Жизни без сюжета

Телевизор работает с утра. Он включил его ещё до чайника, в комнате было слишком тихо, иногда тишина напрягает. С тех пор звук не выключался, он лишь приглушал его, когда уходил в ванную или когда ловил себя на том, что говорит вслух, тихо, почти шёпотом, будто кто-то может услышать. Экран слегка рябит. Старая антенна, перегнутый у плинтуса кабель. Иногда лицо ведущего рассыпается на квадраты, будто кожа трескается на пиксели, рот отстаёт от слов на долю секунды. Его это не раздражает. Наоборот — приятно, когда мир даёт сбой хотя бы таким безопасным способом. Он сидит на самом краю дивана, не опираясь на спинку. Диван продавлен ровно посередине, и если сместиться чуть сильнее, пружина жалобно скрипит. Он давно научился сидеть так, чтобы не задевать это место. На нём вытянутая футболка с чужим логотипом, когда-то дали бесплатно, он носит её уже лет пять. Ткань истончилась, особенно на плечах. У воротника жёлтое пятно, расплывшееся, как карта неизвестной страны. Треники тёмные, с катышками на коленях. Носки разные — он знает об этом, чувствует разницу по резинке, но менять не считает нужным. В комнате пахнет вчерашней едой. Запах тёплый, застоявшийся. Окно закрыто — холодно, да и вставать лень. На подоконнике чашка с засохшим чаем, пустая пачка сигарет, зарядка от телефона. Телефон лежит экраном вниз. Он всегда кладёт его так, чтобы не видеть, как ничего не происходит. В новостях говорят о чём-то важном. Он понимает это по интонации. Когда важно, голос становится ниже, паузы длиннее, взгляд у ведущего тяжелее, неподвижнее. Он не вслушивается. Слова проходят мимо, задевая только обрывки: цифры, названия городов, слово «срочно». Они цепляются и тут же отваливаются. Он смотрит не чтобы узнать. Он смотрит, чтобы не думать. Когда телевизор молчит, в голове сразу поднимается всё, что он старается не трогать: разговоры, которые так и не случились; фразы, сказанные не тем тоном; моменты, где можно было сделать иначе — и не сделал. Новости заполняют эти пустоты. Они как шум воды в душе: не лечат, но заглушают. Чайник закипает. Он слышит это не сразу. Свист становится резким, неприятным, будто кто-то скребет по металлу, и только тогда он поднимается. Движения медленные, осторожные, словно он не до конца уверен, что пол под ногами настоящий. В кухне холоднее. Линолеум липнет к подошвам, он не помнит когда последний раз протирал полы, в одном месте даже вздулся пузырём — он всегда его обходит. Он наливает воду в кружку с отколотым краем. Этот скол он ощущает губами — всегда поворачивает кружку так, чтобы не задеть. Заваривает чайный пакетик третий раз. Цвет получается бледный, слабый, как и его жизнь. Телевизор видно и с кухни. Он поставил его так специально, чтобы не терять картинку, когда ходит. Ведущий сменился. Теперь женщина. Она говорит быстрее, будто боится не успеть сказать главное. Он возвращается на диван. Садится точно так же, как раньше. Чай горячий, но он пьёт сразу и обжигается, морщится, чувствует, как жжёт язык и нёбо, но кружку не откладывает. Эта боль простая, понятная. С ней легче, чем с той, которая внутри. На экране показывают людей. Кто-то плачет, кто-то размахивает руками, кто-то стоит спиной к камере. Он ловит себя на том, что завидует им. У них есть причина быть такими. У них есть сюжет. У него — нет. Он проводит ладонью по лицу. Щетина колется, царапает кожу. Он давно собирался побриться, но всё откладывает. Кажется, если убрать щетину, лицо станет слишком открытым, слишком настоящим. А так — можно спрятаться. В соседней квартире кто-то смеётся. Смех глухой, через стену, но живой. Он машинально делает тише телевизор, будто смех мешает новостям, а не наоборот. Реклама. Он смотрит и её. Не переключает. Яркие цвета режут глаза, но отвлекают. Люди улыбаются, двигаются слишком уверенно. Он знает, что это неправда. Всё равно смотрит. Телефон вибрирует. Коротко. Один раз. Он замирает. Сердце на мгновение ускоряется, будто делает шаг вперёд. Он не берёт телефон сразу. Даёт себе несколько секунд — чтобы надежда успела подняться и тут же опуститься. Он знает, что это не то сообщение. Так и есть. Уведомление от приложения. Что-то про обновление. Он переворачивает телефон обратно, экраном вниз. Даже не злится. Просто чувствует усталость, тяжёлую, как мокрая ткань. Новости возвращаются. Снова серьёзные лица. Снова слова, которые ничего не меняют. Он ловит себя на том, что кивает, будто соглашается с кем-то. С кем — непонятно. За окном темнеет. Он замечает это не сразу. Свет в комнате жёлтый, тусклый. Лампа мигает, когда включается холодильник. День проходит незаметно, как всегда. Он думает: ещё чуть-чуть посмотрю — и выключу. Но не выключает. Потому что когда телевизор замолчит, останется тишина. А в тишине — он.