Клубничный чупа-чупс

Свет в студии был приглушен до болезненного янтарного оттенка. Минхо сидел перед мониторами уже шестой час, и его виски ломило от напряжения. Это была не просто работа — это была его первая соло-песня. Каждое слово в тетради, каждая нота в секвенсоре были выстраданы, вырваны из груди. Он хотел доказать, что может сам. Что он не просто «главный танцор», а голос, который имеет право звучать. И в этой хрупкой, почти сакральной тишине созидания Джисон стал его персональным адом. Хан сидел на кожаном диване в паре метров от него. Он знал, как важен этот вечер для Минхо, но именно это, кажется, и разжигало в нем беса. В его руке был клубничный чупа-чупс. Звук начался тихо, но быстро превратился в пытку. Джисон сосал его медленно, с каким-то омерзительным, пошлым усердием. Он нарочито громко причмокивал, обхватывая губами сахарный шар, и с влажным, тягучим звуком вытягивал его наружу. Лино слышал, как кончик языка Хана скользит по карамели, как он перекатывает конфету за щекой, заставляя ее стучать о зубы. — Хан, мать твою, замолчи, — бросил Минхо, не оборачиваясь. Его пальцы на мышке дрожали. Джисон не ответил. Вместо этого он сделал глубокий, прихлебывающий вдох, засасывая конфету так глубоко, что Лино почти физически почувствовал это своей кожей. Прошло еще пять минут. Звуки стали ритмичными. Хан словно задавал свой собственный, издевательский бит песне Минхо. Влажное скольжение, долгий, смачный звук губ, покидающих пластик, и тихий выдох удовольствия. Минхо ударил ладонью по столу. Фарфоровая чашка с остатками кофе жалобно звякнула. — Я сказал — прекрати! — он резко развернулся, и слова застряли в горле. Джисон сидел, откинув голову на спинку дивана, обнажая линию горла. Его глаза были полуприкрыты, а на губах блестела вязкая, розовая слюна. Он медленно, глядя прямо в глаза Минхо, вытащил леденец. Между карамелью и его губами натянулась тонкая, прозрачная нить. Он слизнул ее кончиком языка, медленно и порочно, не сводя взгляда с рук Лино, которые сжимали подлокотники кресла до белых костяшек. — Ты нервничаешь, хён? — прошептал Хан. Его голос был сиплым от сахара. — Песня не идет? Может, тебе просто нужно... расслабиться? Это был взрыв. Пять лет идеальных «Минсонов» на камерах, пять лет комфортной дружбы в общежитии — всё это вылетело в трубу. Лино психанул. Он не просто встал, он буквально кинулся к дивану, опрокидывая по пути пустую банку из-под энергетика. Он схватил Хана за воротник худи, встряхивая его. — Ты думаешь, это смешно? Ты издеваешься надо мной в такой момент? Джисон лишь ухмыльнулся, и эта наглая, влажная улыбка стала последней каплей. Лино вырвал чупа-чупс из его руки и швырнул его в стену — красный шарик разбился с сухим хрустом, разлетаясь осколками. — Хочешь что-то сосать? — Лино втиснул два пальца в рот Хана, грубо надавливая на корень языка, заставляя того поперхнуться. — Соси это. Посмотрим, насколько хватит твоего задора. Глаза Джисона расширились, но он не отстранился. Наоборот — он обхватил пальцы Минхо горячими губами, закрыл глаза и начал активно, с жадным причмокиванием посасывать их, глядя на Лино снизу вверх с такой преданностью и похотью, что у того перед глазами всё поплыло. План по написанию соло-хита был официально похоронен. Когда Джисон, не вынимая пальцев Лино изо рта, потянулся к его ширинке и уверенно дернул замок вниз. Тишина в студии стала по-настоящему удушающей, когда Джисон, не отводя глаз от лица Минхо, медленно опустился перед ним на колени. Лино стоял, тяжело дыша, его пальцы всё еще были влажными от слюны Хана после того, как он едва не силой заставил его сосать свои фаланги. Но теперь инициатива перешла к младшему. Джисон уверенно, почти буднично расстегнул ширинку его брюк. Звук разъезжающейся молнии в мертвой тишине комнаты прозвучал как приговор всей их пятилетней дружбе. Когда Джисон коснулся его, Лино судорожно вздохнул, закидывая голову назад. Хан действовал так же, как с тем чертовым леденцом: медленно, изматывающе пошло. Он обхватил его губами, сразу забирая глубоко, заставляя Минхо пошатнуться и опереться руками о край стола с оборудованием. Джисон работал языком ритмично, с влажным, чавкающим звуком, который теперь не раздражал — он выжигал мозг. Он посасывал жадно, щедро смачивая кожу, то и дело поднимая взгляд вверх, чтобы видеть, как ломается самообладание его хёна. Лино смотрел вниз и видел только макушку Джисона и его щеки, впавшие от усердия. Тот самый «соулмейт», с которым они ели рамён и репетировали до упаду, сейчас делал с ним нечто, что навсегда стирало границы дозволенного. Джисон специально замедлялся, почти останавливался, едва касаясь кончиком языка, а затем снова заглатывал до самого предела, заставляя Минхо хрипеть и сжимать края стола так, что дерево трещало. Это было слишком. Слишком сладко, слишком правильно и чертовски неправильно одновременно. В какой-то момент Джисон издал тот самый низкий, гортанный звук удовольствия, который он практиковал с чупа-чупсом, и это стало детонатором. Лино сорвался. Он резко, почти грубо схватил Джисона за плечи и рывком поднял с колен. — Хватит, — прорычал он, и в его голосе не осталось ни капли человеческого. — Ты этого добивался? Ты хотел увидеть, как я потеряю контроль? Лино ударил ладонью по столу, смахивая тетрадь со словами своей соло-песни — листы разлетелись по полу, как подбитые птицы. Ему было плевать на музыку. Ему было плевать на карьеру и на то, что их могут застукать. Он развернул Хана спиной к себе, нагибая его над столом прямо на пульты и провода. — Ты издевался надо мной весь вечер, — шептал Лино ему в самое ухо, срывая с него одежду с яростью, граничащей с безумием. — Теперь ты почувствуешь, каково это — когда у тебя забирают всё дыхание. Он вошел в него одним резким, сокрушительным толчком, без подготовки, на одном лишь голом адреналине и похоти. Джисон вскрикнул, его лицо впечаталось в холодную поверхность стола, а пальцы судорожно вцепились в края мониторов. Лино двигался быстро, зло, вбивая Хана в край оборудования, и каждый удар отзывался стоном, который больше не имел ничего общего с фансервисом. Это была чистая, необузданная одержимость. В этот момент в студии не было «Минсонов». Были только Лино, который наконец-то взял то, что неосознанно желал годами, и Джисон, чья наглость окончательно разбилась о ярость того, кого он так долго провоцировал. Студия была заполнена тяжелым, рваным дыханием и электрическим треском — Лино двигался так яростно, что задевал локтями кнопки пульта, и из динамиков вырывались случайные, искаженные звуки его неоконченной песни. Но музыка больше не имела значения. Джисон был распластан на столе, его щека прижата к холодным глянцевым листам черновиков. Те самые слова, которые Минхо писал о поиске себя и одиночестве, теперь пропитывались потом и сминалисть под весом их тел. — Смотри на то, что ты сделал, — прохрипел Лино, перехватывая Хана за горло, не сжимая, но фиксируя его голову так, чтобы тот видел в отражении выключенного монитора их сцепленные силуэты. — Ты хотел внимания? Смотри, как я тебя беру. Джисон не мог ответить. Его голос сорвался еще несколько минут назад, превратившись в надрывный, мелодичный хрип. Он только сильнее вжимался лопатками в грудь Минхо, чувствуя каждый его удар, каждый толчок, который отзывался во всем теле тягучей, невыносимой сладостью. Он сам напросился на это. Он дразнил зверя, зная, что клетка не заперта, и теперь наслаждался своей гибелью. Темп стал запредельным. Лино чувствовал, как внутри него натягивается струна, готовая лопнуть и уничтожить всё вокруг. Его пальцы, те самые, на которые Джисон смотрел с таким вожделением, теперь до боли впивались в бедра младшего, оставляя багровые отметины. — Хён... Минхо... — выдохнул Джисон, и это имя, произнесенное без камер, без фальши, стало последним толчком. Лино сжал его сильнее, вбиваясь последний раз так глубоко, словно хотел оставить свой отпечаток на самой душе Хана. Вспышка наслаждения была ослепительной, почти болезненной. Джисон выгнулся дугой, его пальцы судорожно заскользили по пульту, случайно выкрутив громкость на максимум, и студию заполнил мощный, резонирующий бас их общего финала. Они замерли. В ушах звенело, а перед глазами плыли цветные пятна. Лино тяжело навалился на спину Джисона, пряча лицо в его мокрой от пота шее. Его сердце колотилось так быстро, что казалось, оно вот-вот остановится. Под ними, среди раскиданных кабелей и перевернутых чашек, лежала смятая страница с заголовком: «Первое соло». Лино прикрыл глаза. Песня была закончена. Но совсем не так, как он планировал. — Если ты... — Минхо едва дышал, его голос был надтреснутым и низким, — если ты еще хоть раз прикоснешься к леденцу в моем присутствии... я тебя уничтожу. Джисон, всё еще содрогаясь от остаточных спазмов, слабо улыбнулся в холодную поверхность стола. — Я запомню, хён