Грязь. Цена фамилии.

Утро было серым и влажным, как промокший пепел. В столовой пахло кофе и свежей выпечкой, но этот уютный запах висел в воздухе декорацией к спектаклю, в котором все играли не свои роли. Брайан вошел последним. Он не ковылял, но двигался с непривычной, скованной осторожностью, будто боялся, что тело рассыплется от резкого движения. Его лицо было бледной маской, на которой отчетливо проступали последствия вчерашнего: запекшаяся кровь в уголке разбитой губы, легкая припухлость под правым глазом и тонкая царапина на скуле. Он сел, не глядя ни на кого, и потянулся к кувшину с апельсиновым соком. Рука не дрожала, но пальцы сжимали стеклянную ручку чуть сильнее, чем нужно. Изабель уже сидела напротив, уставившись в свою тарелку с остывающей овсянкой. Увидев брата, она не заплакала. Ее лицо просто... погасло. Вся обычная, светлая живость, что всегда была ее щитом, ушла, оставив после себя пустое, вымороженное пространство. Когда Ричард сел рядом и их взгляды встретились, она лишь чуть повернула голову. В ее синих глазах, всегда таких ясных, теперь стояла глухая стена. Дверь открылась беззвучно, и вошел Грегори. Его взгляд, быстрый и оценивающий, как луч сканера, прошелся по сыну, задержавшись на разбитой губе, на синеватом оттенке кожи под глазом. Уголок его рта дрогнул - не в улыбке, а в чем-то, что могло сойти за одобрение мастера, увидевшего, что металл выдержал ковку. - Выглядишь собрано, - произнес он, занимая свое место во главе стола. Голос был ровным, лишенным какого-либо сочувствия. Простая констатация. Затем он повернулся к Изабель: - Ты не выспалась. Глаза опухшие. Она вздрогнула, словно ее укололи булавкой, и заставила себя поднять подбородок. Голос звучал неестественно четко. - Все в порядке, отец. Просто... плохо спалось. Шум на улице. Он кивнул, не вдаваясь в подробности, и перевел ледяной взгляд на Ричарда: - Не опаздывай после школы. В подвале в пять. У нас запланировано. Ричард кивнул, чувствуя, как в желудке сжимается холодный комок. Больше за столом не говорили ни слова. Раздавался только приглушенный звон серебряных приборов о фарфор. Атмосфера была настолько плотной, что ею можно было подавиться. Дорога в школу прошла в гробовой тишине. Брайан сидел у окна, уставившись в свое отражение в тонированном стекле. Его лицо было бесстрастно, но Ричард видел, как он время от времени касается языком разбитой губы, будто проверяя, все ли еще больно, все ли еще реально. Машина свернула на тихую, обсаженную кленами улицу. У школьного крыльца уже толпились ученики. Их внедорожник привлек несколько взглядов - привычных, любопытных, завистливых. Когда они выходили, у подъезда как раз остановился темно-синий седан. Из него выпорхнула Эмма, на ходу натягивая рюкзак на одно плечо. Ее взгляд скользнул по ним, задержался на Брайане. Ее брови чуть приподнялись. - Ого, - вырвалось у нее прежде, чем она смогла сдержаться. - Пейдж, твой новый образ? Очень... брутально. Брайан даже не повернул головы. Он прошел мимо нее, как мимо столба, его пустой взгляд был устремлен куда-то в пространство перед собой. Он даже не замедлил шаг. Эмма замерла на месте, ее насмешливая ухмылка застыла, потом медленно сползла с лица, уступив место полному, неподдельному изумлению. Она смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Ричарда, который остановился в двух шагах. В ее зеленых глазах читался немой вопрос, смешанный с тревогой. Что, черт возьми, происходит? Ричард не смог ничего сказать. Он лишь чуть мотнул головой, почти незаметно, и поспешил вслед за Брайаном, чувствуя на спине ее пристальный, обеспокоенный взгляд. В школе атмосфера вокруг него окончательно кристаллизовалась. Пол, завидев его в конце коридора, резко отвернулся к своему шкафчику, сделав вид, что яростно ищет какую-то бумажку. Шепотки за спиной стали тише, почтительными, но от этого не менее тягостными. Он стал невидимой угрозой, тем, кого боятся. Но эта перемена не приносила удовлетворения. Она лишь добавляла веса той ноше, что он таскал внутри. После уроков Вито ждал его. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сегодня было высечено из темного гранита, но в глубине глаз бушевала настоящая буря. Брайан был уже там. Он стоял в центре матов, в черной футболке и тренировочных штанах, медленно разминая плечи. На его лице не было ни боли, ни усталости - только пустая, готовая к работе сосредоточенность. В дальнем углу, слившись с тенями полок, стоял Грегори. - Покажите, чему научились, - раздался его голос. Плоский. Не допускающий возражений. Спарринг не был дракой. Это была демонстрация эффективности. Брайан двигался легко, почти грациозно, но каждое его движение было выверено до миллиметра. Он не злился. Не торопился. Он работал. Удар в корпус, от которого Ричард скрючился. Подсечка. Жесткий бросок на маты. Воздух со свистом вырвался из легких, в глазах помутнело. Над ним возникло лицо Брайана - не злое, не торжествующее. Пустое, как заброшенный колодец. Брайан молча протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Его ладонь была холодной и слегка влажной. Именно тогда из темноты шагнул Грегори. - Неплохо, - произнес он, и его слова упали в гулкую тишину подвала, как камни в воду. - За три года из этого можно сделать инструмент. К четырнадцати он должен быть готов. Полностью. Для настоящей работы. Ричард, все еще пытаясь отдышаться, почувствовал, как леденистый холод заползает ему под кожу, в жилы. К четырнадцати... настоящая работа... Его сознание отказывалось складывать эти понятия в осмысленную, приемлемую картину, но животный страх в глубине души уже все понял. И содрогнулся. Вито, до этого стоявший у стены как статуя, взорвался. Он сделал резкий, срывающийся шаг вперед, и его голос, всегда такой хрипло-сдержанный, сорвался, обнажив сырую, неприкрытую боль: - Три года?! Грегори, одумайся! Ему одиннадцать! Четырнадцать - это рано даже для наших проклятых уставов! Ты хочешь, чтобы к этому возрасту он уже... уже убивал? Ты хочешь сломать его, как сломали... - он резко замолчал, проглотив конец фразы, но его взгляд, полный немого, жгучего обвинения, был обращен прямо на Брайана. Грегори повернулся к нему медленно, словно тяжелый танк. Его лицо в полумраке казалось вырезанным изо льда. - Уставы пишут победители. Брайан был готов в двенадцать. Даймонд... - на секунду, всего на секунду, его голос дрогнул, став на грамм тише, - Даймонд был готов, когда этого потребовала честь. Его сын унаследовал его кровь. И его долг. Я хочу, чтобы к четырнадцати он стал лучшим клинком в нашем арсенале. Без колебаний. Без слабостей. Машиной, которая выполняет задание. Твоя задача - выковать эту машину. Слово машина прозвучало в сыром воздухе подвала с леденящей, нечеловеческой четкостью. Ричард смотрел на Вито и видел, как по щеке старого солдата, вопреки всей его железной воле, скатывается единственная, быстрая, предательская слеза ярости и абсолютного бессилия. Вито сглотнул, сжал кулаки так, что костяшки побелели, но опустил голову. Он проиграл. Его взгляд, полный немой агонии, на миг встретился со взглядом Ричарда. Прости. Боже, прости меня. Брайан не шелохнулся, стоя неподвижно, как истукан. Но Ричард, поднимаясь с колен, уловил мельчайшую деталь: палец Брайана, лежавший вдоль шва штанины, дрогнул и сжался в тугой, яростный кулак на долю секунды, прежде чем снова расслабиться. И в его пустых, уставших глазах, когда их взгляды ненадолго встретились, мелькнуло нечто неуловимое. Не сочувствие. Солидарность. Глубокое, выстраданное понимание дороги, по которой сам он уже прошел и по которой теперь предстояло идти Ричарду. - Все ясно, - резко, как удар ножом, оборвал Грегори эту тяжелую паузу. - Начинайте сегодня же. Время - единственная роскошь, которой у нас нет в избытке. Той ночью Ричард лежал в своей слишком большой, слишком тихой кровати и не спал. В ушах назойливо гудело одно слово: машина. Перед глазами стояло лицо Брайана с разбитой губой и пустым, отрешенным взглядом. Ладонь будто помнила холодное, влажное прикосновение его руки. Он думал об отце. Не о Даймонде-солдате, чей пистолет лежал теперь в сейфе Грегори, а о том, каким он был за тем самым последним ужином: смеющимся, подмигивающим Энцо, дотрагивающимся до руки матери. Эта картинка в памяти стала размытой, блеклой, как старая, выцветшая от слез фотография. Ее вытесняли другие образы: холодный блеск оружия на столе в подвале, ледяные глаза Грегори, слеза на щеке Вито. И где-то глубоко внутри, под грудной костью, там, где годами жила острая, ноющая боль утраты, теперь начинало формироваться новое чувство. Не страх. Не ярость. Решимость. Смутная, детская, но уже отливающая в душе холодной, железной твердостью. Он не станет машиной. Он не позволит стереть с лица земли того мальчика, который помнил запах маминого пирога и тепло отцовской руки на плече. Он не знал, как этого добиться. Он не знал, хватит ли у него сил. Но он знал, что должен. Три года, - прозвучало в его голове безжалостным, металлическим голосом Грегори. Три года до той невидимой, но уже прочерченной в будущем черты, за которой его детство должно было быть окончательно и бесповоротно принесено в жертву.