Свет и тень Инаридзаки

Инаридзаки встретила её прохладным осенним ветром с гор и оглушительной, энергичной суетой коридоров. Акаги Юи, с её ростом в 174 см и водопадом чёрных волос, выделялась, даже когда старалась этого не делать. Янтарные глаза спокойно скользили по табличкам на дверях, отыскивая нужный класс для второгодок. «Так, класс 2-1— мысленно отметила она. — Школа большая, шумная. Клуб школьной газеты — кабинет 3-Б на втором этаже. Ринтаро где-то здесь, но искать не буду — сам найдёт, когда захочет. Цель: пережить год, сделать портфолио, получить рекомендацию от куратора клуба. Никаких драм». Одного она узнала мгновенно — Суна Ринтаро, её двоюродный брат, лениво прислонившийся к стене с видом человека, наблюдающего за интересным экспериментом. Но взгляд её невольно переключился на его спутника. Пепельно-серые волосы, такие же холодные серые глаза, оценивающие и немного усталые. Высокий, под стать ей. Он что-то говорил Ринтаро про «глупого Ацуму» и стоимость онгири в столовой, но замолчал, заметив её. — О, — протянул Суна, и на его лице расползлась довольная кошачья ухмылка. — А вот и моя затерянная кузина. Мия Осаму, знакомься, Акаги Юи. Блудная дочь возвращается в лоно семьи. Ненадолго, впрочем. Юи едва заметно вздохнула. «Спасибо, Рин. Очень тактично». Мия Осаму кивнул, не проявляя особого интереса, но его взгляд — острый, как скальпель — скользнул по ней, от скетчбука в её руках до классических оксфорд на ногах. — Акаги? Не местная, — констатировал он. Голос был низким, безразличным, но в нём чувствовалась привычка замечать детали. — Родилась здесь, но выросла в Осаке и не только, — легко ответила Юи, решая сыграть в игру «спокойствие». — Теперь вернулась. Приятно познакомиться, Мия-сан. Ринтаро много рассказывал о своей команде. — Враньё, — тут же сказал Осаму, сунув руки в карманы. — Он рассказывает ровно столько, чтобы заинтриговать, и не больше. А про родственников вообще молчал. Сюрприз так сюрприз. — Я — приятный сюрприз, — с лёгкой улыбкой сказала Юи. — Как минимум, не прошу денег в долг и умею готовить. Пока что. Уголок губ Осаму дрогнул почти незаметно. — Пока что — ключевые слова. Идёшь в клуб? — кивнул он на её скетчбук. — Школьной газеты. Для галочки, — честно призналась она. — Прагматично. Значит, будешь совать нос в чужие дела по долгу службы. — Только если эти дела интересно выглядят в линзу объектива или на бумаге, — ответила она. — О, — снова произнёс Ринтаро, явно получая удовольствие. — Вы сразу нашли общий язык. Почти как два скептика на свалке оптимизма. Осаму, она тоже умеет язвительно шутить. Можешь не скучать. Осаму лишь фыркнул, но его серые глаза снова внимательно её оглядели. — Ладно. Увидимся в коридорах, Акаги. Постарайся не совать нос в волейбольный зал. Там один крикливый дурак, которому внимание только на руку. Он развернулся и пошёл, даже не попрощавшись. Суна махнул ей рукой и поплёлся за ним. Юи осталась стоять, слегка озадаченная. «Интересно, — подумала она, открывая скетчбук и быстро набрасывая силуэты двух удаляющихся спортсменов, — а он всегда такой… зеркальный?» В его глазах она увидела то же, что часто ловила в своём отражении: усталость от необходимости куда-то соответствовать, прагматизм и что-то ещё, глубоко запрятанное. Их столкновения стали регулярными. Инаридзаки была большой, но не настолько. Он вечно торчал в столовой, считая баночки с молоком, или шел на тренировку, когда она задерживалась после заседаний клуба. Они обменивались колкостями, как фехтовальщики — ударами шпаг. — Опять твой «клуб для галочки» заставил снимать школьную ярмарку? — спросил он как-то, увидев её с фотоаппаратом на шее. — Лучше, чем твой «клуб для выплёскивания агрессии» заставляет бегать за мячиками, — парировала она, наводя объектив на него скорее по привычке, чем намеренно. — Тренирует командный дух и приносит славу школе, — ответил он без тени энтузиазма. — В отличие от твоих снимков пыльных углов. — В пыльных углах иногда встречаются интересные тени, — сказала она, и поймала его взгляд. Он замер на секунду, будто оценивая её слова на предмет скрытого смысла. Однажды её отправили сделать репортаж о волейбольном клубе. Предполагалось снять общие планы, взять пару шаблонных комментариев у капитана. Но её взгляд упорно цеплялся за Осаму. Не за его мощные подачи или точные пасы — этим блистал его близнец. А за моменты: вот он вытирает полотенцем лицо с таким видом, будто это самое утомительное занятие на свете. Вот он стоит у стены, наблюдая, как Ацуму кого-то дразнит, и в его глазах мелькает не просто раздражение старшего брата, а что-то сложнее, какая-то странная, усталая нежность. Вот он ловит её взгляд через сетку и поднимает бровь, словно спрашивая: «Ну что, наснимала? Иди уже». Она не ушла. Она снимала. А после тренировки, когда зал опустел, он подошёл к ней, с которого капал пот. — Ну? — спросил он. — Нашла свои интересные тени? — Нашла, — кивнула Юи, не отводя глаз от видоискателя, где он был в резкости, а размытый фон зала уходил в темноту. — Тень от сомнения. Тень от усталости. И… свет ответственности. Он, кстати, самый коварный для съёмки. Осаму замер. Его обычная маска безразличия дала трещину. — Ты странная, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной колкости. Была констатация. — Слышала, — она опустила камеру. — Это семейное. У нас у всех по чуть-чуть сдвинута точка зрения. Папа видит мир через объектив, мама — через палитру. Старшие братья и сёстры — через графики прибыли и учебники по дизайну. А я… я пока выбираю ракурс. — А почему не волнуешься? — неожиданно спросил он. Они стояли на пустом школьном крыльце, попиная опавшие листья. Суна Ринтаро куда-то испарился, оставив их наедине. — О чём? — уточнила Юи. — Обо всём. Колледж. Будущее. Что тут делать. Родители на другом конце света. — Он говорил, глядя куда-то вдаль, на поля, где тренировалась беговая команда. — У людей обычно паника. Юи задумалась, обнимая себя за плечи. — Я много где жила, Осаму-сан. Везде есть свои правила, свои цвета, свои запахи. Паника — непрактична. Она не даёт рассмотреть детали. А без деталей… картина не складывается. Просто мазки краски. Он повернулся к ней, и в его серых глазах было что-то новое — не оценка, а интерес. — А Инаридзаки? Какие тут детали? — Горы. Они такие… устойчивые, — она махнула рукой в сторону. — И ветер с них пахнет свободой и хвойными иголками. И онигири в столовой действительно хорошие, как ты и говорил. И… — она запнулась. — И? — И люди, которые вечно делают вид, что им всё равно, но считают баночки с молоком для команды и замечают, когда у новенькой не тот блеск в глазах, какой должен быть у «блудной дочери». Наступила тишина, нарушаемая только далёким криком тренера с поля. — Прагматично, — наконец выдавил Осаму, и в его голосе прозвучал слабый, едва уловимый отзвук чего-то похожего на одобрение. — Спасибо. Стараюсь. Он вздохнул, словно приняв какое-то решение. — Завтра в столовой в обед. Не покупай онигири с тунцом, они вчерашние. Бери с маринованной сливой. И… покажи потом свои «тени». Если хочешь. Это не было приглашением на свидание. Это было что-то большее и меньшее одновременно. Признание в том, что они видят друг друга. Не как новенькую и звезду волейбола, а как двух людей, которые слишком хорошо умеют рассчитывать и наблюдать, и теперь, кажется, нашли в толпе ещё одного одинокого скептика. — Хорошо, — просто сказала Юи, и в её янтарных глазах вспыхнул тёплый, спокойный свет. — Но только если ты покажешь мне, как правильно выбирать онигири. Для полноты картины. Осаму фыркнул, но это уже было почти смехом. — Договорились. И когда они разошлись, каждый своей дорогой, ветер с гор уже не казался таким холодным. Потому что в мире, где всё было временным и меняющимся, Юи нашла что-то похожее на постоянство — в устойчивых, как горы, глазах и в тихом, общем понимании двух людей, которые научились видеть не только свет, но и ценить глубину теней.