Не розыгрыш

Цзян Чен знал, что у него скверный характер. Знал - и не отрицал. Он говорил резко, смотрел хмуро, не умел улыбаться так, чтобы это не выглядело насмешкой. В школе его боялись, его сторонились, его обсуждали за спиной. - Как у них мог получиться *он*? – шептались в коридорах. Потому что его старшая сестра была ангелом. Добрая, светлая, всегда готовая помочь. А брат - душой компании, популярный, смешливый, любимец учителей. Рядом с ними Цзян Чен казался ошибкой. Он и сам так думал. Иногда кто-то подходил к нему. Начинал разговор. Смеялся над его сухими ответами, но не уходил. Предлагал вместе пообедать, сидеть рядом на уроках. Цзян Чен привыкал. Нехотя, осторожно - но привыкал. Они становились друзьями. Настоящими. А потом они говорили: - Нам нужно поговорить. И предлагали встречаться. Цзян Чен смущался. Он не понимал, почему кто-то вообще может выбрать его. Но соглашался. Потому что внутри, глубоко, жила глупая надежда: *может быть, в этот раз по-настоящему*. А потом маски падали. - Ты правда думал, что кто-то может тебя полюбить? - Ты противный. Высокомерный. Никто не выносит тебя. - Ты не достоин ни своей семьи, ни того, что у тебя есть. Они смеялись. Иногда - не в лицо. Иногда - прямо глядя в глаза. Так было несколько раз. И Цзян Чен закрылся. Он перестал подпускать людей. Его грубость стала острее, взгляд - холоднее. Он больше не верил в слова. Не верил в улыбки. Его брат и сестра замечали, что он стал тише, что подолгу сидит в комнате, что реже огрызается - и это пугало их сильнее всего. А остальным было всё равно. Кто-то даже гордился: *я тоже был одним из тех, кто его сломал*. На втором году старшей школы всё изменилось. Лань Сичэнь был солнцем школы. Его знали все. Он был вежлив, добр, умен, красив - тот, о ком говорят с восхищением, кому завидуют, кого ставят в пример. И именно он остановил Цзян Чена после уроков. - Цзян Чен… можно поговорить? Коридор был почти пуст. Свет из окон ложился на пол длинными полосами. - Говори, - коротко ответил Цзян Чен. Лань Сичэнь глубоко вдохнул. - Мне… ты нравишься. Уже давно. Цзян Чен рассмеялся. Резко. Зло. - Это чей-то розыгрыш? - Нет. - Кто тебя подговорил? - Никто. Цзян Чен смотрел на него, будто на плохо сыгранную сцену. - Ты такой же, как они. Просто хочешь посмотреть, как я унижусь. Лань Сичэнь побледнел. - Если бы я хотел тебя ранить, - тихо сказал он, - я бы не дрожал сейчас так, будто сам стою на краю. И правда: его руки дрожали. Цзян Чен ушёл, не ответив. Он был уверен - это игра. Очередная. Самая жестокая, потому что слишком правдоподобная. Он начал проверять. Грубил. Игнорировал. Исчезал на переменах. Лань Сичэнь не уходил. Он просто садился рядом. Оставлял конспекты на парте. Спрашивал, поел ли он. Молчал, когда Цзян Чен молчал. Он ничего не требовал. И это пугало сильнее всего. Однажды Цзян Чен сорвался. - Чего ты хочешь?! - выкрикнул он. - Чтобы я поверил? Чтобы потом ты тоже сказал, какой я жалкий? Лань Сичэнь смотрел на него долго. - Я хочу, чтобы ты перестал ждать удара, - сказал он. - Даже если ты никогда не полюбишь меня. Я всё равно не хочу быть тем, кто сделает тебе больно. Цзян Чен не знал, как дышать. Впервые кто-то не пытался сломать его. Впервые кто-то оставался не из жалости, не из игры, не ради смеха. И он заплакал. Тихо. Неуклюже. Стыдно. Лань Сичэнь не тронул его сразу. Только спросил: - Можно? Цзян Чен кивнул. И впервые за долгое время он позволил кому-то быть рядом.