Война, запах карболки и бесконечно нежное "люблю"

Полевой лазарет в нескольких километрах от Белостока. Июль, 1915 год.

***

      — Гуменник кто? — раздается сухой голос лазаретного врача, проходящего в небольшую комнатку на несколько коек.       — Я. — Петя откликается неохотно, бессмысленно продолжая смотреть в потолок, на котором давно уже облупилась краска. Он казался таким же серым, как и его жизнь, которую он даже не успел увидеть.       Глаза закрывает, выдыхая тяжело. По голове как будто молотком стучат, когда шаги слышит и скрип пола под ними. Рана на ноге, кажется, даже сильнее ныть от этого начинает: осколком задело, разрезав до мышцы — обычная царапина — ходить-то получается, хоть и прихрамывая. Три дня назад, правда, загноилась.       — Пришли результаты анализа крови, — все также сухо и равнодушно, — мне жаль, — никаких эмоций, Пете противно от голоса становится, — заражение.       Диагноз по голове ударяет, оставляя звон в ушах. Гуменник глаза открывает, видя все тот же серый потолок и врача около его койки. Бессмысленность. Хочется, чтоб все это вокруг исчезло, и этот врач, и этот потолок, и койки, и лазарет, и война эта уничтожающая. Всё, что было у него уничтожила, а сейчас и его самого. Пете блевать от этого хочется, наизнанку вывернуться, забыть, как страшный сон. Забыться самому. Жмурится до белесых кругов в глазах, а в них мама в детстве в шарф кутает. Ком поперек горла встает.       — На операцию через часа два. — отсрочка срока на два часа. Петя молчит и тупо смотрит вверх.       Не получив какой-либо реакции, врач разворачивается и уходит, у него здесь таких много.       — Жалко тебя, парень. Молодой еще совсем, сколько там тебе? — хрипло звучит голос с койки напротив. Старик, лет сорока, с ампутацией. Пете дурно становится, но отвечает, закрывая руками лицо:       — Девятнадцать.       — Ребёнок совсем. — он выдыхает тяжело, замолкает и отворачивается.       Наступает тишина, и только за дверью комнатки слышны шаги и какие-то разговоры. Их здесь человек шесть. Разного возраста, звания, положения — в лазаретах все равны — перед смертью все равны. В воздухе пахнет карболкой, гноем и потом, а за окном духота. Так и тянет блевать, а голова кругом идёт.       Пете дышать в моменте нечем становится, он к окну соскакиевает хромая, и открывает нараспашку. Лучше не становится, но опирается кое-как руками на подоконник и здоровую ногу, пытаясь отдышаться и чувствуя, как тело ватным становится. Последнее, что помнит, в бреду и через пелену перед глазами, как на койку его обратно положили и вкололи что-то в вену, а потом отрубается.

***

      Просыпается на следующий день, в висках стучит и голова раскалывается. Пока в бреду лежал, операцию таки сделали. Ногу не чувствует, во рту мокрота, слизь густая и блевать от анестетика хочется. Отвратительно.       Перед ним на тумбочке хлеб и суп остывший, хотя это и не суп — так, вода с картошиной и куском мяса. Есть не хочется от слова совсем. Все равно все выйдет обратно через полчаса.       — А ты, юнец, из какого полка будешь? — все тот же старик с койки напротив, он тут один из нескольких, кто разговаривать пытается, остальные тихо часа своего дожидаются.       — 226-Землянского, 13 рота. — запах лазарета въелся в кожу, одежду и стены. Петя в жизни от него не отмоется, ему и не придётся — здесь и помрет.       — Слышал, они в Белостоке сейчас, через неделю под Осовец отправятся, там подкрепление нужно.       — Мм — тянет, ему информация эта ни к чему, он от сюда не выйдет никогда.       Пауза.       — Ты в бреду вчера шептал: «Вот бы Женьку увидеть». — Петя глаза открывает — возлюбленная?       — М? — недоуменно, — А, да — опомнившись, — Женька. — ком в горле встает, Петя в подушку утыкается.       — В России осталась? Или в лазарете?       — В России. — в лазарете. — у Пети слезы на подушку капают. Не знает, где Женька его, и жив ли вообще. Война разбросала по разным углам. Ему дурно опять становится.       — Это хорошо, что в России, девушке молодой нечего такое видеть, что у нас происходит. Они все здесь с пустыми глазами ходят, в лица всматриваются, пугаясь, лишь бы своего в луже крови не увидеть.       Петя не отвечает ничего, ему больно об этом говорить. Женька, милый Женька, узнать бы где. Петя искал его в лазаретах разных. Не знают в них его Женьку, не подсказал никто, где искать нужно.       — Мне жалко вас, молодые такие, тебе-то не больше месяца осталось, а она ждёт тебя, наверно, вспоминает вечерами, а потом услышит о тебе на вокзале от кого-нибудь, не поверит сначала, потом поплачет, а жить дальше как-то надо. Ты, прости меня, парень, но на самом деле так и есть, скрывать тут нечего, сам понимаешь как это устроено, на войне-то.       Понимает, но не принимает, закрыться хочется, закричать, не слышать никого, никого, кроме Женьки. Живого Женьки. Хоть бы мельком его увидеть, вживую, а не во снах. Во снах Женька постоянно, Женька рядом. Петя иногда ночью просыпается и плачет тихонько в подушку, молится, крест к груди прижимая, имя его в мимолетном бреду повторяет.       — Ты поел бы немного, а то так совсем засохнешь. Суп твой остыл давно, у медсестры еще чай попросить можно. Ты, парень, месяц этот все равно продержись, не нужно так жизнь бросать.       Старик замолкает, а у Пети постепенно слезы высыхают. Он в подушку продолжает утыкаться, глазами хлопая, а потом все-таки берет холодный пустой суп и кусок хлеба. Нехотя, по ложке, все-таки съедает. Через полчаса, как и ожидалось, все в ведре оказывается.

***

      — А я сбегу отсюда- пару дней спустя Петя с койки встает и к окну подходит, смотря вдаль.       Лихорадить чаще стало, а рана продолжает гноиться, хоть ее и обрабатывают всеми возможными средствами.       — Куда ж ты пойдёшь? Тебе только хуже становится, а там-то?       — Я не хочу здесь гнить, здесь находиться. Валяться целыми днями на этой койке, пялиться в этот облупленный серый потолок и нюхать карболку. Я не могу умирать в этом аду. Меня не вылечат.       Старик молчит, в комнатке их четверо осталось — одного увезли на операцию, другого в перевязочную. Обратно не вернулись.       — Я не хочу как они. — указывает на пустые койки. — Не здесь.       — Как хочешь, — в голосе знакомое безразличие, отвратительное. — только как уйдешь?       — Нет им смысла меня здесь держать, я просто занимаю койку. — передвигаться приходится на костылях, ходить без них невыносимо больно, — Я умираю, это бессмысленно.       — Куда?       — В Белосток. — ложится обратно на койку, засыпает.

***

      Как и получается, из лазарета его выписывают под предлогом «долечиться самостоятельно». В Белостоке еще один есть, покрупнее, упадёт где-нибудь там — подберут. На койку его, тем же вечером, кладут другого.       Добирается до города на повозке, километров десять до него. Приезжает вечером и прибивается к заброшенному дому. Всю ночь лихорадит, в бреду мысли сбиваются, и опять Женька перед глазами, и щеки от слез у Пети мокрые.       На утро хлеб жуёт. Женька. Врач что-то про лазарет говорил, сходить нужно, узнать про него. Сил совсем нет, ложится опять, забывается в бреду и встает только под вечер. Завтра его часть в Осовец отправляют, к ним бы как-то прибиться, но в таком состоянии не пустят.       Из дома выходит уже в сумерках, на улицах огни горят, город пустой, и к стенам домов люди проходящие жмутся. У прохожего про лазарет спрашивает: «недалеко тут, четыре дома прямо и направо, там здание, ты поймёшь, что это он». Про состояние Петино упоминает — знает Петя, что паршивое. Со стороны на труп ходячий похож.       Добирается тяжело, останавливаясь часто, отдышка неприятная появилась, а еще слабость ужасная. В глубине надеется, что Жени здесь тоже нет. Ему показываться таким не хочется, но не сдержится, если узнает, что есть.       — Извини, пожалуйста, — к мальчику обращается, точно младше его, — не знаешь Евгения Станиславовича? Семененко по фамилии. — у самого сейчас ком в горле встает и мгновения до ответа растягиваются, кажется, в часы.       — Знаю. Тут он работает, вам к нему надо? Позвать не смогу, сейчас смена у него, отвести могу. Обязательно его надо? — тараторит быстро, явно занят, вещи какие-то в телеге перебирает.       Петя задыхается, ком в горле вырваться наружу готов, сдерживает его, но все равно тихо всхлипывает. Живой. Главное, живой. Боится даже увидеть его сейчас. Как он там? Его милый Женька.       Мальчик проводит по коридору, длинному такому. Справа комнатки с койками и также пахнет карболкой и гноем. От запаха наизнанку вывернуться хочется. В каждой комнатке по дежурному. Лазарет здесь больше, врачей тоже, коек тоже, а пустой нет. Петя губы кусает и плетется за мальчиком. На больную ногу не опирается совсем, не чувствует ее почти.       — Заражение? — по Пете заметно без всяких анализов. — Ты как здесь оказался вообще? Я могу тебя осмотреть, койку найдём. Знаешь же, что…       — Не надо. Знаю.       — Пришли, вот эта дверь, ты тихо только, отбой уже был — шепчет и уходит.       Петя перед дверью стоит, она приоткрыта чуть-чуть, в щели свет от свечи мигает. Решиться никак не может открыть ее, плохо становится, дурно, мысли в голове метаются в разные стороны.

«Долгожданная встреча, Петь, чего ты ждёшь?»

      Дверь осторожно приоткрывает. Перед глазами комнатка, коек на десять, а в углу столик со свечой. Женька, его Женька, лежит головой на каком-то журнале, спит, кажется, дверь открывающуюся не заметил.       Петя проходит в эту комнатку. Боится. Боится испугать, разбудить, а если Женька его не узнает? У него по щекам слезы текут, смотрит на него, худой такой, холодный, съеженный. Петя всхлипывает непроизвольно громко и, кажется, все-таки будит.       Женька глаза открывает, дергается весь, у Пети слезы течь сильнее от вида этого начинают, всхлипывает еще раз, не помнит, как в объятьях оказывается, как Женя на плече трясётся и плечо это мокрое становится. Он всхлипывает, дрожит и повторяет: «Как же я по тебе скучал, Петенька». Петя рукой его обнимает, прижимая костыль подмышкой, чтоб стоять, а Женька прямо вцепился и не отпускает.       Петя его в макушку целует, сам дрожит и ближе жмется. По хорошему сейчас бы выйти куда нибудь, а не толпиться здесь. Петя Женьку в коридор тянет, а он суетится:       — Подожди, подожди, я сейчас Наталью позову, чтоб за больными последила. Господи, Петенька, мой хороший, что ж с тобой случилось?       Петя в коридоре его дожидается, лихорадит, мимо него женщина проходит лет тридцати пяти, полненькая. Заходит в комнатку и дверь за собой прикрывает.       Петя на костылях пошатывается, к стене прислоняется плечом, чтобы не упасть, а в глазах темнеет. Женька подхватывает его, кажется, вовремя и тащит в свой кабинет.       Комнатка маленькая, в ней только койка, тумбочка, маленькая раковина и шкафчик в углу помещаются. Он Петю на койку эту укладывает и на кителе пуговицы расстегивает, чтоб дышать легче было. У Пети лицо бледное, худой до чёртиков, косточки все по пальцам сосчитать можно. А тело от лихорадки горит. Дыхание тяжёлое и слова несвязные изо рта вырываются.       Женя марлю в раковине мочит, садится на койку, голову Петину на колени себе кладет и растирает лицо, шею и грудь, чтоб температуру сбить. Китель снимает, накрывает торс тряпкой холодной. Пальцами по голове проводит, гладит, шепчет, что лучше станет и лоб горячий целует. У него слезы Пете на лицо капают, а Петя только и шепчет: «прости» и глаза у него мокрые-мокрые, а потом опять забывается.

***

      — Женька, сколько время? Женьк? — Петя пошевелиться пытается, за окном темно. Голова его до сих пор на Женькиных коленях, а сам он, к стене прислонившись, дремлет. Женька глаза открывает, пальцами по волосам Петиным гладит:       — Тихо, тихо, Петь, спи, пожалуйста. Как ты себя чувствуешь? — всхлипывает, голову назад закидывает, хлопая глазами. Пальцами волосы оттягивает, руки трясутся заметно. — Нормально, Женька, нормально. — спокойный, несмотря на то, что болит абсолютно все, несмотря на то, что лучше не стало и не станет. — Я так долго тебя искал, Женечка, нигде тебя не было и никто не знал где ты. Как я по тебе скучал, ты во снах все время рядом был, все эти восемь месяцев, мечтал тебя хоть глазком увидеть, а ты тут, в Белостоке оказался.       Женя плачет тихо и дрожит весь. Петя к лицу его руками прикасается, линии водит, слезы с щек вытирая. Потом поднимается и садится, в глазах темно, но видит, какое у Женьки лицо мокрое и опухшее. Губами чужих осторожно касается, невесомо. Женя выдыхает судорожно, всхлипывает и целует.       — А ты не пахнешь карболкой… — хрипло. — В тебя не въелось… Только губы солёные, потому что плачешь… А у меня и не болит ничего тут рядом с тобой. — Петя шепчет, отстраняясь на пару секунд, и глаза прикрывает, прижимаясь обратно.       Вся боль куда-то в моменте уходит и становится так легко и свободно. Петя в руках Женькиных растворяется, которые его обвивают и к себе прижимают сильно-сильно. Женька щеки гладит, голову к груди прижимает, горячая такая, шепчет что-то хрипло и потерянно в волосы, у него слезы падают быстро, оставляя мокрые следы на коже, на голых плечах и щеках.

***

      В Петрограде в августе пасмурно и сыро, Женя по Невскому идёт, ноги ведут сами и непонятно куда. Жизнь вокруг кипит: дамы в шляпках проходят с кавалерами, газетчик с новостями о победах. Каких победах, если недавно пришлось отступать? Он доходит до знакомого поворота и сворачивает во двор. Глухой и отдаленный, в котором по началу Женя слушал Петины стихи, а потом, в полумраке, они целовались жадно, но украдкой, прижавшись к холодной стене.       Темнеет и накрапывает дождь.       Доходит до квартиры, пыльной и тёмной. На кровать ложится вскоре, скидывая сапоги и шинель, над ним потолок серый и краска на нём потрескалась. Через пару недель опять на линию фронта в лазарет, опять эта грязь, этот запах карболки, кровь, стоны и эта война.

***

      А ночью во сне глаза Петины, такие живые и чистые. В глазах этих тонет весь грохот войны, шум Петрограда и этот отвратительный гул людей на улицах, кричащих о победах. Он лежит напротив, натянув одеяло до подбородка и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Этой своей безмятежностью, спокойствием и нежностью. И хорошо от этого взгляда Жене становится.