, который я бы охарактеризовала как «ну вот и что мне с тобой делать». Ответила бы, что ничего, но я бы не отказалась, если бы он прислушался к тому, что я говорю, хотя прекрасно понимаю, что хрен там плавал. Ну вот и он – по крайней мере, пока что – понял, что диалог идёт в никуда и он ничего не добьётся, так что занялся тем же, что он делает в конечном итоге каждую неделю – начал разбирать мою кухню. Оторвал от рулона с пластиковыми пакетами, который Ксавьер же и купил, один из мешков, и начал ходить из угла в угол, собирая обёртки, бутылки и пустые контейнеры. В мою спальню он не ходит, это табу, но где мог, там пособирал брошенную одежду, сам загрузил стиральную машину, а после достал из шкафа швабру с ведром. Ну, вот и нашёл себе общественно полезное дело, а меня ждёт моя смена на разгрузке. Прихватив с дивана оставленную там вчера толстовку, я оставила его одного в квартире – наблюдать за ним сомнительное удовольствие, да и что он там сделает в моё отсутствие? Положит что-то не туда, куда надо? Пытаться его подозревать в том, что он что-то стянет, такая глупость, что даже мысль об этом вызывает смешок. По сравнению с ним я тот самый «зять, нехуй взять», да и он, как правило, как раз-таки приносит, а не уносит. Первое время он приносил еду, потом он с моего разрешения зашёл в спальню, ужаснулся голым стенам, притащил постельное, плакаты и всяких безделушек, чтобы место казалось чуть более обжитым, даже одно время пытался на такие «еженедельные визиты» с собой приносить что-нибудь выпить, но быстро получил по рукам. Пить с одной ногой алкоголиком – затея плохая даже в теории, чё уж говорить о том, когда эти планы претворяются в жизнь. Тем более, что заливаться я предпочитаю в местном баре, забившись в угол – там всегда найдётся кто-нибудь охочий доебаться. Самое то, чтобы злость сорвать. Обидно, что охочих доебаться становится всё меньше. Нет, все живы-здоровы, просто по роже получать, оказывается, не нравится даже дуболомам. В отличии от ямы, в баре за это не платят. Ещё на выходе из квартиры я достаю из кармана смятую полумаску, которая сначала вешается «шарфиком» на шею, а после натягивается на морду лица. На руки отправляются перчатки из другого кармана. Не люблю народ пугать. Ксавьер, может, уже и привык – он, глядя мне в глаза, уже не кривится и взгляд не отводит, но он мою перекошенную рожу уже несколько месяцев наблюдает. Утро в Далласе встречает меня промозглой серостью и всеми ароматами и видами трущоб, которые только можно представить. Дешёвый алкоголь, дешёвые сигареты, в зассанных углах валяются шприцы и использованные ингаляторы. Город другой, проблемы те же. Но не хватает этому всему… лоска, как ни странно. В Найт-Сити даже трущобы ощущаются иначе. В свете неоновых вывесок ширяться дрянью, купленной за сотню эдди у мутного типа, окружённого торчками, которые дышат на ладан, как-то погламурнее. Даллас – он как реднек с выбитыми зубами, сломанным носом и специфическим говором, прямолинейный, как стальной прут. И он словами через рот говорит «это дно, ниже уже некуда». А Найт-Сити – это холёная дорогая эскортница, на встречу с которой ты собирал полгода, ей противно тебя трахать, о чём она никогда не скажет вслух, но она ж должна выбить с тебя «хороший отзыв». Поэтому она гладит тебя через штаны, шепча тебе на ушко, что ты самый охуенный и всё ты можешь. И ты веришь этой стерве, и начинаешь пахать ещё больше, чтобы насобирать уже не за полгода, а за три месяца. Тебя выдаивают досуха, обещая, что вот ещё немного – и ты всем покажешь, что ты не пальцем деланный, а ты веришь и веришь, пока город тебя медленно перемалывает, изменяет до неузнаваемости и подсаживает на иглу красивой сказки, и ты медленно превращаешься в один из винтиков этой машины, который будет крутиться, пока не сотрётся к чёртовой матери, и всё ради призрачной надежды, что вот завтра. Завтра ты войдёшь в «высшую лигу», завтра ты станешь «легендой при жизни», завтра тебе сказочно повезёт, и ты выиграешь в эту жизненную лотерею. Только Найт-Сити - это не лотерея, это казино. А казино, как известно, всегда остаётся в выигрыше. И сейчас, когда рядом со мной не дорогая проститутка, прикид которой стоит, как квартира в хорошем районе, а этот ёбаный реднек… Я начинаю скучать. Я не питаю больше иллюзий – я уже не выиграю в этой бешеной гонке за известность или популярность, мне не нужны ни слава, ни деньги. Но там, в городе иллюзий и самообмана, я родилась. Я не знаю ничего другого, кроме фальшивых улыбок и мнимого дружелюбия, которое рассыплется в прах, стоит только неосторожно прикоснуться. Этот вшивый, искренний и даже по-отечески снисходительный реднек мне чужой. Здесь живут в массе своей простые люди, у которых простые проблемы, здесь нет ничего «высокого», здесь нечем себя обманывать. Здесь не водятся ебанутые идеалисты, готовые выйти на площадь и поджечь себя, чтобы что-то доказать миру. Здесь не водятся активные и амбициозные, готовые жрать землю и прыгать выше головы, чтобы доказать в первую очередь самим себе, что они чего-то стоят. Здесь нет знакомых мне идеалов, здесь нет знакомого непокорного духа – только отчаяние и безысходность. Честная, да. Но всё же безысходность. Но возвращаться… сейчас – некуда. Найт-Сити, которого я знала, больше нет. Стёрт с лица земли, превратился в радиоактивный пепел. Было бы глупо предполагать, что ядерный термозаряд в сочетании со зданием такой величины что-то после себя оставят, когда башня рухнет. Сейчас там такой фон, что впору яйца запекать. Перестроят ли город? Скорее всего. Башню, вероятно, тоже. Когда всё уляжется и «Арасака» залижет раны, они опять придут в город красивой лжи, потому что без этой шестерёнки механизм работать не будет. И «Милитех» снова закроет на это глаза, потому что Найт-Сити всегда был так устроен, а если оно работает, какой смысл что-то менять? - Ты сегодня поздно, - замечает бригадир, когда ноги приводят меня на склад. Я не отвечаю, просто повожу плечом. Ему какая разница? Платят-то за часы, а не за смену. – Там уже начали. Найдёшь, куда приткнуться. Иди. Лица здесь всегда знакомые. Ни одного нового человека за три месяца. После меня, я имею в виду. Большинство других ветеранов откладывали свои контрактные ради «прекрасного далёка», и теперь радостно проматывали всё заработанное где-нибудь в более злачных местах. Ну или ушли на пенсию и потратили львиную долю на психотерапевтов. Количество орущих по ночам в казармах никогда не становилось меньше. Койки в принципе не пустовали. Желающих «сделать лёгких денег» на «быстрой войне» было много. Да и до четвёртой корпоратской услугами контрактников и наёмников «Милитех» пользовался охотно – кто знает, где завтра будут распространять демократию. На бумаге-то, конечно, корпорация отдельно, государство отдельно, но я уж не знаю, кто с кем в дёсны жахался, но «защищать интересы» приходилось частенько. Да и чёрт с ними, впрочем. Их война закончилась, сейчас полгода ещё походят, поскалятся друг на друга, и все опять успокоятся. Здесь, на складе, и без наличия орды желающих осесть в проходной дыре под названием Даллас не так много тех, кто захочет этой хернёй страдать. Труд монотонный, тяжёлый, если молодёжь и хочет «откуда-то начинать», то выбирают что-то не такое заёбное. Это место вообще будто застряло где-то в нулевых – ни погрузчиков, ни экзоскелетов, просто дешёвый физический труд. Экономят каждую копейку, что на зарплате тоже сказывается, оттуда и недостаток рабочих рук. Сюда ходят только местные люмпены, которых на другую работу не берут, да и на залиться после работы хватает, так что большего и не надо. Я к этим люмпенам отношусь, так сказать, напрямую. У меня интересов, как у того здоровяка, у которого прям на роже написано, что он после того, как закончит, пойдёт, купит чего-нибудь горячительного, завалится дома на диван, может, походя луцкнет жене, и уснёт там же, перед телеком. Часов в двенадцать, как по будильнику, все без напоминания расходятся на «обед». А если точнее – стекаются в дерьмовый дайнер на углу, где сжирают по куску пиццы, которая больше напоминает картон, заливают в себя по банке пива и оставшиеся десять минут с видом эстетов смолят такую дрянь, в которой от табака одно название. Компанию им составить я не горю желанием. Я просто сажусь у стены, прислонившись затылком к холодному бетону, и думаю о вечном. - Эй, как там тебя, - окликает знакомый голос – я всех знаю по голосам, остальные вечно о чём-то между собой разговаривают. – Ты это... с нами не пойдёшь? У Боба сын родился, он проставиться обещал, сегодня жрём за его счёт. Ты ж типа тоже часть коллектива. «Коллектива». Аж смешно стало. Я чуть выпрямляюсь, чтобы посмотреть на пришедшего «доставить» мне столь своеобразное приглашение. Засаленная клетчатая рубашка, не менее засаленные джинсы, но мы тут все хороши – целый день потеем, как лошади, пока ящики с места на место таскаем. Жидкие светлые волосы, хилая бородёнка. Как будто само воплощение Далласа в виде реднека пришло, ей-богу. - Не пойду, - качнула я головой. - Да чё ты, сложно, что ли? Уважь мужика. Тем более, повод-то хороший. Хороший? Хороший?.. Так и хочется сказануть прямо – если это хороший повод, то я – топ-модель откуда-нибудь из Азии. Мне мой детдом, блять, дал больше, чем этот Боб сможет дать своему новорождённому сыну. Родиться в нищете, вырасти в нищете, стать таким же никем, как и его отец. Вот это, конечно, перспективы. Какой колледж, судя по разговорчикам, он уже лет пять на машину собрать не может, какое уж там образование для отпрыска. Не вижу смысла праздновать тот факт, что ты заделал женщине ребёнка, и вы дружно решили притащить его в этот мир, чтобы он влачил такое же жалкое существование в этой юдоли бесконечной безнадёги. - Не пойду, - упрямо повторила я с нажимом. Я могла бы, конечно, повежливее, но он мне никто и звать его никак, чтоб перед ним расшаркиваться. Это с Ксавьером я могу по-хорошему – просто потому, что он ко мне относится точно так же. И у нас есть какая-никакая история знакомства. И ничего плохого я про него не могу сказать. Первый месяц после отъезда из Найт-Сити я вообще только лежала, а он, дурачок наивный, носился со мной, как с торбой писаной. - Да и хуй с тобой, - правильно мыслишь, дружище, у меня на роже написано «хуй со мной», вот и не приставай, будь добр. Несмотря на моё упёртое нежелание, мужик прячет руки в карманы замызганных джинс, но не уходит, будто чего-то ждёт. После сорока секунд напряжённого ожидания и молчания он слабо пожимает плечами. – Короче, захочешь – приходи в дайнер. Дорогу знаешь. Знаю. Но молчу, провожая его сгорбленную спину взглядом. Дело не в том, что я себя считаю лучше, чем ты, мужик. Мы с тобой на совершенно одинаковом социальном дне. Только, в отличии от меня, ты всё ещё человек, а я – сраная ЭВМ, заточенная под другие вещи, тебе, к счастью, незнакомые. Кажется, таким простым вещам, как новый человек в этом гнилом мире, я радоваться уже не умею. А ещё мы оба, когда разгребаем какую-то пыльную дрянь, работаем в масках, только никто не ужаснётся, если ты снимешь свою. Мы с тобой не одинаковые. Спроси меня кто с десяток лет назад, каким я себе своё будущее представляю - такого бы варианта даже в самом безумном развитии событий не нашлось. Вот мне скоро тридцать три, а я не то что не выбралась и ничего не добилась, я провалилась туда, откуда вообще не возвращаются, всё, приехали. Здесь теперь моё место. И даже не сама эта мысль вызывает приступ сосущей, ноющей пустоты в груди, нет, чёрт с ним, что станет со мной. Но вот пускай мне даже такого подобия жизни осталось полгода-год, а потом без колёс и кукуховедов мне светит только один исход - киберпсихоз. Дело даже не в том, сколько во мне железа напихано (а его много), а в том, что я не чувствую себя человеком. Мне тяжело сделать больно физически, у меня нет стопора, если крыша съедет. В любой момент мне упадёт кровавая пелена на глаза, и я не успокоюсь, пока мне не продырявят череп, и то не сразу выйдет - зашили под кожу мне столько титана, что там потребуется ёбаная гаубица. Но конец всё равно один, вне зависимости от того, как долго продлится эта агония, которую я по ошибке называю “доживанием”. А Амендиарез ничего не будет. Она получила свой задаток от “Милитеха” и будет жить своё долго и счастливо. И Смэшеру ничего не будет. Он как был цепной псиной сак, так ей и останется. А поскольку он слишком ценный ассет, то у него будут все условия - колёсики, чтобы не улетела крыша, навороты, чтобы становиться ещё эффективнее, и репутация, из-за которой Найт-Сити, даже когда его перестроят с нуля, будет всё ещё содрогаться от его имени. А Император переживёт ещё всех нас, я даже удивлюсь, если он не сможет купить себе вечную жизнь - со своими-то деньгами. Рейчел “Бестия” Амендиарес. Адам Смэшер. Сабуро “Император” Арасака. Трое тех сукиных детей, которых безумно хочется отправить на свидание к дьяволу прежде, чем самой встать перед ним. И если Бестия всё равно сдохнет рано или поздно - будучи наёмницей, едва ли она имеет хоть какие-то шансы умереть тихо и спокойно в своей постели, Смэшер уже настолько на человека не похож, что с ним это тоже маловероятно, но Император... Это совершенно другое. Этот богатый хер обложится телохранителями, лучшими врачами и умирать будет в тишине и спокойствии, наблюдая за цветением сакуры и рыбками кои, или на что там дрочат нынче азиаты. Вздохнув, я закрываю глаза – и содрогаюсь всем телом, вспоминая взгляд старого друга, которого не видела с десяток лет. Гремучая смесь из неверия собственным глазам, жалости и вежливого отвращения. Руки начинают рефлекторно трогать лицо, хотя головой-то понимаю – ничего не почувствую ни челюстью, ни пальцами. Слышится только глухой шорох металла о металл. В такие моменты от злости становится нечем дышать. Хочется завалиться в штаб-квартиру «Милитеха» с ноги и разнести там всё к чёртовой матери, и лишь с задержкой в несколько секунд приходит осознание, что их вины-то там нет. Не хотела бы я, чтобы так было – нечего было соваться и подписывать бумажки, позволяющие сделать со мной, что заблагорассудится, во имя спасения жизни, а после – для максимизации полезности конкретной боевой единицы. В моменте было абсолютно плевать, сколько в меня запихивают железок и что с каждой новой приблудой на человека я похожу всё меньше. Хуже всего, конечно, было после того, как перекроили лицо – от зеркала я тогда отшатнулась, когда смогла встать и дойти до него. Несколько сантиметров титана под кожей никого не сделают красавцем, но в полевом госпаче даже не думали об эстетике. До сих пор тошно, когда вижу этот покатый, вынесенный вперёд, лоб, нависающие, как у неандертальца, брови, и бульдожью титановую челюсть. Кривит уже и без того перекошенную рожу, когда вижу, как на лице отображается попытка улыбнуться – в лучшем случае это классифицируется, как оскал, в худшем – даже думать не хочется. Заслужила имя, приблизилась, как никогда, к легендам Найт-Сити… но какой ценой? Ещё немного, и стала бы боргом, а там и киберпсихоз недалеко. Хотя тогда до легенд мне дела не было совершенно. Каждый раз на поле боя, как заевшая плёнка, в памяти была только злосчастная ночь, которая лишила меня всего. Каждый раз мне хотелось её переиграть, переделать, изменить, оказаться там в нынешнем состоянии – старше, злее, сильнее. Но прошлое на то и прошлое, что с ним ничего уже не сделаешь, но с каждой отсечённой головой солдатиков Арасаки становилось легче – ненамного, ненадолго – но легче. Поэтому я и не останавливалась. Неважно, какие были раны и повреждения, я просила меня заштопать не для того, чтобы вернуться на гражданку зализывать раны, а чтоб продолжить рвать и кромсать. Проведя ладонями по лицу, словно стараясь смахнуть, стереть отвратительное ощущение с себя, я поднялась на ноги и посмотрела на время. По ощущениям я сидела в тишине и одиночестве целую вечность, а на деле прошли всего пара минут. Кусок в горло не полезет, видеть других людей и взаимодействовать с ними – противно и в какой-то степени обидно, поэтому большую часть своего обеда я работаю. Титановые руки не дрожат, усиленные мышцы и костный каркас не устают так, как это делает живая плоть. Я – машина, которую собирали так, чтобы я бежала со скоростью миль в пятнадцать в час рядом с транспортёром, и ничего мне не было. И медитативно, повторяя одни и те же движения, и один и тот же маршрут, я зарабатывала на сегодняшнюю порцию «залить глаза вечером». В слабой, призрачной надежде, что кошмар не придёт хотя бы сегодня. Что хотя бы сегодня я не услышу очередную пьяно-обдолбанную речь о духе свободной Америки или мягкую, но всё же нотацию о том, что несчастной лучше быть в лимузине, нежели пешком. Что хотя бы сегодня я не проснусь в слезах, хватаясь руками за воздух в попытке прижать к себе давно похороненное безжизненное тело, будто я смогу вернуть близких людей обратно. Но, как бы не было больно от этого осознания, есть места, откуда не возвращаются, сколько бы я не просила, не умоляла, не бегала и чем бы ни была готова пожертвовать. Ровно так же, как и бессмысленны попытки договориться, подкупить и обмануть собственный мозг, в котором эти воспоминания выжжены, будто калёным железом, и которые каждую ночь возвращаются, не давая спать, и отчего хочется выть и лезть на стены. Сегодня нет ни малейшего желания завалиться в местную яму, чтобы набить пару рож и получить свои дополнительные несколько сотен эдди. Деньги – пыль, во мне просто сегодня нет злости. Сегодня особенно поганое настроение, физической усталости не ощущаю, лишь какую-то необъятную, сосущую пустоту где-то внутри. Себя жалеть – дело дурное, кое-кто со мной бы мало что согласился, так ещё и братского подзатыльника бы дал вдогонку, и был бы прав. Только его здесь нет. Здесь никого нет, кроме настырного, упрямого парнишки, который упорно игнорирует мои попытки его от себя отвадить, чтобы не утонул на социальном дне вместе со мной. Вот и сдалось Ксавьеру в этом Далласе, чтоб он провалился весь, целиком куда-нибудь в бездну… Здесь буквально на всём одна сплошная неоновая вывеска «оставь надежду, всяк сюда входящий». Даже мне с моим стремлением и искренним желанием сгнить и покрыться ржавчиной где-нибудь в канаве, здесь как-то не так. Будто что-то внутри зудит, шепчет в ухо, что мне здесь не место. Даже знаю, чьим голосом. Говорят, что время лечит, но болит до сих пор так, будто этой ране абсолютно на это наплевать. До сих пор кажется, что вот, сейчас он подойдёт со спины, хлопнет так, что выбьет воздух из лёгких, и со своей фирменной ухмылочкой в привычно нахальной манере спросит, чего рожа такая постная. Бармен знает меня – было бы, чем гордиться. Стоит мне опуститься на стул за стойкой, передо мной он ставит стакан водки, почти полный. Самая дешёвая из той, что есть, отвратно воняющая спиртом. Крис смотрит на это с неодобрением и морщит нос, но Крис осталась там, на руинах Арасака-Тауэр. Ну, как Крис… то, что от неё осталось. А здесь и сейчас есть только Бист. И ей совершенно плевать, что пить, потому что у еды и напитков нет вкуса, сон не приносит бодрости и ощущения отдыха, а чем сильнее и быстрее ударит по мозгам – тем будет легче. У машины не может быть предпочтений в еде и напитках. У инструмента нет желаний. Услышав, как открывается дверь бара, я кошу глазом в сторону входа, глядя на того, кто зашёл. Его здесь раньше не было. Обе ноги на месте, но прихрамывает. Лицо небритое, помятое, запавшие глаза и щёки, кожа какая-то посеревшая. Зайдя в бар, в первую очередь осматривается, а после – занимает место в углу, чтобы было видно вход. У меня немного дёргает губы, но натянутая кожа и мышцы не позволяют усмехнуться. Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. Тоже недавно вернулся. Тоже не может спать. Вероятно, потерял ногу, и ещё привыкает к новому железу. И держит помещение под контролем, головой понимает, что бояться тут нечего, разве что какой-нибудь пьяный пристанет, но привычки такого толка приходят очень быстро, и от них потом тяжело избавляться. Осознанная часть твоего мозга всё прекрасно понимает, даже пытается тебя одёргивать, потому что ты себя ведёшь, как ёбаный псих, но неосознанная ещё слишком хорошо помнит, как полевые лагеря накрывает атаками «панцеров», и что потом от этих полевых лагерей остаётся. Он ни с кем не разговаривает, какое-то время просто сидит в углу, даже за бухлом не подходит. А когда подходит, разговаривает коротко и по делу: - Виски, - это он бармену, а после оборачивается ко мне и протягивает руку – вот так вот, по-простому и без обиняков. Даже немного очаровательно. – Хорас. - Бист, - несмотря на то, что компании мне не шибко-то хотелось, я пожимаю протянутую руку. Бармен без напоминаний ставит мне второй стакан водки вместе с шотом виски для приветливого вояки. – Недавно на гражданке, полагаю. - Я так и понял, что ты тоже, - Хорас благодарит бармена кивком и оставляет ему купюру в двадцать эдди на стойке. Мы перекидываемся скупыми дежурными фразами, которые, кажется, неизбежно проскакивают между всеми бывшими солдафонами и наёмниками – кто где служил, как давно, кто сколько сделал насечек на прикладе. Постепенно короткие реплики сменяются более сложными предложениями, спасибо трём стаканам водки во мне и двум шотам виски в нём. Хорас предлагает составить ему компанию за столиком, но заплатить за выпивку не предлагает – и хорошо. Посетители бара на нас подозрительно и недоумённо косятся. Хорас склоняется ко мне чуть поближе и хмыкает: - А чего все так смотрят? Вроде, не так уж я и одичал за два года-то, чтоб самому не понять, если что-то не то ляпнул или сделал. - Я обычно ни с кем не разговариваю, - взяв со стола купленную бутылку водки, я плещу в стакан немного – уже не практически до краёв, так, на два пальца. Хорас хмыкает и делает то же самое со своим шотом и бутылкой виски. Видимо, не сговариваясь, мы оба решили нализаться сегодня. Как там говорится? Травматики не пьянеют, они становятся похожи на нормальных? Вот, кажется, я стала похожа на нормальную. С натяжкой, естественно. - А чего ж так, Бист? – он чокается своей стопкой с моим стаканом – и махом её опрокидывает. Я же со своим стаканом отворачиваюсь к стенке, стягиваю немного маску и залпом выпиваю свою дешёвую сивуху. Вкуса по-прежнему нет, даже мерзкий запах уже не тревожит, зато тепло ворочается где-то в желудке. – Был у нас в отряде недопсихолог, на предпоследнем курсе вылетел, как пробка из бутылки – пахал, как вол, чтобы кредит за универ выплачивать, в итоге и с учёбой пролетел из-за работы, и денег так и не видал толком. Никто ж нихера не возвращает в таких случаях, вот и подался по контракту. Так вот, он всё, как попугай, талдычил, мол, разговаривайте друг с другом, так точно легчает. Не терапия, конечно, но как ж ты спеца найдёшь в такой дыре посреди нигде. Из окопа явно не выроешь. - А ты каждому встречному-поперечному, выходит, душу изливаешь? – хмыкнула я в ответ. - Да отчего ж каждому встречному-то, - Хорас расслабленно откинулся на спинку стула, устроив руку на столе, и спрятав ладонь другой в карман куртки. Затем почесал свою длинную щетину и продолжил: - С теми же сослуживцами всегда поговорить можно, кто ж ещё тебя поймёт-то, мы ж из одного ушата с дерьмом пили. Слушай, Бист, а у меня вот последний час всё из головы не идёт одна мысля – ты из подражателей или, скажем так, неповторимый оригинал? А то слыхал я о Бист много интересного. Подперев голову кулаком, я скосила на него глаза. - Сам как думаешь? - Ну, мы друг другу ещё душу не изливали, но подражателей я повидать успел, - он криво усмехнулся и шутливо нахмурился, якобы задумавшись. – Хотелось бы всё же удостовериться. Если хоть половина из того, что слышал – не байки, то есть у тебя одна, скажем так, характерная фишка… Договаривать ему не пришлось – я поняла намёк. И, сняв с правой руки перчатку и положив руку на стол, выпустила «те самые», «фирменные» когти. Три остро наточенных титановых клинка, которые благодаря механизму выезжают из пазов между костяшками, а пока не понадобятся – хранятся среди остального железа в предплечье, не мешая функционировать кистевым шарнирам. Но, пока они «в боевой готовности», ручка больше не гнётся. У любого механизма есть огрехи, этот – не исключение. Игнорировать взгляды окружающих, к слову, стало сложнее, сейчас, кажется, на меня весь бар смотрел, рот раскрыв. Ну, да, что в яме, что в драках я ими не пользуюсь, никто и не знал, что у меня и такой наворот есть. Ко мне на службе у “Милитеха” всё пытались приклеить ярлычок «Росомаха», но как-то не прижилось, в итоге сошлись на Бист. Росомаха, без сомнений, тоже не отличается сильно приветливым характером, но мои товарищи как-то все без слов согласились с тем, что отождествлять меня с мужиком с идиотской причёской и в не менее идиотским жёлтом обтягивающем трико – затея не из лучших. Хорас с искренним интересом оглядел мои когти, протянул было руку потрогать, но не стал, и снова вернулся к своей расслабленной позе. Замахнув ещё один шот виски, он кивнул на мою руку, когда я убрала когти и чуть поработала кистью, чтобы убедиться, что ни один шарнир не заклинило: - Не очень удобная приблуда? - Если не смазывать и к риперу не ходить на техобслуживание – может в неподходящий момент заклинить, - кивнула я, с металлическими щелчками разминая пальцы прежде, чем надеть обратно перчатку. - Заморочено, - отметил он, особо ни к кому не обращаясь. – А чего не снимешь? Хром-то поменять можно. Хотя, учитывая то, где мы с тобой встретились, смею предположить, что денег нет. Ладно, не буду в твоём кошельке ковыряться, оставила – значит, была нужда или не было необходимости менять. Может, угостишь какой-нибудь интересной историей? Из первых уст, так сказать. Знала б ты, сколько про тебя небылиц болтают. Интересной историей… До сих пор коробит от этого словосочетания. Им обычно пользовались совсем зелёные щеглы, которые уссыкались от восторга, что сейчас быстренько «войдут и выйдут», и за своё увлекательное приключение на пятнадцать минут срубят бабок столько, что до конца своей жизни ни дня больше работать не будут. Ну, часть из них не ошиблась – отлетали такие ребята очень быстро. Кто-то по глупости на мину наступал, кто-то, зазевавшись, пулю ловил, кому-то просто критически не везло. Хорошо, если отлетали сразу на шесть футов под землю, а то после свиданий с минами ещё и в живых можно было остаться. Выражаясь поэтично, в таких случаях живые обычно завидовали мёртвым. Я, по крайней мере, таким страдала частенько. Во-первых, я изначально вообще припёрлась в эту мясорубку только с одной целью – умереть, но утащить с собой как можно больше Арасаковских собак. Во-вторых, в Бога не верю, но верю в то, что жизнь в целом – штука разумная… и весьма жестокая. С крайне извращённым чувством юмора. Я была из числа «невезучих» зелёных. Очень невезучих. В первые месяцы меня с большинством других новичков, которые хоть что-то, да умели, отправили прямо на передовую – просто чтобы создавать видимость бурной деятельности под носом у противника, отвлечь на себя огонь и дать более ценным юнитам время исполнить более хитровыебанные манёвры. «Милитех» называл нас «фрилансерами», потому что у нас не было контрактов, у нас была разовая выплата, которую мы получали через четыре с половиной недели на передовой. Естественно, большинство не проживало даже столько. Бывалые вояки, у которых был уже не первый контракт, именовали нас гораздо точнее – «пушечное мясо». Это осознавали даже сами Арасаки, на нас не тратили ни дорогих снарядов, ни гоняли на нас дорогую технику, потому что какой смысл? Эта сотня сдохнет, завтра ещё две придут. Но, видимо, то ли моча в голову ударила кому из командования, то ли ещё что, потому что в один «прекрасный» день нас обстреляли осколочно-фугасным боезапасом. Ну, как «нас», били в основном по технике, потому что она стоит дороже, основная масса взрыва приходилась именно на то, что было ценным, а нам, «расходникам», достались осколки. Тогда у меня были другие руки – подарок от Альт, который я долго и нудно выпрашивала. Они были не по плечи, а всего-то по локти, но штучный товар, сделанный на заказ. В стандартных имплантах, которые на станках клепают, имеются защитные кожухи. Пластик или железо - больше зависит от цены. Но мои-то ручки были “не из этих”, мне же хотелось, чтобы красиво, пальцы веером, на ногах дули. Обе руки были с кучей всяких шестерёночек, шарнирчиков, пружиночек, покрытых позолотой, которые красивенько двигались и блестели, стоило просто пальцем пошевелить. Подарок на двадцатилетие, как сказала Альт, «целая маленькая жизнь». Конечно, небольшим недостатком было то, что эти руки не чувствовали, но тогда мне это казалось такой несущественной мелочью… Ведь эти руки были, во-первых, жутко стильными, во-вторых, это было больше про статус, а в-третьих – такие руки не уставали, а что ещё нужно малолетке, которая обожает бегать и прыгать по крышам, будто самым большим желанием для меня на тот момент было когда-нибудь расшибиться в лепёшку. Тем более, чувствительность от локтя до плеч всё ещё была при мне. Когда через год меня догнало осознание, что от локтя до плеч – это, конечно, замечательно, но как-то ладошки с пальцами бы тоже хотелось, Альт чуть ли не поклялась, что, как только на рынке появятся наконец-то для широкой публики сенсоры, которые позволят передавать прикосновения, мы сразу же отправимся к нейромеханику, который мне это устроит. Но так и не случилось. Так вот, была бы это, скажем, более стандартная модель с защитными кожухами – ей бы от этих осколков не случилось ничего. Ну, да, побило бы металл или пластик, подумаешь, какая беда, берёшь и ставишь новые пластины, механизмам-то плевать. Но этих самых пластин у меня не было, так что потрепало мне не только мясо, хорошо так «подправив» мне лицо, так ещё и руки превратились в крайне печальное зрелище. Когда меня притащили в полевой госпиталь, руки с меня сняли и принялись штопать то, что было из мяса, ну, чисто чтобы не истекла кровью и не откинулась. После этого предложили то же самое, что и всем «фрилансерам» в таких случаях, мол, давай разойдёмся по-хорошему, ты получишь то, что с нас причитается с вычетом вот этих вот двух недель, что ты не «отслужила», а ты пойдёшь домой. Очень удивились, когда я отказалась и ответила другим предложением – они мне ставят руки, а я иду не вот тут сидеть на жопе ровно с перерывами на действие сакам на нервы, а прям их резать. На полгода. Умру быстрее – да, потеряете руки, но зато мне выплачивать ничего не придётся, компенсации слать некому. «Милитех» почесал репу и согласился. Следующие полгода я отрабатывала руки. Постепенно Милитех понял, что, вообще-то, с меня есть польза – во-первых, что бы ни случилось и какого бы дерьма я не видела, я отказываюсь разрывать контракт и возвращаться, а во-вторых, Арасак я ненавидела всей душой и рвала их в клочья с таким остервенением, будто это было для меня религией. По факту, так и было. Так что, когда новые железные ручки были оплачены честной службой, мне предложили апгрейд в виде когтей. Его, естественно, тоже придётся отработать, но теперь мне предложили условия повкуснее – да, дольше выплачивать, но и я совсем без денег не останусь, двадцать процентов от заработанного будет капать мне на счёт на «достойную старость», а восемьдесят – на покрытие услуг нейромеханика и, собственно, сами клинки. - Бист? – я вздрогнула, оторвавшись, наконец, взглядом от столешницы. Проморгавшись, я осознала – крайне внезапно – что, оказывается, ни в какой я не в казарме, а так и сижу в пропитом, проссанном и прокуренном баре в Далласе. И Хорас всё ещё здесь. - Нечего мне тебе рассказывать, - как ни странно, я не огрызнулась, это скорее прозвучало как-то до одури тоскливо. - Мало, что ли, слыхал баек про тех, кто воевать пошёл за баблом, а вернулся не целиком? Нахера тебе ещё одна такая в запасе? Ничего героического, ничего особенного. - Но зачем-то же вообще туда пошла. Говорят, у тебя такие руки были, что всем в казарме стало сразу понятно, что у тебя-то денег куры не клюют. Кастомка, вроде, с закосом под стимпанк? - Хорас подпёр голову кулаком, рассматривая меня, будто надеялся что-то во мне углядеть и высмотреть. - А ты больно хорошо осведомлён для того, кто просто “наслышан”, - я бы подняла бровь, да жаль, натянутые на титан, как кожа на барабан, мышцы уже таких телодвижений не позволяют. Нет, конечно, со временем ощущение “стянутости” и резкая боль от каждой попытки изобразить что-то мимикой прошли, тело адаптировалось, насколько смогло, но выражения лица, смешки, ужимки, ухмылки и прочее ко мне так и не вернулись. Всё, что мне доступно на данный момент - это глаза и оскал, потому что улыбаться это лицо окончательно разучилось. То немногое, что у меня есть, носит исключительно утилитарный характер - башкой мотать умею, войсбокс на горле позволяет разговаривать, пусть и до сих пор несколько чужим голосом, а большего и не надо было для “боевой единицы”. Любопытно, как быстро живые существа привыкают ко всему. Люди в этом плане - что тараканы, ещё немного, и потягаются даже с тихоходками. Кукуха - дело такое, она не любит, когда ей больно, поэтому всасывает в себя всё, что может помочь как-то переварить бурлящее внутри тебя дерьмо. Когда-то, до той злосчастной ночи, пока ещё была жива - на всю катушку, не номинально - Кристина Блэк, а не Бист, отбери у неё тогда мимику, большую часть тактильных ощущений, и она бы сама в петлю залезла. Всё, что тогда волновало - это получить от жизни всё в самом, что ни на есть, приземлённом представлении. Порадовать сестру, насобирать ей на ходках с Джонни на тот самый флакончик духов, закончить универ с хорошим дипломом, и не забыть о себе любимой. Если девчонка - то самая красивая, если отношения - то чтоб сносило башню, если соревноваться со шпаной, у кого яйца больше - то обязательно скакать по воннаби небоскрёбам этажей так в двадцать-тридцать, чтобы в ушах свистело и сердце билось громче, чем в голове отдаётся от выстрелов. Жизнь была простой, беззаботной, хотелось простого человеческого счастья. Тогда не было этой сосущей дыры внутри, которая настойчиво требует хоть какой-то заплатки, чтобы почувствовать себя хоть немного живой. А сейчас и заплатки не нужно. Сейчас вообще ничего не нужно, кроме, разве что, чего-нибудь калибром побольше, чтобы себе башку продырявить, когда киберпсихоз подкрадётся уже вплотную и своими холодными стальными пальчиками схватит за нутро. - Что-то ты всё выпадаешь да выпадаешь, - Хорас позволил себе подлить в мой стакан немного водки. - Что-то мне подсказывает, что байка всё-таки есть, но не из тех, которой захочешь делиться с каждым встречным-поперечным. Понимаю. У самого такая есть. Хочешь, за то и выпьем? Каждый за своё, без обязанности друг другу, как ты сказала, душу изливать. - А давай, - и вправду, старею, видимо. Нет ни злости, ни отчаяния, ни боли, ни страха. Только вот эта пустота с каждым днём растёт, требует её заполнить хотя бы тремя последними смертями - последняя жертва, которую я не смогу принести. Нет ни денег, ни сил, ни воли. Только парализующее смирение. Как сдыхающая в канаве собака понимает, что никто не придёт, не спасёт, не поможет, а у самой даже заскулить уже не выходит. Мы с Хорасом молча чокаемся - каждый своей тарой - и залпом опрокидываем каждый своё пойло. Алкоголь, наконец, начинает бить в голову, и меня начинает потихоньку развозить. Хочется убраться в свою нору, скукожиться там под одеялом, будто оно меня спасёт от пробирающего изнутри холода, и провалиться в тёмную бездну до тех пор, пока очередной кошмар не поднимет меня задолго до рассвета. Кажется, что-то такое было в греческой мифологии - проклятый человек, который не может утолить ни жажды, ни голода, ни усталости. Херово было мужику, полагаю. Вот нахрена мне эти остатки былой жизни в памяти? Зачем инструменту такие познания? Чем они мне помогут в моей не-жизни? Нет, точно пора допивать и убираться - все эти “зачем”, “что”, “как” и “почему” никогда ни к чему хорошему не приводят. Надо ещё совсем немного, чтобы дойти до кондиции, когда эти вопросы перестанут меня терзать, иначе даже подобия сна я не получу этой ночью. Но что-то держит. Мы с Хорасом уже почти не разговариваем - каждый из нас думает о своём, и в его глазах такая же чёрная дыра, как у меня внутри. Мне неинтересно и, по большому счёту, неважно, кого он потерял, но есть у меня такое подспудное ощущение, что ему нужен был кто-то, такой же переломанный. Не столько друг другу своё грязное бельё выворачивать, сколько чтобы вот так посидеть в тишине. Не то чтобы от этого сильно легче, но как-то... успокаивает, что ли, что вот, ты не один такой, который потерял вообще всё. Жаль только, что утешения во мне он вряд ли нашёл. Человечьего в нём хоть что-то осталось. Во мне, может, оно ещё не совсем себя изжило - как-то же существую в каком-то подобии социума, в конце концов - но так мало, что позволяет разве что на людей не бросаться и по углам не ссать, но что внутри – ледяная пустыня, что снаружи, где видно – один металл да натянутое, как кожа на барабан, лицо, которое не улыбается, не грустит, не плачет и не может ничего, кроме как моргать и приподнимать верхнюю губу, чтобы было видно зубы. Альт бы меня лично добила, если бы увидела, что я натворила. Во что я превратилась. Джонни бы бил долго и упорно, пока в голову бы смысл не вколотил. Но их здесь нет. А то, что я есть – идеальное оружие мести, которое шмальнуло раньше, чем нашло свою цель. Заряд, оказывается, был всего один. Я хочу прекратить это, но не могу, потому что тогда… тогда всё было зря. Тогда я стала монстром просто так, чтобы сгореть и не отомстить за них. Сабуро Арасака. Адам Смэшер. Бестия Амендиарез.