Семейное дело

      Роуз шла по промозглым задворкам портового города. Влажный ветер с моря прилипал к её обтягивающему платью — чёрному, короткому, оставляющему мало пространства для догадок. Каблуки глухо стучали по булыжникам, а в ушах звенел голос того, кто обещал: «Увидимся у входа в Dry Dock в девять», — а после трёх её тревожных сообщений в десять прислал сухое: «Задерживаюсь. Не жди». На последнее «Где ты?» ответа уже не было. Телефон садился, оставалось 7 %. Ждать на этом ветру она больше не собиралась. Она повернула к освещённому проспекту, где можно было поймать такси.       Из‑за угла склада вывалилась пьяная троица. Двое засвистели, а третий, самый крупный, перегородил ей путь.       — Эй, куда так спешишь, красотка? Одиноко? — прохрипел он; запах дешёвой водки смешался с рыбной вонью. Его грубая рука потянулась к её плечу.       Роуз резко отшатнулась, сердце заколотилось. Она потянулась в сумку — не за телефоном, а за ключами, чтобы зажать между пальцами. Но внезапно пьяный мужик сдавленно ахнул и отлетел в сторону, споткнувшись о поребрик. За ним стоял мужчина в дорогом, но неброском костюме. Его лицо было спокойным, а глаза — тёмными и пустыми, как вода в доке ночью.       — Всё в порядке? — спросил он. Голос был ровным, низким, без угрозы, но и без участия. — Вам не стоит здесь оставаться.       Роуз, всё ещё дрожа, кивнула, оглядываясь на притихшую, но не ушедшую троицу. Её рука нащупала в сумке телефон. Она могла набрать 112, но стоять и ждать полицию здесь, сейчас, с этими тремя…       — Моя машина в двух шагах, у фонаря, — сказал незнакомец, следуя за её взглядом. — Я могу отвезти вас в любую точку в центре. Если позволите..       Он не приближался, не настаивал. Выбор казался очевидным: трое враждебных и пьяных против одного нейтрального и трезвого. Мысль вернуться к метро через эти тёмные переулки, где эти типы наверняка её подождут, парализовала.       «Он выглядит нормально», — пронеслось в голове.       — Да… спасибо, — выдавила она.       Он кивнул и пошёл вперёд, не дотрагиваясь до неё. Роуз шла за ним, палец уже на кнопке экстренного вызова.       «Сяду, позвоню подруге и включу громкую связь», — строила она план.       Он подвёл её к тёмному внедорожнику. Дверь открылась. В салоне пахло кожей и дорогим, холодным ароматом. А ещё чем‑то химическим, слабым, как в больнице. Роуз осторожно села на переднее сиденье, телефон зажала в ладони.       Мужчина молча вёл машину, покидая огни порта. Роуз набрала подруге быстрый текст: «Еду с попутчиком, позвони мне через 5 мин на всякий». Отправила. Связь была еле‑еле, одно деление. Её рука с телефоном лежала на коленях. Она украдкой посмотрела на водителя. Он смотрел на дорогу, его правая рука лежала на рычаге коробки передач.       Лишь когда они свернули на пустынную прибрежную дорогу, ведущую от города, а не к центру, леденящий ужас начал подбираться к горлу.       — Куда мы едем? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это не в центр.       — Объездная. Меньше пробок, — ответил он, не глядя.       «В одиннадцать ночи? Какие пробки?!»       Она украдкой взглянула на экран. Связи не было вообще. Сообщение не ушло. А телефон мигнул предупреждением о 2 % заряда.       — Я хочу выйти, — чётко сказала Роуз. — Остановите, пожалуйста.       Он не среагировал. Машина прибавила ходу.       — Остановите машину! — её голос сорвался на крик. Она потянулась к ручке двери. Щёлкнул замок.       Тогда она сделала единственное, что пришло в голову в животном ужасе: резко замахнулась телефоном и со всей силы ударила его по виску.       Звук был глухим. Мужчина лишь чуть мотнул головой, будто от назойливой мухи. Машина даже не дрогнула. Медленно, как в кошмаре, он повернул к ней голову. В его пустых глазах не было ни гнева, ни удивления. Только холодное, мертвенное любопытство.       — Опрометчиво, — тихо сказал он.       Его рука двинулась к ней. Большой и указательный пальцы сжали её запястье там, где прощупывались кости. Боль была острой и парализующей. Пальцы разжались. Телефон выпал и укатился под сиденье, экран погас.       — Адреналин, — произнёс он, снова глядя на дорогу, всё так же спокойно, как будто ничего не произошло. — Он имеет особый запах. Сладковатый. Запах чистого инстинкта. Я всегда его узнаю.       Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, не больно но крепко, нащупывая бешеную пульсацию вены.       — Успокойтесь, — сказал он, и эта фраза, произнесённая таким бесстрастным тоном, прозвучала как самый чудовищный приговор.       Они остановились у старого, заброшенного маяка, в полной темноте, вдали от любых огней. Двигатель заглох. В тишине был слышен только прерывистый, панический вздох Роуз и далёкий шум прибоя.       Он повернулся к ней. В его руке, поймавшей лунный свет, блеснуло длинное, узкое лезвие скальпеля.       — Почему мы здесь? — прошептала Роуз, уже зная ответ. Зная всем своим существом.       Он открыл её дверь.       — Чтобы показать вам коллекцию, — ответил он просто. — Выходите. Бежать бесполезно, но можете попробовать. Тёмная ночь, каменистый берег, прилив. Интересный выбор.       Её ноги одеревенели, но разум кричал: «БЕГИ!». Когда он отвернулся на секунду, проверяя замок машины, она рванула прочь от маяка, туда, где вдалеке мерцали редкие огоньки. Каблуки вязли в песке, платье цеплялось за колючки. Она слышала за собой ровные, неспешные шаги. Не бег, а прогулку. Это было унизительнее погони.       Он догнал её легко, схватив за локоть. Роуз взвизгнула, начала биться, царапаться свободной рукой, но его хватка была стальной. Он не бил её в ответ, просто поднял лезвие к её лицу, и она замерла, увидев в нём своё искажённое отражение.       — Первая реакция — бегство. Это нормально, — тихо сказал он, как бы про себя.       Он повёл её внутрь маяка, потом по винтовой лестнице наверх, в круглую комнату под лампой. Стены были увешаны фотографиями. Десятки женщин. Не постановочные портреты, а снимки, сделанные скрытой камерой: на улицах, в кафе, в моменты жизни. И на последних кадрах каждой серии — один и тот же застывший в глазах ужас, переходящий в пустоту. Роуз вскрикнула, отпрянув к двери.       — Помогите! Кто‑нибудь! — закричала она изо всех сил. Её крик утонул в каменной шахте маяка и в шуме прибоя внизу.       Незнакомец стоял и смотрел, не мешая, как смотрят на интересный эксперимент.       Когда Роуз обернулась к нему, он подошёл. Прижал её к холодной поверхности. Лезвие, холодное и идеально гладкое, скользнуло по её горлу тупой стороной.       — Тише. Вы всё испортите. Я не люблю, когда кричат слишком рано, — его голос по‑прежнему был спокоен. — Мне нравится слышать сам момент, когда приходит понимание. Звук лопающейся надежды.       Он наклонился, его губы почти коснулись её шеи над бешено стучащей веной. Дыхание было ровным и холодным.       — Какая тонкая кожа… — он прижался к ней губами. — Чудесный вкус. Сначала медно‑солёный, потом… чистый, сладковатый вкус конца. Вы будете идеальны.       Он отстранился, наблюдая, как её тело сотрясает неконтролируемая дрожь. Потом достал телефон, набрал номер.       — Да. Привёз новый экспонат, — сказал он, его голос стал почти деловым. — Полностью соответствует критериям. Бледная кожа, хорошая плотность, подойдёт для выделки. Тёмные волосы — хороший контраст для альбома. Маме понравится. — Он посмотрел на Роуз леденящим взглядом оценщика. — Нет, образцы для архива возьму уже здесь. Можешь начинать готовить раствор для очистки. Каркас будет безупречным.       Он опустил телефон. В его взгляде не было ни злобы, ни сладострастия. Лишь спокойный, методичный интерес, как у хирурга перед плановой операцией.       — Отец — виртуоз по кости. Он превращает скелеты в ажурные украшения, в инкрустацию. Мама ценит человеческую кожу за долговечность и уникальную текстуру. А я… я нахожу материал. Составляю каталог. У нас семейный бизнес.       Он сделал шаг вперёд. Теперь остриё скальпеля, блестящее и неумолимое, нацелилось на точку у её ключицы, откуда должен был начаться первый, безупречный разрез для снятия цельного полотна. Роуз вжалась в стену, её мир сузился до этого блеска и двух бездонных, мёртвых глаз, в которых она видела лишь собственное отражение.       — Не бойтесь, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала странная, извращённая нотка чего‑то, что можно было принять за утешение. — Вы не исчезнете. Вы станете вечностью. Частью нашей истории. Это больше, чем есть у большинства.