Анатомия объятий

Детство — беззаботная пора, когда не думаешь о том, как заработать на жизнь, как поддерживать стабильность или платить за квартиру. Пора, когда веришь, что счастье не закончится никогда. Так думал и Шарль. Яркая улыбка мальчика из парка запомнилась ему на всю жизнь, отпечатавшись на сетчатке, становясь центром всей его вселенной. Дни лета шли в ускоренном темпе. Шарль ежедневно ходил к дому того мальчика, и с каждым метром, который он преодолевал к особняку Бьянки, сердце отбивало все более быстрый такт. Алгоритм, которому следовал Шарль, не менялся из года в год: палец быстро опускался на кнопку звонка, а через пару мгновений за забором слышались торопливые шаги, преодолевающие расстояние от входной двери за считанные секунды. Дверь ворот распахивалась с жалобным скрипом, открывая взору внутренний двор. Шарль теребил лямку собственной сумки, смущенно заглядывая за калитку. Его встречала та самая улыбка, вызывающая трепет внутри — сначала он отзывался в груди, а потом разливался теплом прямо в животе. Маленькая ладошка монегаска протягивалась вперед, предлагая другу следовать за собой. Чужая ладонь падала в эту руку, поглощенная теплом, и легонько сжимала ее. Шарль тянул Жюля к улице, ускоряя темп, волоча друга за собой. — Жюжю! Я тебе такое покажу, давай быстрее! — голос мальца прыгал из-за сбитого дыхания, разносясь эхом по улице. — Да бегу я, бегу, — озорным тоном проговорил Жюль, ускоряясь, чтобы поспеть за другом. Придя к нужному месту, они остановились в парке под большим дубом, раскинувшим свою листву и отбрасывавшим прохладную тень, в которой можно было спрятаться от палящего солнца. Шарль оперся правой рукой о ствол дерева, стараясь перевести дыхание. Грудь вздымалась вверх и вниз, приводя тело в порядок. Жюль остановился следом, врезавшись ему в спину. От удара на носу осталось легкое покраснение. Француз потер переносицу, глядя на запыхавшегося друга сквозь полуприкрытые глаза. — Шарли, что ты там хотел показать? Шарль смахнул горсть пота со лба и открыл свою сумку, доставая оттуда потрепанный альбом. Бьянки оперся боком о дерево, внимательно следя за старательным видом друга. Глаза метались между его лицом и альбомом. Монегаск пролистал несколько страниц, останавливаясь на нужной, и с торжественным, гордым видом протянул альбом другу. Жюль принял его в руки, осматривая творение Шарли. На белой странице разноцветными карандашами была изображена картина: два человечка держатся за руки, а позади них — небольшой пейзаж. Но это были не просто каракули. Солнце, нарисованное кругом, словно плескалось и отдавало блеск, а листва дерева за фигурками покачивалась из стороны в сторону, будто живая. — Видишь? У меня наконец получилось нарисовать ту самую картину! Шарль следил за выражением лица Жюля, ища одобрения. Уголки губ друга дрогнули вверх, и Бьянки поднял глаза на Шарля, словно сравнивая искусство с его автором. — Это ведь мы? — тихо спросил француз, проводя пальцем по шероховатой бумаге. Два нарисованных человечка отошли в сторону от места прикосновения, словно ругаясь, жестикулируя своими нарисованными конечностями. Шарль весело кивнул и, сделав шаг ближе, сократил дистанцию между ними. — Мама сказала, что творчество, в которое вкладывают эмоции, может ожить! То есть они навсегда заточены в рисунке, отражая эмоции, которые я испытал. Последнюю фразу Шарль словно специально выучил, дабы похвастаться своими знаниями перед другом. — А что ты испытывал, когда рисовал? — украдкой спросил Жюль, наклонив голову набок и мягко подталкивая приятеля в бок. Леклер смущенно почесал затылок, пытаясь спрятать красноту собственных ушей. — Кхм! Вообще-то радость! Не то, что ты подумал. Шарль нарочито отвернулся, обдумывая и переваривая каждый взгляд, полученный от этого человека. — Ну же, не дуйся, — игриво проговорил Жюль, подходя еще ближе, приобнимая друга за плечо, а после протягивая альбом обратно. — Слушай, Шарль. Мама сказала, что во время учебы я должен буду уехать обратно во Францию. Приятные ощущения от объятий быстро сменились грустью и небольшим шоком. — Но..! — Шарль хотел возразить, почти переходя на возглас, однако остановился, переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, Жюжю, давай договоримся. После каждого раза, когда ты уезжаешь на учебу, мы обязательно встречаемся, чтобы обняться. Жюль внимательно слушал Шарля, не отстраняясь. Рука с плеча соскользнула выше и нашла свое место в чужих волосах, растрепав их. — Договорились, — француз протянул другую руку с вытянутым мизинцем, чтобы скрепить их договор физически, более приземленно. Шарль сплел с ним мизинцы, а после, разбив это ладошкой, обнял его так сильно, насколько позволяли физические возможности. В этот момент их дружба казалась им безграничной и нескончаемой. Вечной. Скрепленной двумя мизинцами и рисунком, запечатлевшим эту искреннюю эмоцию. Странная смесь привязанности и радости, влитая в карандаш, навсегда запечатанная на бумаге. Так и продолжалось. Каждый год после учебы они встречались летом, прощаясь и здороваясь объятиями. Каждый подобный момент был скреплен ритуалом. Казалось, это порочный круг, который не разорвать. Они оба повзрослели. Шарль поступил на нейробиолога, не бросая краски. А Жюль нашел свою дорогу в музыке. Это было их шестнадцатое по счету лето. Лето, которое должно было быть незабываемым. --- Шарль сидел в собственной машине на парковке аэропорта, ожидая момента, когда Жюль сообщит ему, что уже прилетел. Время протекало медленно, словно было тягучим медом, растягивая мучительное ожидание волнующего события. Пальцы нервно постукивали по рулю. В салоне пахло застоявшимся воздухом и его собственным одеколоном — слишком резким для замкнутого пространства. Время приближалось к посадке. А после миновало этот час. Пальцы Шарля бегали по телефону, набирая уже десятое по счету сообщение. Ритм сердца учащался, отдаваясь эхом в барабанных перепонках, а делать вдох и выдох было невыносимо трудно. Пот стекал вниз по виску, впитываясь в воротник худи. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже». Этот голос, лишенный эмоций, вежливый автоответчик, звучал как приговор в пустом коридоре. В нем не было сочувствия — только констатация факта: мост между ним и другим человеком разобран. Шарль стоял на одном берегу, а на другом — тишина и темнота. Рука рванула дверь машины, и он выскочил наружу. Странное предчувствие охватывало горло комом, давя вниз своей тяжестью, прорезая его насквозь. Ноги несли тело бездумно вперед. Возле входа в аэропорт толпилась кучка людей — скорая помощь, полиция. Руки тряслись от страха, а зрачки расширились от увиденного. Алый след растекался по асфальту пешеходного перехода, окрашивая его словно несмываемым пятном. Где-то вдали заливалась сирена, протяжная и безжалостная. На носилках уносили чужое бездыханное тело, а полиция запаковывала личные вещи пострадавшего — разбитый телефон и чемодан. Отрешенное лицо мертвого. Контраст между тем, каким он его помнил. Воспоминания об улыбке Жюжю мелькали, сменяя за собой это лишенное чего-либо лицо. Шарль узнал бы его из тысячи любых других. Белизна глаз приобретала хрустальный блеск, а руки зацепились за форму одного из полицейских. — Пострадавшего зовут... Жюль Бьянки? — Леклер еле выдавил из себя слова, стараясь сдерживаться. Во всем. Лишь бы не развалиться прямо на том месте, где он стоял. Голос почти граничил с шепотом. Патруль молчаливо оценил лицо подошедшего и медленно кивнул, словно не зная, что сказать. — Такси не остановилось на переходе, — тихо добавил он. — Свидетели говорят, водитель даже не притормозил. Леклер спустил руку с чужой формы, смотря в сторону скорой помощи, что увозила Бьянки. Сирена снова взвыла, пронзительно и надрывно, уносясь вдаль. Воздух наполнился ароматом железа и соли. Все, на чем строилась личность Шарля, вся надежда была растоптана в один-единственный момент. Время перестало существовать. Шарль казался отрезанным от реальности. Когда автомобиль отъехал, покидая периметр, пораженный чужой кровью, Леклер наконец пришел в себя. Глаза опустились на землю под его ногами — на воспоминание той ужасной картины, которой он был подвержен. Той картины, которая перекрыла все теплое детство на сетчатке собственной тяжестью. --- Цветы, траурная одежда, могильный камень и очередной облачный день этого лета, заслонивший собой яркость и тепло солнца. Запах свежей земли и последующего дождя не заставил себя ждать. Шарль остался на могиле до самого вечера. Он не разрывался надвое от горечи. Ему уже некуда было разрываться. Осталась лишь пустота. Послевкусие проведенных ими дней, приходящее на язык даже спустя продолжительное время. Сгорбленная фигура нависала над могилой, смотря в пустоту без сил оплакивать смерть. Небо уже сделало это за него. Грубый ветер обдувал фигуру под летним дождем, словно прогоняя прочь, давая знать, что он тут больше не нужен. «Не нужен». Мысль повторялась изо дня в день, крутясь круглосуточно, мешая протекать сну и другим физическим потребностям — кроме слез. Они приходили волнами, накрывая через время после последнего всплеска этого соленого моря. Отдых от университета продлился на неделю. Потом на две. А дальше он потерял счет этой вечности. Темные впалые круги под глазами Шарля не спадали, будучи частью домашней униформы. Монегаск не понимал, почему он так страдает. Почему его не отпускает эта пустота, несмотря на то что он уже должен был перебороть произошедшее. Почему? Почему эта пустота... или это не пустота вовсе? Шарль искал причину. Что-то его связывало. Красная нить все еще туго перевязывалась вокруг шеи. Даже если медленно сводила в могилу, прямиком обратно к Жюлю. Жюль. Шарль вернул ход мыслей к нему. Взгляд упал на его детский альбом. Вскоре, подобравшись к нему, минуя собственное тяжелое тело и приводя его в действие, Шарль остановился на нужной странице. Искусство, что хранит эмоции. Искусство, что запечатляет в себе чувства, оживляя и наполняя их жизнью. Два милых человечка под деревом и ярким солнцем, держащихся за руки, напрочь не соответствуя тому, что с ними было сейчас. Капли слез промокали рисунок, а нарисованные человечки бегали от них, стараясь не попадать под этот дождь. Их скрыла ветка дерева. Дождь ведь можно переждать? Шарль сжал рисунок в своих руках до побеления костяшек, испытывая тянущую боль в животе, поднимающуюся к горлу. Невысказанные слова. Те, которые он должен был рассказать еще давно. Те, которые должны были привести лицо Жюля и его собственное в краски, приводя все к той детской вере в их вечную дружбу. Шарль отбросил альбом, поднимаясь с колен и бегая по дому как угорелый, распаковывая новый и большой холст с красками. Тяжелое полотно упало на мольберт, а краски были небрежно брошены рядом. Монегаск закатал рукава, окуная кисти в акварель, нанося цвета методично, слоями. Их красочное и большое дерево, что скроет от палящего солнца и стучащего дождя. Яркое солнце, дарующее тепло в кончиках пальцев. А в середине всей композиции, на ярко-зеленой траве, располагался Жюль. Волосы расплескались в разные стороны, а руки небрежно гладили траву. И наконец — та самая легкая улыбка. Улыбка, которую Шарль ни за что не забудет. Никогда в жизни. Даже если он станет слепым. Руки методично работали, обливая холст всеми красками, с воспоминаниями о той теплоте и любви, от которой он не мог избавиться. Она теплилась и выжидала нужного момента. И даже после опоздания она горела ярче любой звезды. Краски акварели на кистях смешивались с соленой водой, которую изливал Леклер, перенося на холст. Глаза слепило от боли из-за недосыпа, а руки наконец остановились, отвлекаясь от своего вечного танца. «Я такой идиот». Мысль пробежала в голове, а после превратилась в очередную слезу, которую Шарль обтер рукой, закрывая веки под тяжестью горечи сожаления. Сознание наконец погрузилось в сон, падая в омут, где не надо думать. --- Теплые руки ощущались на спине, отзываясь следами, а легкий ветер ласкал затылок, потрепывая волосы. Ощущения... Эти ощущения невозможно не узнать. Даже ритм дыхания и запах были те же. Шарль замер. Внутри все сжалось от непонимания. Рядом с ухом прозвучал нежный, как всегда обволакивающий голос приятеля. — Шарли... ты плакал? Фраза застыла в воздухе, давая понять, что это не сон. Шарль распахнул глаза, поднимая взгляд вверх. Жюль. Живой, здоровый, с теми самыми глазами. «Это был сон. Конечно, сон. Это не может быть чем-то иным». Шарль убеждал себя в этом, однако шея словно обвивалась шипастой проволокой, не давая ни единому слову пробиться наружу. Лишь лицо, снова утопающее в слезах, отвернулось от приятеля, смотря назад, чтобы не дать ему наблюдать эту уязвимость. Но на горизонте виднелась его комната. Вся в мраке. Перед холстом, на его кресле, никого не было, а тюль на открытом окне развевался на прохладном ветерке. Теплая ладонь упала на его щеку, аккуратно поворачивая к себе. — Не прячься от меня. Скажи, что случилось? И в этот момент выдержать уже было невозможно. Шарль уткнулся ему в грудь, а руками полностью обхватил его за лопатки. — Прости меня, Жюль. Я такой идиот, просто чертов болван. Я тебя люблю. Прости, что не смог сказать эти важные слова тебе раньше. Но я тебя люблю. Я утопаю в любви, я готов дарить тебе ее бесконечно. Пожалуйста, просто будь со мной. Я не могу жить без тебя. Без твоих объятий. Чужие ладони опустились в волосы, вплетаясь в них и лаская. — Ты чего... Я ведь никогда не уйду от тебя. Я обещал, помнишь? Я тебя тоже люблю, дурачок. Шарль прижался сильнее. Он понял, что никогда не хочет возвращаться в ту реальность. Он знал, что перед ним не Жюль. Но это был его образ — полная копия, снятая прямиком с сетчатки глаза. Эти объятия, до боли знакомые, казались единственным, что помогало не утонуть под грузом собственных чувств. Побег совершен. Пути назад больше нет. Здесь, в этой утопии, сотканной из акварели и отчаяния, Жюль улыбался ему. Здесь солнце всегда светило сквозь листву их дерева, а красная нить на шее Шарля превращалась в теплые объятия. Здесь не было пешеходных переходов, такси и сирен скорой помощи. Здесь была только любовь — безответная в реальности, но всепоглощающая в мире, нарисованном его собственными руками. Шарль закрыл глаза и позволил себе остаться.