Танит Ли. Демоница

Она пребывала в своей башне, подобно стылой капле воска в ледяном подсвечнике мира. День за днём, в безмолвии, источающем аромат тлена и соли, она ждала. Башня её, ослепительно-белая, взрезала небосклон, уходя корнями в кочующие пески белесых дюн, где море, серое и маслянистое, облизывало берег языком мёртвой рыбы. То был мир полутонов, мир абстракций, высеченный из мела и тумана. В нем не было ни очертаний, ни воли — лишь бесконечное мерцание пустоты. И сама она была воплощением белизны: пена её одежд, хрупкость узких ладоней, мрамор ступней — всё казалось изваянным из той же костной муки, что и дальние холмы. Лишь волосы её — длинные, бесстыдные, тяжёлые — пылали багрянцем, точно рана на снегу или извержение подземного пламени сквозь девственный лёд. Она боялась их огня; она смиряла их, свивая в тугие, как змеи, косы на затылке. Она ждала, не зная — кого, не ведая — зачем. Память её была чистым пергаментом, с которого время стёрло письмена. Она лишь следила за криками чаек, чей голос был подобен скрежету ржавого железа о гранит. Она выходила из башни и возвращалась в неё в положенные часы, точно заводная фигура в недрах громадного хронометра. В ней не было надежды, как не было и страха. Она просто была — печальный символ бытия, лишённого смысла. Но однажды, в час, когда рассвет окрасил пену в цвет запёкшейся крови, он явился. Всадник в золоте, на коне, чья грива струилась спелой рожью, врезался в тишину пляжа. Алые вожжи, колокольчики, рассыпающие звонкий металл, копыта, высекающие искры из мёртвого песка — она была поражена. Его доспех, странный и варварский, казался сошедшим с древних фресок или прилетевшим из грядущих веков. В груди её шевельнулось забытое биение. Неужели это он? Он казался огненным насекомым внизу, под сенью башни, но вот уже гулкое эхо его шагов заполнило своды. Он шествовал сквозь залы, касаясь предметов, вдыхая пыль её одиночества. Она обернулась к дверям, и рука её, повинуясь древнему инстинкту, рванула косы, распуская кровавый водопад по плечам. Он замер в дверном проёме. Лицо его было сурово, глаза — остры, как клинки. Ей хотелось пробудить на его губах улыбку, но он смотрел сквозь неё. — Где Голбрант? — сорвалось с его уст, точно удар бича. Она прижала ладонь к губам, лишь качнув головой. — Тот, кто проезжал здесь одну луну назад? Тот, кто отмечен крестом шрама, а за спиной — лютня? Она молчала, и сердце её забилось чаще, точно пойманная птица. — Голбрант, — повторил он, и глаза его сузились, наливаясь гневом. — Мой брат по клятве. Сёстры как-то раз ему напророчили: «Бойся белой девы, что стережёт смерть в башне у моря» Он шагнул вперёд, намотал её рыжие волосы на кулак, и боль пронзила её череп серебряной иглой. — Где он? — прошипел всадник, заглядывая ей в глаза. И тогда мир преобразился. Его взгляд был садом в разгаре лета, полным янтарных теней и золотых стрел солнца. Она пожелала испить эту жизнь, впитать его надежды, его яростную волю, чтобы заполнить свою пустоту, свою тьму. Она была голодна, как хищница; жаждала его тепла, как рыба жаждет воды. Её глаза стали всасывать его свет, она приникла к доспеху, обвивая его шею белыми стеблями рук. Он проклял её, пытался оттолкнуться, но его воля увязла в её плоти, точно в сладком болоте. Наступила смерть, пахнущая мёдом и лилиями. Она утопила его в омуте своего тела, увлекла в глубину наслаждения, неведомую для земли. Она была сосудом, вместившим океаны; он бился, пытаясь достичь дна, и кричал, захлёбываясь экстазом. Но в последний миг его естество содрогнулось. Из глубины страсти родилось отвращение — ледяное, как дыхание бездны. Он вырвался, отпрянул, закрывая лицо рукой, словно от невыносимого сияния. — Правду ведьмы говорили, — выдохнул он с омерзением. — Ты пожираешь разум. Ты высасываешь сердцевину души. Так ты поступила с Голбрантом? Её взгляд померк. Она упала на камни в непонимании. Но в глубине её сознания всплыла тень: человек на вороном коне, лютня с ликом девы, крест на лбу... Он тоже был здесь. Он не отпрянул. Весь его свет перетёк в неё. — Он мёртв, — прошептала она. Это было не признание, а нечто вроде трюизма. Золотой всадник обнажил меч, но рука его дрогнула. Рыцари его земель не разили женщин, какими бы демоницами те ни были. Он вложил клинок в ножны. — Живи, вампир, — бросил он, пока в его глазах его застывала ненависть. — Но никогда более не смей касаться человека, иначе я сам вознесу твою голову на пику. Она смотрела ему вслед и любила его — за то, что он победил её, за то, что он ушёл, сохранив свою душу. Три дня она блуждала по залам, не убирая волос. На четвёртый день она вышла из башни. Впервые за вечность она покинула свой меловой склеп, ведомая неодолимым зовом. Солнце над её головой и пламя её волос были двумя кровавыми пятнами в бесцветном мире, который она оставляла позади. Земля сменила саван на траур. Холмы, подобные черным воронам, обступили дорогу. Небо набрякло штормом. Её ноги, израненные об острый обсидиан камней, стали алыми, совпавши с цветом волос. Она не ела и не спала; она шла по следам его коня, припадая губами к золе его костров, ведь та ещё хранила тепло его дыхания. У чёрной реки, под призрачной луной, она встретила старуху-беса. Та помешивала в котле варево из забвения. — Креннок-Дол там! — прокричала бесовка, указывая на бушующий поток. — Но моста там нет, он обрушил его, чуя твой след. Твой возлюбленный бежит в ужасе, ненавидя тебя изо всех сил. Для чего тебе так спешить навстречу мечу? Белая дева не слышала. Она искала брод там, где его не могло быть. Старуха запрыгала вслед за ней, постукивая копытцами. — Знаешь ли ты его имя? Нет. Но если ты хочешь его — шагни в воду. Ты найдёшь его. Но помни цену: он станет твоим, лишь когда лишится разума. Ты будешь нянчить его, как дитя, и обладать им, как мужчиной, — вечно, пока смерть не разлучит вас. С этими словами бесовка толкнула её в пучину. Река её не поглотила: платье и волосы несли её, точно лилию, сквозь ночь и серебряные путы течений. На рассвете волны выбросили её на ледяные набережные Креннока. То была страна жизни, зажатая между мёртвыми землями. На зелёном холме высился чертог короля — лес мраморных колонн и бронзовые врата. Она стучала в них, пока кровь не залила металлические узоры. Её впустили. Она прошла сквозь залы, оставляя мокрый след из речных водорослей, взыща всадника — Алондора Золотого. Но его не было. Услыхав о её приближении, он бежал, преследуемый тенью своей похоти и своего страха. Король приказал убить её, однако воины застывали на месте, встречая её бледные, слепые глаза. Один из них, ослеплённый внезапной страстью, увлёк её в лес, но вернулся оттуда безумцем, зовущим своих псов под сенью равнодушных дубрав. Год Алондор бежал от неё. Год она шла за ним, неумолимая, как зима. Снега сменяли дожди, рыжие листья путались в её рыжих волосах. Она находила его по запаху страха. В угрюмом северном замке, израненный битвами и собственной памятью, Алондор нашёл приют. Там он встретил Сиандру, чьи волосы были черны, как ночь, а кожа бела, как снег. Любовь их была по-человечьи скромной и тихой. Но в ночь, когда луна стала цветом жёлтой кости, он увидел на дороге белую тень. Она стояла у врат, придерживая когтями разметавшиеся алые пряди. Её одежды превратились в саван, лицо уподобилось маске вечного томления. Её любовь была всепожирающей; она бы съела его, если бы могла. Алондор пал на колени, но молитва не шла с языка. Чары настигли его. Он механически встал и пошёл ей навстречу, с лицом, горящим от вожделения, в забытьи. Но Сиандре-северянке не было дела до законов чести Креннока. Она не видела в пришелице женщину — только демоницу. И она, схватив меч Алондора, выбежала в коридор. В тот миг белая дева улыбалась. Она слышала шум моря и смотрела на свой идеал. Она протянула руки... и тогда сталь рассекла воздух. Белая боль, сменившаяся алой агонией. Голова скатилась с плеч, и время для неё распалось на тьму осколков. Сиандра и Алондор замерли, глядя, как тело вампира рассыпается белой мукой, пылью, прахом. Но голод её не умер. Она стала пылью, что носится над её миром. Она в каждом вздохе, в каждой слезинке, в каждой щели разбитого сердца. Нет у неё имени, но она — во всем. Она — в тени каждой мысли и в горечи каждого поцелуя. Башня её рухнула, скалы осыпались в море, и когда-нибудь само солнце погаснет, оставив всё во тьме. Но и тогда, в этой последней пустоте, она будет ждать. Пожалейте её.