Программы и звезды

Игра началась неловко, с натянутых улыбок и слишком громкого смеха. Но постепенно, под напором абсурдных вопросов Вала («Правда: ты когда-нибудь воровал еду из общего холодильника?») и нелепых действий от Вельвет («Действие: спой куплет гимна нашего универа с выражением трагического пафоса!»), атмосфера стала оттаивать. Даже Меллиса, выбрав «правду», тихо призналась, что её скетчбук с витражами зимнего сада — на самом деле замаскированный комикс о приключениях библиотечного призрака. Аластор держался стойко. На вопрос Вокса (сделанный после долгого колебания): «Правда: тебе нравится жить в общаге, или ты всё-таки скучаешь по своему… всему тому?» — он честно ответил: «Скучаю по тишине студии, когда в ней никого нет. Но не скучаю по остальному. Здесь… по-другому». И это «по-другому» прозвучало почти нежно. Когда ему выпало действие — изобразить знаменитость по выбору группы, — он, к всеобщему восторгу, мастерски спародировал самого себя в самом пафосном интервью, чем вызвал искренний хохот даже у Меллисы. Казалось, игра работает. Она отвлекала, сближала, возвращала их в безопасную реальность, где главная опасность — опозориться перед друзьями. Вокс начал потихоньку расслабляться, надеясь, что худшее позади. И вот очередь снова дошла до Аластора. Ему выпало выбрать — правда или действие — для Вельвет. Он задумался на секунду, лёгкая улыбка играла на его губах. — Ладно, Веля, — начал он. — Правда. Твой самый… Он не договорил. Вдруг его тело вздрогнуло. Небольшое, но резкое, как от внезапного удара под коленку. Рука, поднесённая ко рту в задумчивом жесте, дёрнулась, и костяшки пальцев стукнулись о зубы. По его лицу, на долю секунды скрывшемуся в тени, пробежала судорога — не боли, а скорее глубочайшего, животного испуга и немедленного подавления. Он замер, глаза широко раскрылись, уставившись в пустоту где-то над столом. Все замолчали, уловив это странное, мимолётное искажение. — Что такое? — тут же спросил Вокс, инстинктивно наклоняясь к нему. Аластор моргнул, и выражение полного шока сменилось натянутой, неестественной маской. Он быстро опустил руку, сжал её в кулак. — Ничего. Просто… — его взгляд упал на телефон, лежавший экраном вниз на столе. На дисплее горело два пропущенных вызова с одного и того же номера. Контакт был подписан просто: «Отец». — Мне нужно отойти. Перезвонить. Это… работа. Его голос был ровным, но в нём что-то дрогнуло — тончайшая, ледяная трещина. Он встал, движения его были резкими, почти механическими. — Извините, на минутку, — бросил он и, не глядя ни на кого, направился в сторону туалетов, в дальний угол кафе. За столом воцарилось недоуменное молчание. — Странно, — нахмурился Вал. — С ним всё в порядке? Он аж побледнел. — Может, давление упало, — предположила Вельвет, но в её голосе звучало сомнение. Она видела тот же испуганный взгляд. Вокс ничего не сказал. Он видел не просто дёргание. Он видел настоящий, примитивный ужас в глазах Аластора, когда тот смотрел на телефон. И это его напугало больше, чем та сумасшедшая поклонница. В туалете, запершись в кабинке, Аластор стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю. Его руки дрожали. Он сжал их так сильно, что ногти впились в ладони, пытаясь заглушить другую, внутреннюю дрожь. Это был не просто испуг. Это был панический, отутюженный годами страх. Страх, который жил в нём с детства и имел конкретное имя и лицо. Он взял телефон. Палец над кнопкой вызова замер. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, всё своё актёрское мастерство, всю ту броню, которую он носил годами на публике. И нажал. Трубку взяли сразу же, со второго гудка. — Наконец-то, — прозвучал в трубке голос. Низкий, бархатистый, безупречно вежливый и от этого в тысячу раз более леденящий. В нём не было ни тепла, ни раздражения — только абсолютный, безразличный контроль. Голос мистера Хартфелта. — Я начал думать, что твой университетский опыт совсем лишил тебя чувства времени и субординации. — Извини, отец, — голос Аластора звучал ровно, почти монотонно, как заученная фраза. — Я был… на встрече. — Неважно. У меня для тебя новости. И задача. Аластор закрыл глаза, предчувствуя удар. — Говори. — Мы нашли тебе девушку. Камилла Вандербильт. Дочь Логрена Вандербильта из «Vanderbilt Dynamics». Умна, образована, фотогенична. Идеальная кандидатура для объединения интересов. Переговоры уже ведутся на самом высоком уровне. Слияние наших активов в сфере IT-инфраструктуры и их разработок в области «умных» материалов откроет рынок, который мы захватим первыми. В трубке повисла пауза, наполненная ледяным ожиданием. — Я… понимаю стратегическую выгоду, — осторожно начал Аластор, чувствуя, как комок холода растёт у него в горле. — Но я сейчас в середине семестра, у меня проекты, я… — Твои университетские «проекты» — это хобби, Аластор, — голос отца перебил его без повышения тона, но с такой силой, что Аластор инстинктивно съёжился. — И хобби не должно мешать бизнесу. Ты не просто студент. Ты лицо холдинга «Хартфелт». И твоя личная жизнь — его актив. Камиллу ты встретишь завтра на ужин. В восемь. Я уже забронировал столик. — Завтра?! Но… И тут это случилось снова. Тонкий, острый, невыносимый укол электрического тока, будто вживлённый куда-то глубоко под кожу. Тело Аластора дёрнулось, он подавил стон, вцепившись в раковину, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. Это не было воображением. Это был чёткий, технологичный сигнал. Напоминание. Контроль. Цена неповиновения. — Я… — он сглотнул, пытаясь выровнять дыхание. — Я буду. В восемь. — Умный мальчик, — в голосе отца прозвучало что-то вроде ледяного удовлетворения. — И ещё. После ужина, в одиннадцать, ты будешь в моём кабинете. Я хочу услышать твой отчёт о первых результатах «спонсорства» в этом… учебном заведении. И обсудить детали с Камиллой. — В одиннадцать вечера? — вырвалось у Аластора. — Это уже поздно, я… — Мне плевать, какое время на твоих детских часах, Аластор, — голос стал тише, но от этого только опаснее. — Ты будешь там. Понял? Ещё один, чуть более слабый, но от этого не менее унизительный разряд. Аластор сжал зубы. — Понял. — Отлично. Не опаздывай. Связь прервалась. Аластор стоял, опираясь о раковину, глядя на своё отражение в зеркале. На бледное, осунувшееся за две минуты лицо с тёмными кругами под глазами. На того успешного, уверенного парня, которым он был за пять минут до звонка, не осталось и следа. Перед зеркалом был загнанный в угол, напуганный молодой человек, чья жизнь, его настоящая жизнь, только что снова наступила ему на горло. Он плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть следы паники. Выпрямил спину. Натянул на лицо привычную маску лёгкой усталости, но не страха. Маску Аластора Хартфелта, звезды, который просто отвлёкся на рабочий звонок. Он должен был верить в эту маску сам. И заставить поверить других. Когда он вернулся к столу, игра притихла. Все смотрели на него с немым вопросом. — Всё в порядке? — первым спросил Вокс, его голос был полон неподдельной тревоги. — Да, да, — Аластор махнул рукой, садясь на своё место. Он даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Просто… отец. Деловые вопросы. Вечные деловые вопросы. — Он сделал глоток остывшего кофе, чтобы скрыть дрожь в руках. — Ничего серьёзного. Так, на чём мы остановились? Чья очередь? Он смотрел на них — на Вельвет, Вала, на робкую Меллису, на Вокса с его ясными, беспокойными глазами. На их маленький, хрупкий мирок, который только что был таким тёплым и безопасным. И чувствовал, как между ним и ними выросла невидимая, но непреодолимая стена. Стена, возведённая одним звонком. За ней оставался он — Аластор, сын, актив, пешка. А здесь, за столом, они думали, что сидят с их соседом, другом, просто Аластором. Он снова должен был играть. Но на этот раз роль была невыносимо тяжела. Потому что ставкой было их спокойствие. И его последние крохи собственного достоинства. Неловкая тишина после возвращения Аластора тянулась недолго. Валентино, мастер по разрядке обстановки, хлопнул по столу ладонью. — Ну что, страхолюды, игра не окончена! Кто следующий? Веля, твоя очередь спрашивать! Выбирай жертву! Взгляд Вельвет, всё ещё аналитический и слегка нахмуренный после странной реакции Аластора, скользнул по присутствующим и остановился на Воксе. В её глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь озорства и желания всё вернуть на круги своя, пусть даже через провокацию. — Ладно, синеволосый. Твой пыл остыл? Правда или действие? Вокс, всё ещё переваривающий тревогу от вида Аластора после звонка, вздрогнул. Он метнул взгляд на Аластора — тот сидел, отстранённо глядя в свою кружку, пальцы медленно водили по её краю. Казалось, он даже не слышал вопроса. — Эм… — запинаясь, начал Вокс. Рискнуть правдой? Сейчас, когда в душе всё перепуталось от любви, страха и сочувствия, любая правда могла выдать его с головой. — Действие. Давай действие. Уголки губ Вельвет поползли вверх в хитрой, предвкушающей улыбке. Она обвела взглядом стол, поймала понимающий взгляд Вала, и её глаза блеснули. — Отлично. Действие такое… — она сделала драматическую паузу. — Поцелуй Аластора. Хотя бы в щеку. Чтобы наш дорогой гость точно знал, как мы рады, что он с нами. И чтобы ты, наконец, перестал на него так боязливо коситься. Воздух в уголке кафе словно вымер. Меллиса ахнула и прикрыла рот рукой. Вал замер с поднесённой ко рту кружкой, его глаза стали круглыми. Вокс почувствовал, как всё тепло покинуло его тело, сменившись леденящим ужасом. Он покраснел так, что его синие волосы казались фиолетовыми на фоне пылающих щёк. — Веля, нет… это… он же… — он заикался, не в силах вымолвить связное предложение. Его взгляд снова метнулся к Аластору. Тот наконец оторвался от созерцания кружки. Он медленно поднял глаза на Вельвет, затем на Вокса. На его лице не было ни гнева, ни смущения. Была та же ледяная, уставшая отстранённость, что и после звонка. Но в глубине карих зрачков что-то дрогнуло — неожиданность? Раздражение? Или что-то ещё? — Вельвет, это не смешно, — ровно, но без прежней силы произнёс Аластор. — А я и не шучу, — парировала она, скрестив руки. — Это действие. Ты же сам сказал — играем честно. Правила для всех. Или звёздам можно? Вызов был брошен. Все смотрели на Аластора. Вокс готов был провалиться сквозь землю. Он молился, чтобы Аластор просто встал и ушёл, прервав этот кошмар. Аластор вздохнул. Глубоко, как человек, принимающий неизбежное. Он отодвинул кружку и повернулся на стуле, чтобы полностью смотреть на Вокса. Его лицо было непроницаемой маской. — Ладно, — сказал он тихо. — Раз уж так заведено… Давай, Вокс. Быстрее сделаем — быстрее забудем. Эти слова, такие обезличенные и лишённые всякого тепла, ранили Вокса сильнее, чем любой отказ. Но отступать было поздно. Под одобрительный, едва слышный свист Вала и изучающий взгляд Вельвет, Вокс поднялся. Ноги его были ватными. Он сделал шаг, потом ещё один. Казалось, расстояние до Аластора растянулось в километры. Аластор сидел неподвижно, не поощряя и не отстраняясь. Просто ждал. Вокс наклонился. Он уловил запах — не парфюма, а просто чистоты, дорогой ткани и чего-то неуловимого, что было просто им. Его сердце колотилось так, что, казалось, заглушает весь шум в кафе. Он быстро, почти не касаясь, прикоснулся губами к щеке Аластора. Кожа была прохладной, гладкой. Контакт длился меньше секунды, но для Вокса он растянулся в вечность, наполненную оглушительным гулом собственной крови в ушах и сокрушительным стыдом. Он отпрянул, как от огня, и отчаянно пытаясь скрыть дрожь, плюхнулся обратно на стул, уставившись в стол. Его щёки горели. — Довольна? — сухо спросил Аластор Вельвет. — Вполне, — кивнула та, но в её глазах, кажется, мелькнуло не ожидаемое торжество, а скорее… понимание. Она увидела не только смущение Вокса, но и абсолютную, ледяную закрытость Аластора. Шутка не удалась. Она ударила по обоим. Игра продолжилась, но дух из нея ушёл. Последующие раунды были вялыми. Вал пытался шутить, но шутки повисали в воздухе. Вельвет отвечала односложно. Меллиса и вовсе замкнулась. Аластор же превратился в статую. На вопросы он отвечал предельно сухо, почти автоматически. «Правда? Нет, никогда не боялся темноты». «Действие? Изобразить животное? Сухо имитирует звук, похожий на лай, без тени эмоций». Он был здесь физически, но его мысли и всё его существо были явно где-то далеко, в том ледяном мире, куда его забрал телефонный звонок. Вокс не мог на него смотреть. Прикосновение губ к его щеке жгло, как клеймо. Он чувствовал себя ужасно — и из-за своего поступка, и из-за того, как Аластор отреагировал. Он украл у него что-то. Невинность жеста? Личное пространство? Что-то важное. Наконец, когда Вал предложил очередной раунд, Аластор резко поднялся. Его движение было настолько отрывистым, что все вздрогнули. — Всё, — сказал он, и его голос звучал хрипло, но твёрдо. — Хватит. Мне нужно воздуха. Вокс, — он повернулся к нему, и его взгляд, наконец, стал осмысленным, но в нём была не просьба, а приказ. — Пойдём со мной. На минуту. Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к выходу. Вокс, ошеломлённый, машинально вскочил и, бросив на друзей потерянный взгляд, поспешил за ним. Аластор не пошёл к выходу на набережную, где могли быть люди. Он свернул в узкий, тёмный переулок рядом с кафе, куда выкидывали мусорные баки. Фонарь тут горел тускло, освещая заплёванный асфальт и граффити на стенах. Он прошёл вглубь, подальше от уличного света, и остановился, повернувшись к Воксу спиной. Его плечи были напряжены до предела. — Ал… — начал Вокс, но Аластор резко обернулся. В полутьме его лицо казалось изрезанным тенями, глаза горели каким-то внутренним, тлеющим огнём. — Молчи, — прошипел он, но не со злостью. В его голосе звучало отчаяние и та самая усталость, что граничила с сломом. — Просто… помолчи секунду. Он снова отвернулся, схватился руками за голову, делая глубокий, судорожный вдох, будто ему не хватало воздуха. Он дрожал. Не от холода. Мелкая, предательская дрожь пробирала всё его тело, которую он больше не мог скрывать. Вокс стоял, замерши, понимая, что сейчас происходит что-то гораздо большее, чем последствия нелепого поцелуя. И ему было безумно страшно — не за себя, а за этого человека, который стоял перед ним, разваливаясь на части, и старался изо всех сил, чтобы этого никто не увидел. Тишина в переулке была густой, давящей, нарушаемой лишь далёким гулом машин и учащённым дыханием Вокса. Аластор стоял, отвернувшись, и его дрожь, казалось, передавалась самому воздуху. Вокс смотрел на его спину, на сжатые кулаки, и всё внутри него кричало от желания обнять, успокоить, спросить «что случилось?». Но он боялся. Боялся нарушить эту хрупкую, опасную тишину. И тогда Аластор заговорил. Не обернувшись. Его голос прозвучал странно — плоским, лишённым всех оттенков, каким он говорил с отцом. — Этот идиотский поцелуй, — начал он. — Это было для галочки? Чтобы друзей повеселить? Или… — он медленно, будто на скрипящих петлях, повернулся к Воксу. Его лицо в полутьме было похоже на маску из бледного мрамора, и только глаза горели, отражая тусклый свет фонаря. — Или в этом было что-то ещё? Вокс почувствовал, как подкашиваются ноги. Его горло сжалось. — Аластор, я… это просто игра, я… — Не ври, — отрезал Аластор. Его слова падали, как удары ножом, холодные и точные. — Я видел, как ты смотришь. Последние недели. Месяцы. Это уже не фанатский восторг. Это что-то другое. Так что давай, раз уж мы здесь, в этой чёртовой вонючей дыре… Скажи. Ты. Любишь. Меня? Вопрос повис между ними, огромный и нелепый, как тот торт с лезвиями. Вокс задохнулся. Весь его мир, все его тщательно скрываемые чувства, вывернулись наизнанку одним прямым, безжалостным вопросом. Он хотел сбежать. Хотел солгать. Но глядя в эти горящие, полные какой-то странной, почти отчаянной ясности глаза, он понял — лгать бесполезно. Аластор и так всё знал. Он просто ждал подтверждения. Вокс опустил голову. Его голос, когда он заговорил, был тихим, надтреснутым, но в нём не было дрожи. Только обречённая честность. — Да. Слово прозвучало, как выстрел. Простое, однозначное. Аластор не дрогнул. Он лишь прищурился, продолжая смотреть на него неотрывно. — Давно? — следующий вопрос последовал мгновенно, без паузы, будто следователь на допросе. И тут Вокс сорвался. Нервы, натянутые за весь вечер — шок от поклонницы, ужас от того торта, стыд от поцелуя, леденящий страх за Аластора после звонка, — всё это вырвалось наружу бессвязным потоком слов. — Я не знаю! Недавно? Или с самого начала, только я сам не понимал? Сначала это правда был просто фанатизм, тупой и восторженный, но потом ты… ты стал просто человеком. Ты стал Алом, который ворчит на кофе, который забывает носки, который объясняет мне код и не смотрит свысока, который защитил меня тогда, в буфете… который дал мне свою кофту и фен, когда я промок… который просто слушает, когда я несу чушь о своих проектах… и я… я не могу это выключить! Я не могу перестать замечать, как ты морщишь лоб, когда сосредоточен, как редко и по-настоящему улыбаешься, как устаёшь… я не могу, Ал! Я люблю тебя! Не того, с обложек! Тебя! И я знаю, что это глупо, невозможно и смешно, но… — Довольно, — Аластор перебил его. Голос его стал ещё тише, но в нём появилась сталь. Та самая, что резала без давления. — Закрой свой лепет. Вокс умолк, подавленный. Слёзы, которых он стыдился, навернулись на глаза. Аластор сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. Вокс видел каждую чёрточку его лица, каждую морщинку усталости у глаз, но в них не было ни капли тепла. — Ты влюбился в идею, — начал он, и каждое слово было как пощёчина. — В идею нормальности, которую я тут изображал. В сказку про соседа-звезду, который спустился с небес. Ты подобрал мои сломанные детальки, которые я тут в рассеянности растерял, и собрал из них милого, понятного тебе человечка. И назвал это любовью. — Это не так! — вырвалось у Вокса, но Аластор проигнорировал его. — Ты знаешь, что я делал до того, как «защитил» тебя в буфете? Я отшивал продюсера, который предлагал мне слить парочку компроматов на конкурентов. Ты знаешь, куда я дел ту свою «любимую» кофту, которую дал тебе? Отнёс в химчистку, которая обслуживает людей, у которых в десять раз больше нулей на счету, чем у тебя степендии за всю жизнь. А тот фен? Это не просто фен. Это устройство за пять сотен, которое я купил, потому что оно не шумит и не портит волосы перед съёмками. Ты видишь разницу? Ты влюбился в удобную для себя версию. В тени. А я… — он резко выдохнул, и в его глазах на миг мелькнула настоящая, неистовая боль, которую он тут же подавил. — Я не тень. Я — сделка. Я — актив. Я — публичная функция с расписанием, обязательствами и… побочными эффектами. То, что ты видел эти полгода — это не я. Это каникулы. А каникулы, Винсент, — он впервые за всё время назвал его настоящим именем, и от этого стало ещё холоднее, — каникулы заканчиваются. Он говорил с такой ледяной, отстранённой жестокостью, что Воксу хотелось закрыть уши. Это был не его Ал. Это был кто-то другой. Кто-то, кого он боялся даже представить. — Но… но ты же здесь, — слабо попытался возразить Вокс. — Ты учишься. Ты помогаешь университету… — Инвестиция, — отрезал Аластор. — Пиар-ход. Стратегическое вложение. Всё имеет цену и цель. И ты, со своей синевой и своими розовыми соплями, — часть этого вложения. Локальный колорит. История для прессы: «Звезда помогла талантливому студенту». Понял теперь? Каждое слово было ложью. Вокс это чувствовал кожей. Он видел настоящий интерес Аластора к проектам, видел его усталость от славы, слышал ту самую игру на гитаре в их комнате — тихую, для себя. Но эта ложь была сказана с такой убедительной, самоуничижительной холодностью, что в неё хотелось верить, лишь бы прекратить эту пытку. — Зачем ты это говоришь? — прошептал Вокс, и слёзы наконец потекли по его щекам. — Зачем так жестоко? — Потому что это правда, — безжалостно продолжил Аластор. Его лицо было совсем близко. — Потому что пора снять розовые очки. Потому что ты стал… неудобным. Со своими взглядами. Со своей… привязанностью. Я не могу позволить себе неудобных вещей. У меня нет на это права. И нет желания. Он сделал паузу, давая словам врезаться в самое сердце. — И чтобы в твоей наивной голове не осталось никаких иллюзий, никаких «а вдруг», я скажу тебе раз и навсегда, самыми простыми словами. Слушай внимательно. Он посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли той теплоты, той заботы, того «по-другому», что Вокс так любил. Была только пустота. Пустота и железная воля. — Я не люблю тебя, Винсент. Фраза прозвучала не громко. Она прозвучала окончательно. Без злости, без сожаления. Как медицинский диагноз. Как приговор. В ней не было места для споров, для надежды. Это был краеугольный камень, на котором Аластор выстроил стену между ними — высокую, гладкую и беспощадную. Вокс стоял, не в силах пошевелиться. Слова Аластора били в него, как молот, раскалывая всё, что он чувствовал, на осколки. Любовь, надежда, полгода тихого счастья — всё рассыпалось в прах под холодным, отстранённым взглядом человека, которого он любил больше всего на свете. Аластор ещё секунду смотрел на него, будто проверяя, достиг ли нужный эффект. Увидев полное разрушение на лице Вокса, он кивнул про себя, развернулся и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь из переулка. Его силуэт растворился в темноте, оставив Вокса одного в промозглом холоде, с разбитым сердцем и ледяными словами, которые будут эхом звучать в его голове, наверное, всегда: «Я не люблю тебя, Винсент».