Формула Хаоса. Том 1.

Понедельник в университете Веридия-Хайтс начался с обманчивой, ледяной тишины. Хорос не спал все выходные. Он провел их в лихорадочном бреду из бурбона и серебряных волос; образ полуобнаженного, лоснящегося от пота тела Ханако выжегся на внутренней стороне его век. Он вошел в лекционный зал раньше всех, нацепив свою «гранитную маску» так плотно, что казалось, лицо вот-вот треснет. Студенты заполняли зал, но привычный гул затих в ту секунду, когда Ханако переступил порог. Он не вошел как студент — он вошел как захватчик. На нем был костюм из острой, как бритва, темно-серой шерсти, сидевший на нем с хищной точностью. Под пиджаком черная шелковая рубашка была расстегнута ровно настолько, чтобы обнажить бледную колонну горла, украшенную тяжелой серебряной цепью, похожей на поводок. Его волосы были зачесаны назад гелем с «мокрым эффектом», а янтарные глаза казались холодными, подчеркнутыми легкими тенями кайала, что делало его взгляд почти осязаемо опасным. Он даже не взглянул на Хороса. Он прошел к первому ряду, с намеренным, визгливым скрежетом отодвинул стул и сел. Психологическая осада Хорос начал лекцию, но его голос был лишь тенью былого авторитета. Его руки сжимали трибуну так сильно, что дерево стонало. Ханако не записал ни слова. Вместо этого он открыл небольшой скетчбук в кожаном переплете и начал рисовать, его движения были текучими и дерзкими. «Ад» начался через десять минут. Каждый раз, когда Хорос поворачивался к доске, чтобы записать формулу, он слышал мягкий, ритмичный звук. *Тук. Тук. Тук*. Ханако постукивал тяжелым серебряным кольцом по поверхности стола — в точности тот же ритм, который он отбивал на барной стойке в ту ночь. Когда Хорос оборачивался, Ханако смотрел прямо на пах профессора с клиническим, немигающим вниманием. Он не отводил глаз, когда Хорос ловил его взгляд; он просто слегка наклонял голову, и его язык медленно, влажно облизывал нижнюю губу, посылая разряд чистого огня по венам профессора. «Мистер Шимизу!» — рявкнул Хорос, его голос сорвался. — «У вас есть вопросы по схеме синтеза белка?» Ханако откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. Ткань брюк натянулась, не оставляя места для воображения. — «Ие, сэнсэй»,(Нет, учитель) — промурлыкал он, и его японский звучал низко, сочился издевательской покорностью. — «Тада... аната но 'сетсумэй' га таринай то омотте» (Просто... я думаю, ваших "объяснений" недостаточно). Другие студенты обменялись растерянными взглядами, не понимая ни слова, но Хорос почувствовал подтекст: «Вы не объяснили, почему сбежали как трус». «Шимизу, прекратите это,» — прошипел Хорос, его кожа окрасилась в глубокий, выдающий его багровый цвет. — «Говорите нормально! Вы же знаете, что я не понимаю японский. Перестаньте паясничать». Ханако лишь прищурился, и в его глазах блеснула опасная искра. — «Как пожелаете, профессор», — ответил он на безупречном английском, но с такой интонацией, будто выплюнул оскорбление. — «Я просто сказал, что ваши методы... несколько устарели. Вам не кажется?» Последний штрих В середине самой сложной части лекции Ханако встал. Он не спрашивал разрешения. Он медленно направился к трибуне, якобы чтобы «заточить карандаш», но, проходя мимо Хороса, он наклонился почти вплотную. Запах сандала, пота и ванили — тот самый аромат из гримерки — мгновенно затуманил чувства профессора. — «Аната но тэ га фуруэтэиру ё, Хорос-тян.»,(Твои руки дрожат, деточка Хорос.) — прошептал Ханако, используя унизительный суффикс -тян голосом, который слышал только Хорос. Отстраняясь, Ханако «случайно» задел бедром бедро профессора, и его пальцы задержались на его боку чуть дольше, чем позволяли приличия, прощупывая твердые мускулы под твидом. Он вернулся на место и улыбнулся — и эта улыбка не была милой. Это был оскал волка, который наконец загнал добычу. Хорос посмотрел на свои заметки. Буквы расплывались. Он понял, что Ханако не просто отвлекает его; он систематически уничтожает его рассудок на глазах у сотен человек.