Aequor

      — Ты меня слышишь вообще? Я сказал, что больше не останусь в этом доме! Он мог убить меня, понимаешь, убить! — Субин схватил менеджера за шиворот, прижимая мужчину к стенке в прихожей и, не рассчитывая свою силу, буквально вдавливая его тело в гипсокартон. — Я сваливаю к чёртовой матери отсюда и из этой индустрии! Передай инвесторам, что я еду на три месяца, и это минимум, не сметь искать меня, слышишь? Я вернусь тогда, когда сам посчитаю нужным.       — Ты невменяем, Субин, контракты сгорят, мы потеряем слишком многое из-за одной твоей прихоти! — менеджер грубо оттолкнул обезумевшего, на первый взгляд, актёра от себя, с недовольным и озлобленным видом, потирая ушибленный затылок.       — Прихотей? Ты называешь моё желание быть в безопасности и сохранности — прихотью? Ты в своём уме, Минги? Здесь невменяемый — ты, но точно не я. Я в ужасе от того, что произошло, но, конечно, тебе не понять, это ведь не тебе угрожали, размахивая ножом прямо перед лицом!       — Ты не понимаешь, чем это обернётся, мы потеряем миллиарды, которые могли бы заработать, ты осознаешь хоть это? И хватит преувеличивать, ты ведь жив и здоров, попей успокоительные, магний там, витамины, сходи к психологу и дело с концом, чего такого-то?       — Я уже всё сказал, Минги, считай, что я умер на ближайшие месяцы. Я буду без связи, уж прости, но моя жизнь, лично для меня, куда дороже денег, а теперь убирайся прочь и чтобы я больше тебя не видел и не слышал твои непрошеные советы, — чуть ли не выталкивая своего менеджера за пределы квартиры за шкирку, актёр, наконец-то, остался один в мрачном коридоре ненавистной квартиры. Крики и возгласы Минги всё ещё были слышны за дверью, но вся эта брань и нецензурная лексика не имели для Субина никакого значения, мужчина уже смотрел ближайшие билеты в аэропорт Йосу, намереваясь не оставаться в Суеле после подобного экспириенса.       Маленький чемодан, сумка на плече и противная маска на лице — набор Субина на ближайшие месяцы. В Йосу было жарче, чем в Суеле, несмотря на раннее утро и едва заметные лучи солнца, окрашивающие небо где-то на горизонте в оранжевые и жёлтые тона. Здесь был знакомый воздух, навевающий воспоминания о детстве, доме и боли, но теперь от этого были лишь какие-то едва уловимые ощущения, впивающиеся мелкими оскалами в кожу, но не оставляющие после себя ран, как десять лет ранее, когда Субин, по его мнению, в отчаянии вырвался из золотой клетки и уехал в столицу, в поисках свободы и независимости. Субин не помнил, как спешно собрал вещи и добрался до аэропорта, как сел в самолёт и приземлился уже в аэропорту на берегу моря, как нашёл автомобиль и добрался до своего родного посёлка Посон. Осознание огромных перемен пришло лишь тогда, когда водитель отдал чемодан, оставляя Субина один на один с картинкой из своего детства, которую он так отчаянно пытался забыть последнее десятилетие: тот же самый светло-зеленый забор, точно такой же белый дом и всё те же покосившиеся деревья сливы на краю небольшого сада возле старой, хлипкой веранды дома.       Замок всё ещё открывался точно так же, но едва заедал от ржавчины, замеченной актёром краем глаза, плоские камни, выложенные в качестве дорожки, стали чуть темнее, время и их не пощадило, а многих цветов и кустов, что были прежде, уже нет, но слива, не плодоносящая, кажется, с самых юных лет Субина, была всё та же, она не изменилась ни на йоту. На веранде, в кресле-качалке, которое актёр, будучи маленьким мальчиком, так сильно любил, сидел пожилой мужчина. Его лицо не выражало никаких эмоций, хоть взгляд и был нацелен чётко на гостя, вошедшего во двор без приглашения. В воспоминаниях мужчина был гораздо моложе: морщины были не так заметны, а тело не так худо, взгляд был живее, а не столь тусклый и пустой, как ныне.       — Что ты тут забыл? — сердитый голос, отчётливо наполненный негодованием, разрезал пространство напополам. — Я велел тебе никогда не возвращаться, уходи, тебе здесь не рады.       — Дедушка… — в ответ на попытку Субина вставить хоть слово, он получил прилетевшую бутылку из-под соджу в живот и следом очередной поток брани в свой адрес.       — Я сказал пошёл вон, неблагодарный мальчишка!       — Позволь остаться на пару дней, пока я не найду дом, пожалуйста, мне больше ничего не надо. Клянусь, я не буду тебе мешать, просто позволь остаться ненадолго, прошу, — актёр, оказавшись совсем рядом со своим дедом, опустился на колени, потирая ладони друг об друга в умоляющем жесте.       — Наглец, думаешь, что можешь просто взять и вернуться спустя столько лет, делая вид, что я тебе что-то должен?! — господин Лин ударил внука по голове, оставляя на затылке болезненный подзатыльник. Хоть пожилой мужчина и успел смириться с выбором своего внука, но, увидев его лицо спустя десяток лет, всё эмоции и воспоминания окатили его разум, как ледяной водой, пробуждая то, что было давно забыто. — Твоя комната там же, я в неё не заходил после того, как ты уехал, сам будешь убирать.       Субин ничего не сказал, а этого и не требовалось ни для кого из них. Актёр лишь кивнул и направился в дом, прихватив свой чемодан. Комната была точно такой, какой осталась в воспоминаниях: не заправленная постель, гитара возле кровати, стол с кучей незаконченных рисунков и плакаты популярной к-поп группы того времени. В голове снова возникали воспоминания одно за другим, ностальгия накрыла с головой настолько сильно, что вынудила актёра осесть на пыльный пол, облокотившись спиной о шершавую стену, и закрыть глаза, дабы не пролить жалкие слёзы грусти. Это место убивало, и с самого начала Субин это знал, но много выбора у него не было, ведь в приоритете стояла его жизнь, а душевные терзания отошли на второй план.       Дни летели стремительно, прошла целая неделя с момента временного переезда Субина в Посон. Некоторые моменты кардинально изменились, и эти изменения были даже к лучшему. После того, как в выходные старик притащил несколько банок соджу, и они с Субином на пару растянули удовольствие, между двумя мужчинами состоялся долгий и сложный разговор. До утра они обсуждали старые обиды друг на друга за всё сказанные слова в далёком прошлом. Каждому из них этого не хватало долгие десять лет, и вскоре после этого разговора по душам обстановка в доме стала гораздо лучше и стала напоминать детство актёра, когда солнце светило ярче, трава была зеленее и воздух чище.       В тихой и мирной атмосфере время летело слишком незаметно и скоротечно. Субин не успел оглянуться, как листья деревьев поменяли свой окрас на жёлтый и оранжевый, как увяли цветы и трава, а на небе становилось всё больше и больше серых и унылых туч с каждым днём. Единственным ярким светом во всей этой осенней суматохе был милый парень из пекарни в паре улиц от дома актёра. Тихую и уютную пекарню мужчина нашёл абсолютно случайно ещё летом, когда прогуливался по узким улочкам деревни, набираясь воспоминаний и ностальгии со времён своего юношеского возраста. Бомгю был человеком невероятно лучезарным и улыбчивым, он заставил Субина невольно открыться и впустить его в свою жизнь за столь короткий срок, длиной всего в четыре месяца.       Каждый совместный вечер ощущался, как давно забытое тепло, которое неимоверно сильно требовала чёрствая душа актёра. Вместе проведённое время текло неощутимо, казалось, что всё живое замирало на тот миг, пока они были в компании друг друга. Бомгю умел рассмешить и заставить улыбнуться лишь одним своим словом, причудливым выражением лица или очередной глупой шуткой. Субину казалось, что у этого парня был какой-то исключительный талант, иначе как этот пекарь мог так сильно влиять на настроение и мысли актёра, просто находясь рядом и делая совершенно обыденные вещи.       И всё же было в Бомгю что-то особенное, что-то вроде внутреннего огонька, что с каждым разом разгорался всё сильнее, превращаясь в неукротимое пламя, выглядывающее из пронзительных карих глаз. И именно этот огонь согревал их вместе, окутывая собой и давая обжигающее тепло, но не сжигающее совсем дотла, а лишь заставляющее едва обжечься и соединиться воедино, как тысяча языков пламени в одном огромном костре.

✧✧✧

      — Слушай, хён, а тебе никогда не хотелось просто взять и сбежать куда-то далеко-далеко, где тебя никто не знает, куда-нибудь в другую страну, где для всех ты будешь самым обычным незнакомцем? — Бомгю сидел на диване, сложив ноги под себя, допивая третью порцию сомэка и ставя очередной пустой стакан обратно на небольшой столик, стоящий на небольшом расстоянии. Алкоголь к этому времени слишком сильно ударил в голову, несмотря на достаточно небольшое количество выпитого так называемого коктейля из пива и соджу, и разговоры становились всё более и более задушевными, уходящими далеко от того, к чему успели за небольшой срок привыкнуть двое молодых людей.       — Хотелось, множество раз хотелось, — с губ слетел тяжёлый вздох, за которым последовало молчание длинной в пару минут, прежде чем Субин смог вылезти из собственных воспоминаний и вернуться в окружающую его атмосферу, осознавая, где он сейчас и с кем находится.       — С тобой всё хорошо, хён? Может, пора завязывать и по домам? — от неловкости накручивая свои тёмные пряди на пальцы, младший едва слышно дышал, полностью обращая весь свой взгляд на мужчину подле него. Либо это алкоголь был виноват, либо же Чхве Субин был действительно таким невероятно привлекательным и безумно сексуальным, а эта полурасстегнутая рубашка с закатанными рукавами — стала едва ли погибелью для взволнованного и без того пекаря. — Ты такой красивый, хён.       Бомгю тут же закрыл рот рукой, на секунду резко отрезвев, когда в голову пришло понимание, что последние слова были сказаны вслух, а не остались тихой тайной где-то в закромах родины, где никто не знал об их существовании. Бомгю успел за пролетевшую минуту помолиться всем богам и на этом раз мысленно прочитать молитвы, отчаянно хватаясь за мысли, что Субин точно так же пьян и что он не воспринял эти слова, как обычный комплимент, а не восторг, горевший в чужих карих глазах.       — Ну, в плане, ты правда красивый, хён, у тебя такое тело, что каждый может позавидовать, ух. И очень милое лицо, ты знал, да? Ты выглядишь как мечта буквально, я уверен, что всё, кто смотрят на тебя, то сразу же влюбляются. Нет, я конечно же, не влюбился в тебя, что ты. Но это не значит, что ты некрасивый, просто если бы мы не были друзьями, то я бы влюбился в тебя. Тебя невозможно не полюбить, ты же идеал, — Бомгю замолчал, обхватив свою голову руками и уткнувшись лицом в колени, в одно мгновение сгорая от стыда и глупого неловкого молчания. — Боже, хён, просто забудь, что я сказал. Я пьян, я чертовски пьян, поэтому несу ересь и…       Младший не сумел закончить свою реплику, как был нагло прерван, когда Субин резко изменил положение своего тела и, кажется, в одно мгновение оказался подле взволнованного Бомгю, притянув его к себе катастрофически близко. Крепкая хватка на запястье ощущалась словно терновый прут, обвивший светлую кожу, будто бы впиваясь своими иголками в плоть и оставляя на ней неприятное покалывание из-за образовавшихся царапин; и сильные руки мужчины чувствовались на запястье младшего именно так, как эти своеобразные оковы. Обойтись лишь одними запястьями старший не особо желал, поэтому с сильным и внезапным рывком, тело Бомгю оказалось вплотную к телу Субина, между ними не оставалось ни единого миллиметра, пока актёр сидел облокотившись об спинку дивана, а пекарь едва ли не сидел на его коленях, практически облокотившись на крепкую грудь другого мужчины, всё ещё отчаянно пытаясь вырваться, терпя неудачу каждую секунду.       — Ты всерьёз имел в виду эти слова? Ты действительно так считаешь, Гю-а? — Слова слетели с губ раньше, а действия произошли быстрее, чем старший сумел включить свой разум и подумать хотя бы на секунду о том, что прямо сейчас происходит в этой тёмной комнатке, освящаемой лишь хрупким настольным светильником на небольшом столике, между двумя мужчинами, сидящими недопустимо близко, при слабом свете подсвечника и блёклой луны, едва просвечивающейся через плотную ткань штор. Их лица были столь близки, что казалось, они дышали друг другом, пока их носы нелепо соприкасались, посылая по телу пекаря разряды электричества и волну мурашек. — Скажи мне, прошу, скажи мне, что ты на самом деле имеешь в виду то, о чём я подумал. Я прошу тебя, не дай мне ошибиться в своих мыслях.       Бомгю молчал сначала десять секунд, потом тридцать, после уже прошла минута, и даже две, а ответа так и не было. Молодой человек так бы и не осмелился сказать то, что от него требовалось, слова не сходили с языка, а в горле встал тугой ком из отчаяния и страха. Но видя эти сверкающие глаза, слегка влажные от выпитого алкоголя, дрожащие ресницы при каждом вздохе и эти безумно красивые, но искусанные от нервов, губы — что-то звякнуло в голове младшего, прежде чем он успел остановиться и заставить себя одуматься. Губы слились в неожиданном поцелуе, но никто из них не прервал его, а лишь наоборот — с каждым движением губ и языков их пыл и страсть накалялись до предела, до сверкающих звёзд в полузакрытых глазах, до дрожи на кончиках пальцев ног и пульсирующей волны где-то в животе. Бомгю глухо простонал в чужие влажные губы, когда крепкие, хваткие руки старшего сжались на его аккуратных бёдрах, перетаскивая пекаря к себе на колени, и даже не думая в этот момент разрывать поцелуй ни на секунду.       Наглые и такие горячие руки Субина плутали по всему телу младшего: они пробирались под широкую клетчатую рубаху, поглаживая гладкую кожу спины, чувствуя, как по ней пробегали мурашки от каждого прикосновения; они крепко держали чужие бедра, не позволяя Бомгю ёрзать на коленях в поисках трения, сжимая кожу через тонкие шёлковые брюки; они запутывались в отросших чёрных волосах, пока пальцы поглаживали затылок и заднюю часть шеи, натягивая некоторые пряди, чем было вызвано недовольное мычание со стороны пекаря. Пока руки в свободном доступе касались каждого участка тела младшего, губы неустанно целовали каждую частичку раскрасневшегося лица Бомгю, оставляя после себя физически невесомые следы, но чрезмерно сильно ощутимые душой.       — Я пытался понять, почему мне так нравится твой запах, — актёр уткнулся носом в изгиб шеи, вдыхая полюбившийся за эти месяцы аромат, не забывая, разумеется, оставить пару влажных поцелуев со слышным причмокиванием губ. — Ты пахнешь кокосом и своей выпечкой, ты пахнешь как любовь.       Субин никогда не спрашивал — он брал и действовал, делал только то, что хотел и как он этого хотел. Чхве Субин не привык никого спрашивать, не просил советов, ведь единственное верное мнение всегда принадлежало лишь ему одному. Мужчина привык действовать в одиночку и идти напролом, видя впереди только свою цель, не обращая внимания на средства. И он не оглядывался назад, смотря на оставшиеся позади препятствия и трудности, ведь это было всего-то далёким прошлым, оно оставалось где-то там, где-то далеко, и до него Субину никогда не было абсолютно никакого дела. Но от чего-то время, проведённое рядом с Бомгю, стало не бременем прошлого, а до крови обкусанных губ и дрожи в коленях приятным времяпрепровождением, когда каждая короткая случайная встреча, вечера, проведённые в компании друг друга, разговоры по душам, сидя бок боком при просмотре очередного нелепого фильма — всё это было бальзамом на душу для его истерзанного и напрочь окаменевшего сердца.       С Бомгю хотелось быть мягче, терпеливее, чувственнее, ведь этот молодой парень был словно красивая бабочка — одно неловкое, неосторожное движение, и ты непременно повредишь её красивые, хрупкие крылья, и бабочка больше никогда не взлетит, а после погибнет, валяясь на холодной земле, так и оставшись без возможности ощутить незабываемый вкус свободы и лёгкости вокруг своего маленького тела. И таким же был Бомгю, точно таким же красивым, хрупким и нежным, а Субин боялся его разрушить и сломать своими ранами, боялся коснуться его крыльев и лишить вкуса опьяняющей разум любви, такой недоступной и таинственной для старшего. Страх сделать неправильное движение, подобрать неуместные слова и заставить сомневаться в чём-то абсолютно обыденном — всё это сковывало актёра, словно в тисках, окутывая тушу ядовитой лозой, тут же отравляя и лишая возможности совершить хотя бы одно действие по отношению к такому чудесному созданию, как Чхве Бомгю.       Но сейчас, чувствуя соприкосновение с чужим, пылающим от влечения телом, ощущая слегка подрагивающие и малость влажные ладони на своих напряжённых, оголённых плечах, видя дикий азарт в этих очаровательно невероятных карих глазах, смешанный с какими-то нечитаемыми эмоциями, — Субин сдался. Его несокрушимая стена, некогда выстроенная кирпичик за кирпичиком, так тщательно и долго строившаяся год за годом, рухнула, оголяя всю душу и раскрывая патéму, таившуюся не один месяц в самых глубоких дебрях подсознания. Субин осознал, что его бренные оковы раскололись на мелкие части и рассыпались, словно старая труха, разлетевшаяся от лёгкого дуновения морозного зимнего ветра. Все ужасы и опасения, таившиеся в мыслях, как жуткий ночной монстр, окутывающий своим мраком, были отведены на второй план, ведь прямо сейчас перед актёром был Бомгю, наполненный до краёв не только заметным желанием, но и нежной лаской, ощущаемой в его прикосновениях и торопливых ответных поцелуях.       — Хён, правильно ли то, что мы сейчас делаем? Ты точно хочешь…? Может, стоит отложить на потом, когда мы не будем пьяны, чтобы наш секс не считался какой-то ошибкой из-за алкоголя в крови? — тихий шёпот раздался с уст младшего, когда он уже оказался уложенным на прохладную постель, полностью лишённый одежды на своей молочной коже.       — Это не перепих по пьяне, Гю-а, мы не настолько много выпили, чтобы не отдавать отчёт своим действиям. Наоборот, в данный момент я куда пьянее из-за тебя, а не из-за соджу, — Субин перехватил руку пекаря, отводя её от покрасневшего лица, не позволяя молодому мужчине прятать свои эмоции, расписанные на его красивом лице, желая видеть каждое изменение в чужих горящих глазах. — Не хочу, конечно, выглядеть слишком самоуверенным, но я сделаю эту ночь незабываемой для тебя, так, как не делал никто из твоих партнёров до меня.       — Ты слишком много болтаешь для того, кто так уверенно говорит о своих способностях в постели. Кстати, ты всё ещё в одежде, если ты не забыл, — Бомгю состроил недовольную гримасу, нахмурив брови и сжав губы бантиком, исподлобья наблюдая, как актёр, слегка отряхнувшийся, стал шустро избавляться от оставшейся одежды на своём теле, показывая каждую упругую мышцу, демонстрируя явно крепкое и внушительное телосложение.       — Не боишься, что твои подколки лишь сильнее подогревают мой пыл? Осторожнее, Чхве Бомгю, сам ведь напрашиваешься.       Субин вновь навис над подрагивающим мужчиной, с лёгкой усмешкой прижимаясь губами к его шее, оставляя влажные поцелуи на красивой коже, слегка прикусывая её, тут же слыша глухой скулёж. Пухлые губы старшего спускались по груди всё ниже и ниже, оставляя за собой дорожку из невесомых поцелуев, пока они не наткнулись на розовый сосок, тут же вбирая его в рот, слегка посасывая, пока вторая рука переместилась вверх по торсу, сжимая другой сосок, покручивая плоть между пальцами и ощущая, как он начал затвердевать под пальцами, а томные вздохи, раздаваемые в едва освещаемой комнате, и цепкие руки Бомгю, сжимающие чёрные пряди волос на затылке актёра, лишь повышали стимул продолжать мучительные ласки, продлевая прелюдию.       — Хён, не мог бы ты перестать и перейти к делу? — жалобно протараторил на выходе брюнет, запрокидывая голову в подушки и до крови кусая уже опухшие от зубов губы.       Лишь спросив, где находится лубрикант, и тут же получив ответ, Субин потянулся к прикроватной тумбочке, неуклюже роясь в выдвижном ящике в поисках заветного бутылька, а после ловко подцепил свои джинсы, некогда ранее отброшенные на пол, доставая из кармана бумажник и вытаскивая из него несколько упаковок контрацептивов, небрежно бросая их на край кровати, возле изголовья. Мужчина открыл с громким звуком, раздавшимся на всю спальню, пластмассовую крышку, выливая на руки липкое содержимое флакончика, кидая его туда же, в сторону к лежавшим презервативам. Чистой рукой он запрокинул левую ногу Бомгю к себе на плечо, растопыривая его бедра в сторону, пока второй растирал смазку, пахнущую клубникой, между своих пальцев, разогревая жидкость для комфорта пекаря.       Под приглушённый стон молодого мужчины, уткнувшегося от неловкости лицом в подушку, старший медленно ввёл один из пальцев внутрь, предварительно размазав небольшое количество лубриканта вокруг входа. Его движения были спешные, даже слишком торопливые, но не причиняющие слишком многого дискомфорта напряжённым мышцам пекаря. Под пылкое недовольство Бомгю, вылетающее чуть ли не каждые три секунды с уст младшего, в котором он без устали велел Субину прекращать мучить себя и буквально приказывал поторопиться, актёр ввёл сперва второй палец, получая удар крепким кулаком по своему плечу, тут же раздвигая плоть в стороны двумя пальцами в попытках упростить своё проникновение, а после добавил ещё один палец, на что распластавшийся на кровати Бомгю ответил очередным матерным словом, браня своего партнёра за каждое его действие, старший же лишь ускорил свои ловкие движения, с наглым выражением лица слушая надрывные всхлипы и всё те же дрянные ругательства, адресованные непременно ему самому.       — Уже достаточно, хён, пожалуйста, хватит, — чуть ли не с рыданием прошептал брюнет, прогибаясь в спине от ощущения неумолимого ритма внутри себя, который, казалось, грозил не прекратиться.       Послушно вытащив свои пальцы наружу, с азартом пробежавшись взглядом по слишком красному лицу Бомгю, который так отчаянно пытался не смотреть в глаза мужчины, только что его ублажавшего, старший немедля вытер руки о скомканные простыни, из-за слишком частых телодвижений обоих тел, потянувшись за ранее оставленными презервативами и бутылочкой со смазкой, лежавшими возле головы пекаря, беря одну из упаковок и убирая всё остальное уже поближе к себе, зная, что через некоторое время ему снова понадобится и то, и другое. Разрывая упаковку и отбрасывая её за ненадобностью на пол, в надежде не забыть убрать беспорядок, оставленный после себя, мужчина раскатал упругий латекс по своей возбуждённой плоти, едва сдерживаясь, чтобы не потерять голову из-за Бомгю, ведь его умоляющий тон, такой всепрощающий и жалобный голос, ставший хриплым из-за ласк, и слезливые глаза, смотрящие на Субина с такой жадностью, что, казалось, у него во рту пересыхало в одночасье, и всё это действовало на разум и похоть актёра словно сильнодействующий наркотик, заставляющий терять разум и находиться где-то в прострации, далеко за пределами своего понимания.       Мужчина схватил одну из подушек, тут же приподнимая чужие бедра, почти не обращая внимания на внезапный и громкий возглас, сорвавшийся с чужих губ, и подложил её под изогнутую поясницу брюнета, желая полноценно позаботиться о его комфорте, как и было обещано ранее. Прильнув к покусанным, от сдерживаемых стонов, губам младшего, актёр впился в них с одичалым напором, буквально поглощая Бомгю без остатка, утопая в ощущениях от влажных губ и чужого языка. По инерции Субин подхватил клубничный лубрикант, лежащий уже возле своего бедра, и, с некоторым разочарованием, оторвался от чужих губ, перенося их за область ушей, целуя за левым ухом и продолжая плавно спускаться ниже к линии подбородка, а затем к самой шее, пока руки проворно размазывали жидкость по члену и слегка сморщенному входу Бомгю, неглубоко вдавливая указательный палец в податливую плоть, моментально слыша учащённое дыхание, смешанное с плаксивым хныканьем.       Не в силах больше сводить брюнета с ума, да и самого себя тем более, Субин наклонился ещё чуть ниже, прижимаясь собственными бёдрами к паху младшего, рукой направляя головку ко входу и слегка надавливая на него, начиная плавно проталкиваться внутрь, кусая собственные губы и крепко стискивая ткань простыни в своём кулаке, лежавшем на уровне головы младшего. Мужчина тут же приподнял голову, мгновенно уловив шумный вздох, вырвавшийся так истошно, чтобы внимательно посмотреть на эмоции, разрисованные на красочном лице Бомгю, отслеживая каждое, даже едва уловимое изменение. Бомгю ощутил нарастающее давление между своих ягодиц, его мышцы непроизвольно сжались в ответ на вторжение, чувствуя неприятный напор от проникающих движений. Он вздохнул, не в силах издать ни одного звука, и, до белых звёзд, витающих в темноте, зажмурил глаза, отчаянно пытаясь хоть как-то расслабиться и разгорячить плоть, чтобы не омрачать действия Субина, который точно так же старался изо всех сил ради него.       Бомгю в изумлении приподнял веки от внезапного напора, когда его губы вновь захватили в мокром и резком поцелуе, на что он ни капли не сопротивлялся, наоборот, лишь отдавал всю свою экспрессию в ответ и в очередной раз прикрыл глаза, но уже в благоверном состоянии, податливо идя на поводу у своего хёна. Пекарь приподнял бедра, тут же прижимаясь своей возбуждённой плотью к напряжённым мышцам пресса, нависшего над собой мужчины, и крепко обнял его за шею, одной рукой запуская длинные пальцы в шелковистые тёмные пряди волос, нарочно натягивая их в ответ на толчок бёдер актёра, запредельно ощутимый внутри себя, и тут же глухо постанывая в чужие губы, от чего, кажется, на лице старшего пробежала ухмылка.       Субин не только работал своими бёдрами в уверенном темпе, врезаясь с каждым разом в пылающий стан, заставляя младшего сжимать пальцы на кончиках ног, когда очередной точный толчок стимулировал простату, а из его рта всё чаще вылетали неразборчивые слова и заглушённые всхлипы, лишь подначивающие актёра всё сильнее и сильнее, но и его руки блуждали по всему телу, проскальзывая вниз-вверх по рёбрам пекаря, нарочно задевая и играя с затвердевшими сосками. Но и возбуждённый член Бомгю не оставался без внимания Субина, он сжимал твёрдую плоть свободной рукой, двигая кулаком в такт собственных движений, чувствуя, как младший сжимается вокруг него с каждой секундой всё туже, когда большой палец касался головки, размазывая предэякулят.       Кажется, брюнет совсем потерялся в ощущениях, когда его настиг оргазм. Он протяжно застонал, выкрикивая имя старшего, утыкаясь в шею нависшего над собой мужчины, чувствуя, как пара слезинок скатилась по его вискам, растворяясь где-то во влажных прядях спутанных волос. Через унцию времени, сквозь пелену собственного наслаждения, заставляющую истошно скулить и непроизвольно выгибаться в спине, Бомгю почувствовал, как актёр замер внутри него после финального глубокого толчка, и Субин сам же обмяк, издавая самый сексуальный звук, который пекарь когда-либо слышал от всех своих партнёров во время секса. Мужчина слегка обмяк, накрывая тело младшего своим и тут же обнимая его, прижимая к себе как можно ближе, буквально пытаясь вжать чужое тело в своё, чтобы слиться воедино в каждом возможном моменте их пылкой ночи.       Оба мужчины не проронили ни слова, лишь тихое хныканье разрезало тишину, когда старший медленно протиснулся обратно, преодолевая плотно сжимающее его кольцо мышц, и они не заговорили тогда, когда умелые и крепкие руки Субина разобрались с использованным контрацептивом, тут же тянущиеся за следующим, даже не намекая на продолжение, а уверенно говоря: «Мы на этом ещё не закончили». И Бомгю не хотел, чтобы его хён останавливался, ведь чувство наполненности и приятного давления внутри себя было непередаваемым: эти вылетающие искры из глаз и приятная пульсация внизу живота — всё было так, как он мечтал ощутить всё это время, находясь возле Субина, с осознанием своих чувств по отношению к нему. Даже несмотря на столь недавний оргазм, выбивший пекаря из себя и заставивший потеряться в стыдливой похоти, он не мог попросить его прекратить и закончить всё прямо сейчас, его душа была ненасытной, и, кажется, именно в этом между ними была поразительная схожесть, которая как никогда сыграла на руку им обоим.

✧✧✧

      Бомгю сидел на берегу моря, смотря на солнце, медленно и плавно тонущее в волнах где-то за горизонтом. Приятный шелест воды об песок вызывал мурашки по всему телу и тихую дрожь на кончиках пальцев, в этом мгновении было идеально практически всё. Бутылка пива, зарытая в песке в десяти сантиметрах, уже давно остыла, в зябкий осенний ветер пробирал до костей, заставляя ёжиться и сильнее вжиматься носом в воротник лёгкого свитера, явно не подходящего под подобную погоду. Он сидел в одиночестве уже битый час, пекарь лишь наблюдал за морской гладью и волнами, неспешно накатывающими на берег, в этом моменте была своя уникальная идиллия.       — Ты снова недоступен, опять телефон дома забыл? — раздался чужой мелодичный голос, вынуждающий брюнета выйти из собственных размышлений. Субин присел рядом, тут же снимая свою джинсовку, накидывая её на плечи своего молодого человека. — Ты в очередной раз заболеешь и вновь будешь две недели ходить с насморком и кашлем, надо беречь себя в такое время, сколько раз тебе говорить?       — Не ругайся, остались последние тёплые дни, хочу насладиться ими, пока не стало слишком холодно, — на лице Бомгю расплылась нежная улыбка, адресованная лишь одному человеку, среди миллиарда других людей. Взгляд упал на светлые пряди волос, пока пальцы не зарылись в сухие волосы, чуть массируя кожу головы. — Неожиданно, но тебе очень идёт. Когда ты сказал, что хочешь освежить цвет, я думал, ты хочешь сделать более тёмный, но я не предполагал, что увижу тебя блондином.       — Главное, что тебе нравится, а остальное неважно, — придвинувшись ещё ближе к младшему, Субин приобнял его за талию, положив свою голову поверх тёмной макушки, жадно вдыхая излюбленный запах магнолии. — Я заходил в пекарню, но Кай сказал, что тебя нет, поэтому мне пришлось искать тебя здесь, и я не прогадал.       — Между прочим, сегодня ровно год, как мы переехали в Пусан, может, стоит отметить?       — Может, лучше отметить полгода с момента открытия твоей пекарни? — бывший актёр подхватил чужой подбородок пальцами, заставив Бомгю немного запрокинуть свою голову, и тут же прильнул к пухлым губам, чувствуя на них остатки вишнёвого бальзама для губ.       — Здесь же люди, хён, держи себя в руках, бога ради, — шутливо оттолкнув старшего от себя, пекарь чмокнул его в щёку напоследок, прежде чем вновь прижаться головой к его сильному плечу, тихо хихикая, наблюдая за растерянным видом своего возлюбленного.       — Прошло уже два года с момента нашего знакомства, помнишь? А может, нам и это стоит отпраздновать, Гю-а?       Двадцать четыре месяца пролетели крайне скоротечно, ведь с того момента, как Субин в ужасе сбежал из шумного Сеула в тихую деревушку, где провёл своё детство и юношество, проскочил целый год, даже больше. Казалось, он оставил своё нудное прошлое позади, когда в отчаянии вырвался в столицу в поисках возможностей и успешной жизни, но вернувшись обратно в родной дом, он нашёл нечто ценное, самое важное сокровище в своей жизни — Чхве Бомгю. Им хватило нескольких летних месяцев, чтобы влюбиться друг в друга, и хватило всего пары дней, чтобы принять решение о переезде на юг страны, ближе к морю, как всю свою жизнь мечтал Бомгю. Их время бежало столь быстро, что незаметно наступила ещё одна осень, весь год они провели бок о бок, привыкая к новой жизни и совершенно иным обстоятельствам, но как бы трудно ни было — они справлялись ради себя самих и своей неугасающей любви, горящей словно огонь на вершине Олимпа, который не могут потушить даже сами боги.       Субин в этот раз выбрал не бежать от судьбы, он принял её добровольно, вливаясь в ритм чужой жизни, шагая рука об руку вместе со своим возлюбленным. Благодаря поддержке Бомгю, мужчина смог разорвать все свои старые контракты и выплатил необходимую компенсацию. А его опыт работы в киноиндустрии не остался брошенным напропалую, нынешняя должность менеджера в одной из самых успешных фирм Кореи радовала старшего. Пусть больше не выйдет ни одного фильма с его участием, его лицо больше не будет мелькать в выпуске новостей или на обложках модных журналов, зато ныне он занимался тем, что в действительности приносило ему удовлетворение. А поддержка Субина, в свою очередь, помогла Бомгю посмотреть страху в лицо, и в последствиях брюнет открыл собственную пекарню в Пусане и даже взял наёмных сотрудников, ведь его прибыль была запредельно хорошей по сравнению с прошлым опытом в Посоне.       Взаимопомощь и поддержка наиболее важны в отношениях, и они оба это знали, ведь лишь с ответным желанием быть рядом не только в счастье, но и в горести, оба партнёра могут быть достаточно вовлечены в свои отношения. Они не забывали заниматься своей карьерой, ведь каждый из них горел своим делом, и этот общий огонь сплотил их крепче некуда, и созданием дружеских связей с новыми людьми, находя хороших людей вокруг, но и не отдалялись друг от друга, а наоборот, лишь сильнее притягивались, словно магниты, разделяя уже одну жизнь, ставшую общей на двоих. Они любили и были любимы друг другом, а потому просто были счастливы от того, что каждый день проживали вместе, и даже несмотря на свои ссоры и недопонимания, как бывает у всех нормальных людей, оба мужчины перешагивали через собственную гордость и эго, зная, что лучше горькое примирение, чем потешное невежество. Им не нужно было кичиться чувствами и кричать направо и налево о своей любви перед друг другом, каждый итак это знал без лишних слов.       — Знаешь, мне кажется, что завтра будет очень хороший день, — поднимаясь с холодного песка, блондин протянул свою крепкую руку, помогая Бомгю подняться вслед за собой, отряхивая его штаны от прилипшего песка.       — Почему ты так думаешь? — пекарь уставился на своего возлюбленного, сплетая пальцы их рук, пока они плавно шагали в сторону их небольшого, но такого уютного домика, находящегося совсем недалеко от моря.       — Потому что мы будем с тобой завтра валяться до обеда в постели, — на лице старшего растянулась довольная улыбка, словно у Чеширского кота, когда его взгляд проскользнул по задумчивому выражению лица своего партнёра. — А потом устроим день кино, и даже не думай со мной спорить насчёт этого, это бесполезно.       — Я бы хотел, конечно, но так уж и быть, соглашусь с тобой.       — Отметим нашу годовщину в Пусане вот так, ты же не против, я знаю, — чуть затормозив посреди улицы, Субин притянул Бомгю к себе ещё ближе, обхватив его голову с обеих сторон, и прижался к чужим губам, оставляя быстрый поцелуй, почти сразу же его прекращая и, после, видя в карих глазах напротив мерцающий огонёк, который говорил куда больше, чем сумели бы сказать слова.       — Боюсь, я просто не смогут выпустить тебя из постели ни сегодня, ни завтра, да и вообще никогда, уж прости, — шустро чмокнув блондина в щёки и нос, младший зашагал дальше, потягивая старшего за руку, кидая незаметный взгляд в его сторону, с теплотой в сердце зная, что не только завтрашний день будет в их распоряжении, но и вся жизнь.