Тепло черного солнца (Зов пустоты)

Прошло уже больше двух часов, как солнце зашло за горизонт, и только сейчас темнота почти полностью поглотила сумерки. Однако звезды, замершие на небосклоне, создавали то небольшое количество света, едва необходимое для того, чтобы хоть как-то ориентироваться на местности. Мы с Ромкой залезли на крышу заброшенного дома где-то в районе пятнадцати минут назад. Хоть время и было заранее оговорено, Бяша, конечно же, опоздал. Ища в абсолютной темноте лестницу с помощью нецензурной лексики и чьей-то матери, он, в какой-то момент, споткнулся о невидимое препятствие и упал, звонко ударившись о стену заброшки. Вспышка. Глаза, привыкшие к темноте, откликнулись слабой, но неприятной болью, отчего я вынужден был тут же их протереть. - Вот надо было тебе именно сейчас и в этом положении папиросу подпалить… — раздраженно проронил я, — развернулся бы хоть. - Извиняй, случайно вышло, — Рома откинул потухшую спичку в сторону. Было слышно, как та быстро скатилась по шиферу, после чего все затихло — она беззвучно упала в траву. Пятифанов затянулся сигаретой, — Бяш, ты тоже подкуривай давай. - Да падажжи ты… — сбивчивым голосом сказал тот, — я только лестницу эту долбучую откопал. Темнота глаз выколи! - А вот не надо было опаздывать, — я усмехнулся, после чего вернулся к астрономическим наблюдениям. Обычно в такой обстановке я и сам не против скурить пару-тройку сигарет, однако сегодня как-то… не хотелось что ли. На меня это было вовсе не похоже. Впрочем, я не обратил на это внимания. Рома сунул Бяше пачку и коробок. Послышалось шуршание, новый всполох огня, на этот раз прикрытый ладонью, и в темноте замерцала еще одна рыжеватая точка. - Ну и где твои зеленые человечки? — спросил Пятифанов, глядя в небо. — Ни хрена ж не видно. Одни лишь звездюльки, да и только. - Сам ты звездюлька. А касаемо пришельцев, они, знаешь ли, не обязаны светиться, как елочная гирлянда, — флегматично ответил Бяша, выпуская струйку дыма в звездное небо. — Они ж маскируются. Могут быть прямо среди нас. Вот ты, например, не слишком ли умен для Ромы? - А ты не слишком ли волосатый для человека? — огрызнулся тот. — Биологичка еще полгода назад рассказывала, что это рецессивный признак вырождения. Может, ты от обезьяны не с той ветки произошел? Их спор, столь привычный и бессмысленный, покатился по накатанной колее. Слова долетали до меня обрывками, теряя смысл, превращаясь в монотонный фоновый гул, похожий на стрекот ночных цикад. А жара тем временем едва спадала. Она исходила от еще теплого шифера снизу, висела в неподвижном воздухе, обволакивала, как влажная простыня. Даже легкий ветерок, если он и был, не приносил особого облегчения, лишь перекатывал волны этого горячего марева. Я перевел взгляд с Млечного Пути, расплывшегося туманной полосой по небосклону, на темный контур поселка. Окна в большинстве домов уже потухли, утонув в синевато-черной массе. Однако… Одно-единственное окно, вытянутое, словно аквариум, светилось мягким желтым светом. Оно казалось игрушечным, нарисованным на фоне бархатной тьмы. Это был дом Полины. Мысль пришла не сразу. Сначала было просто замечание: «А, светит». Потом — ленивый вопрос: «Почему?» Телевизор? Чтение? А может, она тоже не может заснуть в эту душную ночь, лежит и смотрит в потолок, слушая, как тикают часы? Или вовсе отдыхает в погребе, пытаясь впитать хоть какой-то холод? - …и вообще, если они такие продвинутые, почему они до сих пор с нами не связались? — раздался громкий недоумевающий голос Ромы. - А зачем им связываться с разъебаем, который только и умеет, что только есть да курить? — парировал Бяша. Свет в том окне был теплым. Уютным. Совсем не таким, как та резкая вспышка спички. Он манил. И в этом мареве, в этом гуле голосов и стрекоте, родилось странное, четкое желание. Мне нужно туда. Прямо сейчас. - Да вы оба дебилы, — пробормотал я, не отрывая глаз от желтого прямоугольника. - Вы поглядите, наш астроном ожил! — Бяша фыркнул. – Сказал бы уж тогда чего, может, по теме. - Вы оба неправы, — сухо ответил я. — Сходите как-нибудь в библиотеку, поищите, что такое парадокс Ферми. Они снова что-то сказали, засмеялись, но это уже не имело значения. Весь мой мир сузился до этого окна. Что она там делает? Сидит за столом, подперев голову рукой, и смотрит в ночь? Прямо в эту самую темноту, где я лежу на крыше заброшенного дома? Или стоит у зеркала, сняв с себя… все? Мысль ударила наотмашь, горячей волной прокатившись по животу. Внезапно я почувствовал всю тяжесть воздуха, всю тяжесть своей собственной рубашки на плечах. Стало невыносимо душно. Захотелось сбросить ее, встать, побежать, сделать что-то безумное — лишь бы разорвать это пленение ночью, жарой и этим непонятным зовом пустоты. - Ладно, мужики, я пошел, — неожиданно для себя хрипло сказал я, поднимаясь. Шифер хрустнул подо мной. - Куда? — удивился Рома. — Мы только все пришли. - Духота да жара. И вы тут мозги парите. Пойду, по дороге воздухом подышу да домой. До скорого. - Нам же больше цигарин достанется, — махнул рукой Бяша, полностью погруженный в спор. — До побачення. - До завтра, Тох, — Ромка затянулся сигаретой, будто набираясь сил для продолжения спора. Рассчитав примерную высоту, я аккуратно спрыгнул с крыши. Более-менее мягко приземлившись, я выпрямился и отряхнулся. Парни наверху продолжали «научные дебаты», словно на кону у кого-то из них потенциальная Нобелевка. Я же, сориентировавшись на местности, быстрым шагом направился к дому Морозовой. - Надеюсь, она еще не уснула… — непотребные мысли продолжали крутиться в моей голове безумной каруселью и совершенно не хотели униматься. Впрочем, я бы не сказал, что сильно им сопротивлялся.

***

Стоило мне приблизиться к ее дому, как сердце словно начало пытаться выпрыгнуть из груди. Пульс подскочил, я был сам не свой. Сам не знал, чего я ожидал от этой встречи. Предполагалось, что она не будет особо отличаться от сотен других, что уже были до этого. За исключением разве что того факта, что я собирался завалиться к Морозовой посреди ночи и без приглашения. Но что-то мне подсказывало, что против моя подружаня точно не будет. Полина стояла на крыльце, оперевшись на перила, в одной лишь футболке, доходившей до бедер, и задумчиво курила, глядя в небо. Свет горел лишь в задней части дома и не доходил до входа, потому Морозова находилась в кромешной темноте, прорезаемой лишь звездами и слабым рыжеватым светом от тлеющей сигареты. Он периодически становился ярче на пару секунд, после чего вновь угасал обратно до состояния тусклого огонька в этом уютном мраке. - Доброй ночи, Тош, — Полина заметила меня на подходе к дому. Я едва мог видеть, как та мне помахала, — не спится? - Доброй, Поль, — я открыл скрипучую калитку и вошел во двор, — да, есть такой момент. Эта безумная жара уже неделю не спадает… Я поднялся по скрипучей лестнице на террасу, и крепко обнял Морозову. Ее тело было прохладным на ощупь, несмотря на жару. Холодок тонкой хлопковой ткани, а под ней — теплые, живые точки плеч, лопаток. Она не ответила на объятие сразу, позволив моим рукам замкнуть круг на ее спине, и только потом слегка коснулась моей талии ладонями. Не обняла, а именно коснулась, как бы подтверждая факт моего присутствия. От нее пахло табаком, шампунем и чем-то еще. Ночной прохладой? Или свежими простынями? - Рома с Бяшей на крыше заброшки НЛО ловят, — приглушенно сказал я, зарывшись носом в ее волосы. - И как, поймали? — ее голос был низким, без интонации. Она выдохнула дым мне за спину, и я почувствовал, как ее грудная клетка расширилась, а после вновь сжалась. - Нет. Спорят. До хрипоты. Я потому оттудова и свинтил. - Придурки, — фыркнула Полина. - Не могу не согласиться. Она медленно высвободилась из объятия, не отстраняясь, а просто ослабив давление. Ее пальцы скользнули по моим бокам, оставив по коже зыбкие следы. Морозова посмотрела на меня. В темноте ее лицо было маской из теней, только скулы и кончик носа подсвечивались тусклым звездным светом. Глаза тонули в черных впадинах. - А тебе что, веселее тут будет? — спросила она, затягиваясь. Кончик сигареты вновь вспыхнул, и на миг я увидел ее губы, плотно сжатые вокруг фильтра, и неподвижный взгляд, прикованный ко мне. Вопрос повис в воздухе. Он не требовал ответа. Вернее, требовал, но не словесного. Морозова как будто проверяла почву: насколько я готов играть по ее правилам, в ее тишине. - Не знаю, — честно сказал я, — просто шел да свет от окна увидел. Она кивнула, как будто это было единственно возможное объяснение. Повернулась и, не говоря больше ни слова, толкнула ногой дверь, ведущую в дом. Дверь со скрипом поддалась. Изнутри раздался запах старых половиц, вареньем и пылью. И слегка обдало слабой, но такой необходимой прохладой, которой так не хватало снаружи. Я колебался секунду, стоя на пороге между душной ночью и темным зевом коридора. Полина уже растворялась в полумраке, лишь слабый шорох босых ног по деревянному полу указывал направление. - И чего стоишь? — ее голос донесся из глубины. — Боишься, что я тебя съем? В этом тоне не было ни кокетства, ни насмешки. Лишь констатация. Я пошел на звук шагов. Комната Морозовой была в самом конце коридора. Из-под приоткрытой двери струилась та самая желтая полоска света, которая и заманила меня сюда. Я вошел, не стуча. Знакомая комната, лишь небольшой бардак. Воздух стоял спертый, но в то же время прохладный, насыщенный запахом старой бумаги, лака для ногтей и ее духов — тех самых, ягодных, но с горьковатой основой. На столе горела настольная лампа под зеленым абажуром, отбрасывая жесткие тени. Полина стояла у окна, спиной ко мне и следила за мной через отражение в стекле. - Мы оба думаем об одном и том же, да, Тош? — задумчиво вопросила она, обернувшись. Несмотря на то, что вся комната была залита желтым, тусклым светом ламп накаливания, я увидел, как у Морозовой покраснели щеки. Повисла напряженная тишина. Казалось, я слышал, как работают шестеренки в моем мозгу, пытаясь сгенерировать такой простой ответ. Я тяжело сглотнул. - Какой же ты тормоз, Антон, — раздраженно пробурчала Полина. Вздохнув, она быстро стянула с себя футболку и отбросила ту за ненадобностью. Морозова предстала передо мной практически в чем мать родила — на ней были лишь тонкие кружевные трусики. Глядя на нее, я почти чувствовал, как каждый участок моего тела заливается краской, и был не в силах пошевелиться. Я, не отрываясь, смотрел на ее идеальную фигуру, которую дополняли черные как смоль длинные распущенные волосы. Взгляд ее голубых глаз, казавшихся темнее при таком освещении, словно пронизывал меня — заглядывал вглубь души, а возможно, еще дальше. Мягко ступая по скрипучим половицам, Поля подошла ко мне вплотную и четкими и плавными движениями пальцами, слегка касаясь кожи под рубашкой, начала расстегивать пуговицы, продолжая неотрывно смотреть мне в глаза. А несколькими секундами спустя она подтянулась еще ближе, и наши губы плотно соприкоснулись. Аромат ежевики с привкусом табака заполнил всю носоглотку, заставляя мои рецепторы трепетать. Я чувствовал, что мозг словно готов был взорваться от переизбытка эндорфинов, от чего голова начала слегка побаливать. Наши языки танцевали друг с другом безумные танцы, трансформируя всю гамму ощущений в страсть. С учетом всей обстановки, казалось, этот поцелуй был мимолетным, однако к тому моменту, когда воздух в нас закончился, и Полина слегка отстранилась, на рубашке уже не осталось застегнутых пуговиц. Я аккуратно извлек руки из рукавов и отбросил рубашку в сторону кресла — там же, где валялась футболка Морозовой, от которой та избавилась минутой ранее. Щелк. Стягивающее пояс ощущение в моменте исчезло — она одним движением отстегнула ремень, и теперь тот бесполезным грузом болтался на лямках. Ловко подцепив ножкой правую штанину и наступив на нее, Полина инстинктивно заставила меня шагнуть назад — я был словно жертва, загнанная хищником в угол, которая пытается отступить. Штанина легко сползла вниз, а вместе со вторым шагом — и вторая, оставив меня в одном лишь нижнем белье. Морозова, не сводившая с меня взгляда, наконец опустила глаза ниже. Я почувствовал это почти физически — как прикосновение. Она задержалась на секунду, закусила губу и без предупреждения прыгнула на меня, сжав ногами и руками. Удар веса, резкое смещение — я едва удержался на ногах и, пошатнувшись, рухнул на кровать. Полина нависла надо мной, опираясь на вытянутые руки. Ее дыхание было горячим, влажным и слишком близко. В следующий миг она вцепилась губами в мою шею. - Ай… — вырвалось у меня. Боль вспыхнула резко и ярко. Она не остановилась. Сместилась чуть в сторону, оставляя второй засос, и я уже почти перестал сдерживаться. Боль перестала быть просто болью — она смешалась с теплом, с давлением, с острым, тянущим желанием. Я хотел только одного: чтобы она не останавливалась. Казалось, что в комнате стало еще жарче, чем на улице. Кровь стучала в висках, голова болела, не давая мыслям собраться воедино. А наши прокуренные легкие еле справлялись с этим раскаленным воздухом. Я провел рукой по ее боку, ощущая подушечками пальцев тепло ее кожи, и медленно стянул резинку кружева. Полина приглушенно хихикнула, не отрываясь от моей шеи. Она прижалась ко мне еще сильнее, движения стали нетерпеливыми. Я почти перестал думать — тело действовало само. Я скользнул рукой ниже и осторожно ввел пальцы в ее влагалище. Почти сразу я почувствовал, как стенки сразу начали сжиматься вокруг них. Морозова застонала, резко, почти грубо, и с новой силой вцепилась в мою шею. Волна боли и удовольствия накрыла одновременно, и мир поплыл, сузился до этого ощущения — влажного, горячего, пульсирующего. Я потянулся к ее кружевам, медленно спуская их вниз. Полина помогла сама, избавившись от них одним движением. Через секунду она уже была сверху. Без паузы, без предупреждения — резкое движение бедер, и она насадилась на мой член. Воздух вырвался из легких с хрипом. Она уперлась ладонями мне в грудь и начала двигаться, быстро и уверенно задавая ритм. - Если ты продолжишь в таком темпе… — я жадно глотал ртом воздух, — у меня сердце остановится. В ответ — лишь кривая усмешка. Ритм стал жестче. Кровать скрипела, дыхание сбивалось, звуки вырывались сами собой. Я видел ее снизу: напряженную шею, приоткрытый рот, влажные пряди волос, липнущие к коже. Мир сжался до этих движений, до жара между нашими телами. В висках пульсировала боль, но она сливалась с давлением внизу живота, становясь частью общего ритма. Ее ногти впились мне в грудь, царапая кожу. Я сжал ее за талию, чувствуя, как под ладонями напрягаются мышцы, и на мгновение перехватил контроль. Она вскрикнула прямо у моего уха, когда я вошел глубже, и это ощущение — плотное, влажное, обволакивающее — выбило остатки мыслей. Бедра Морозовой снова пришли в движение, но теперь это был уже не хаотичный шторм, а осознанный, мощный танец, в котором мы были идеальными партнерами. Я приподнялся, чтобы встретить ее, и наши тела наконец слились в едином порыве, словив единый ритм. Скрип кровати, наше дыхание и стоны, учащенный стук сердец — все сплелось в один вихревой, живой звук. Я притянул Полину к себе, и наши губы снова встретились в жгучем и до безумия страстном поцелуе, поглотив ее следующий возглас. Вкус ежевики и табака теперь смешался с чем-то другим… пьянящим. Она откинула голову, обнажив длинную линию шеи, и я вцепился губами к ее груди, сильно прикусив сосок, отчего Морозова вскрикнула. Мои пальцы впились в ее спину, рисуя на влажной коже произвольные невидимые узоры. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый всплеск тепла между нашими телами — все это сплеталось в единый, невыносимо яркий и жгучий импульс. Мир сузился до размеров этой комнаты, до скрипящих пружин под нами, до темноты за окном, в которой отражались наши тени, сплетенные в одно целое. Время потеряло линейность, растянувшись в бесконечное, пульсирующее «сейчас». Не было ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Была только эта нарастающая волна, этот вихрь, это пламя, которое мы разжигали вместе, с каждым движением, с каждым взглядом, с каждым стоном, вырывающимся из груди. Осталась только эта волна, растущая и неумолимая. Ее пальцы сцепились с моими, прижимая руку к матрасу. Наши взгляды встретились — в них не было ничего, кроме сосредоточенного, животного желания. Когда оргазм, наконец, единовременно накрыл нас с головой, это был не взрыв, а электрический разряд — тихий, всепоглощающий и совершенный. Тишина, наполненная звоном. Я видел, как ее глаза закрылись, а из глотки вырвался громкий финальный крик, почти что вопль, заглушенный моим собственным хриплым рыком. Я чувствовал, как тело Морозовой содрогнулось в последней, мощной судороге, и это стало финальной, оглушительной нотой нашего дуэта. Мы замерли, все еще соединенные воедино, слушая, как наши сердца постепенно сбрасывают бешеный ритм, возвращаясь к обычному, «земному» стуку. Воздух в комнате казался электрическим, искрящимся от высвобожденной энергии. Полина тяжело опустилась на меня, положив голову мне на грудь, и ее дыхание обожгло мою кожу. Я обнял ее, проводя рукой по ее влажным волосам. Она лежала неподвижно, и лишь легкая дрожь время от времени пробегала по спине. Я не решался более пошевелиться, боясь разрушить хрупкое, звенящее пространство, что возникло между нами. Скрип кровати умолк. Осталось только дыхание — сперва частое, прерывистое, а после все глубже и ровнее. Потолок над головой снова стал просто потолком, а тень на нем — безликим пятном. Боль в висках отступала, оставляя после себя странную ясность. Я смотрел в темноту за окном и чувствовал, как реальность медленно, неохотно возвращается, заявляя свои права: холодок от испарившегося пота на коже, тяжесть ее тела на мне, далекий звук каркающей вороны. Полина шевельнулась. Ее пальцы, все еще переплетенные с моими, разжались. Она медленно подняла голову, и в полумраке я увидел ее лицо. Оно казалось размытым, усталым, без той отчаянной напряженности, что была ранее. Морозова смотрела на меня, но взгляд ее был незрячим, словно та все еще находилась где-то там, внутри того тихого грома. Она опустила голову, прижавшись щекой к моей груди, прямо над сердцем. - Слышишь? — шепотом усмехнулся я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно. — Оно все-таки не остановилось. Полина не ответила. Только провела ладонью по моей груди. Легкое, почти невесомое прикосновение. Это был не жест нежности. Это было что-то другое. Подтверждение присутствия. Отметка. Я здесь. Ты здесь. Это произошло. И в этой тишине, в этой новой, хрупкой реальности, холодный луч в моем сознании не погас, а лишь стал четче. Пропасть, в которую мы падали, оказалась не пустотой. Она была наполнена этим молчанием. И мы все еще падали. Но теперь — вместе. И падение это было тихим, медленным и… бесконечным.