Underbelly

Холодные пальцы, холодные ноги. Жемчужины его лодыжек ощущались тяжёлыми и рубашка Джонатана свободная, пахнущая осуждением и безнадежностью, а потом опять — вот нотка надежды, менее резкая нота — стирального порошка и чистки зубов под лампой, которая не мерцает. Пока он вставал Уилл выпустил руку брата, но это не вызвало горечи. Их проблемы превзошли друг друга, и, возможно, непринужденная отстраненность Джонатана свидетельствует о том, насколько сильно он на самом деле любит Уилла в конечном итоге: всецело, настолько, чтобы отпустить его и довериться тому, что тот сможет сам собрать все свои разбитые части. Джонатан дышит, и эхо разносится по подвалу, а звучит он, когда спит, как их мать. Уилл этого ему не говорит. Но он слышит это, и это помогает ему заснуть в большинстве случаев, но сегодня всё по-другому. Дни становятся легче. Солнце льётся, и его свет так навязчив, хотя осень уже давно прочно обосновалась в этом году. Тёплые дни, такие тёплые дни, которые требуют лишь дешёвого велосипеда и плеера, чтобы почувствовать себя чем-то ценным. Грейпфрутовая жвачка, вода из-под крана. У Уилла каждый раз сжимается желудок, когда он видит на периферии своего зрения длинную, зелёно-голубую полосу Хокинса, и он до сих пор не простил этому месту того, что оно с ним сделало, но и нигде больше он быть не хочет. Ночи всё ещё холодные. Что-то стучит в оконные решётки, а одеяла Уильяма не хватает, чтобы согреться так, как ему хочется. Тело готово ко сну, он чувствует пульсацию в глазах и ногах; всё всегда повторяется, когда становится темно. Он шевелится, выдыхает, кладет руку на голый живот, надеясь, что это вырвет его из спирали мыслей. Бесконечные повторения вопросов, на которые мир намеренно не дает ответов. Уилл возненавидел неопределенность. Ему больше не доставляет столько удовольствия изучать космос, как в одиннадцать лет, ему не нравится его бесконечность. Большую часть подростковых лет он проливал кровь, потому что в то время все в жизни было неопределенно, и не те люди могли этим воспользоваться. Уилл никогда не будет знать все. Но он понимает, что не сможет оставаться в этом подвале, если хочет спать. Завтра воскресенье. Мама отправится на поиски дома, который можно было бы снять по доступной цене для них троих, потому что они не могут оставаться здесь вечно, даже если Уилл не против. Но мечты велики, и они всегда были бедны, и Уиллеры могут предложить им лишь столько утешения, пока они не согнутся под этим грузом. Еще одна мысль, на которой он не любит зацикливаться. Новый дом, старый, и, вероятно, пропитанный невыявленным асбестом который в итоге их убьет. Он будет в Хоукинсе, но в новом Хоукинсе. Это не их укромный уголок на опушке леса, это не раскаленная Калифорния. Это что-то новое, и Уилл чувствует себя измотанным. Ему нужно что - то знакомое. Ему нужен тот, кому он доверяет. Он встает на босые ноги, еще не до конца осознав происходящее. Луна скрывается за ним, и длинная тень ложится на тело Джонатана. Уилл поднимает руку, чтобы пригладить волосы, неровно подстриженные, чтобы скрыть стрижку "под горшок". Он голоден. Голод усиливает его надвигающуюся усталость, но он все равно движется, ступая по лестнице размеренно, чтобы не разбудить брата. Он должен дать Джонатану немного покоя. Поскольку весь первый этаж пуст, он чувствует себя здесь чужим. Это его немного волнует, но на самом деле лишь тяготит. Он знает это место, провел здесь целые летние каникулы, сидел здесь, когда снег за окном становился слишком высоким, и его мамин Peugeot не мог проехать сквозь него. Часы настольных игр, примерки одежды, запись на диски игровых очков и песен, которые ничего не значили ни для кого, кроме них. Ему восемнадцать сейчас, но эти восемнадцать — лишь скопление всего, что он чувствовал раньше. Он чувствует, как его сердце вздрагивает, и это чувство трогает его сильнее всего. Ведь он может притворяться, будто он — глубокая вода, темные чернила, бесконечная пропасть. Но это не так. Он знает, куда хочет попасть, каждый раз, когда чувствует подобное. Он понимает, что голод на самом деле не физический, а лишь выдумка его разума, чтобы он мог действовать. Уилл хочет верить, что он силен, у него есть все доказательства этому, но он не выше всего этого. Второй лестничный пролет. Этот сложнее. Он может дорого обойтись, если момент будет упущен, если что-то в воздухе изменится и станет слишком тесно. Руки у него ледяные. Он дрожит. Он поднимается почти без запинок. Этот этаж кажется более живым. Больше дыхания, возможно, храп, звук невыключенного радио, тихо бормочущего в комнате Холли. Уилл слышит маму, чувствует запах цветочных духов Нэнси. И нотки Джонатана. Так странно. Он спускается, находит нужную дверь, но пока не стучит. Уже немного за полночь. Майк, возможно, изводит себя, бодрствуя до утра, чтобы философствовать о том, о чем не будет говорить, или же он уже давно спит, проспав следующие десять часов чтобы компенсировать часы, которые он не посвятил сну. Уилл сглатывает пересохшее горло и стучит несколько раз костяшками пальцев в дверь. Его стук слишком слаб, чтобы его можно было услышать, но этого достаточно, чтобы вызвать реакцию изнутри, и внезапно его глаза болят меньше, но грудная клетка ощущается, будто её разрывает пополам. Он чувствует себя одновременно жалким и ответственным. Он знает, что это ему поможет, пусть даже временно. — Уилл, — Майк открывает дверь, с затуманенными глазами, проводя рукой по своим непослушным прядям. При этом его рубашка приоткрывает вид на талию и живот. Его брюки сидят низко на бедрах, он выглядит так, будто последние десять лет провел в спячке. Сердце Уилла сильно колотится, пока он всё это рассматривает, всё это в тусклом свете оранжевой лампы. Голос Майка застревает в горле. — Знал, что это ты. — Как? — Уилл смеется, неловко, почти шепотом. — Твоя походка. Никто не ходит так как ты. Уилл фыркает. — Чувак. Это жутко. Майк пожимает плечами, зевает в сложенный кулак. — Ты в порядке? — Да, — быстро отвечает Уилл, чувствуя, как першит в горле. — Все нормально. — Ты уверен? — Майк смотрит прямо на него. У него глаза цвета кофе, и веснушки почти исчезают, когда вечером становится темнее. Уилл на мгновение застревает на этом, на том, как эти вещи никогда не уходят из него, даже если лицо стало более резким, а сам он — более угрюмым, измученным тем же, через что прошли все, и кое-чем, что он пережил в одиночку. — Я просто не могу уснуть. — Понятно, — облегченно выдохнул Майк. Они проходили через это уже тысячу раз. Уилл всегда был беспокойным ребенком, а ночевки были для него настоящим убежищем. Четыре маленьких тела, распластавшихся на разложенных одеялах, нога к ноге, взрывающиеся смехом, когда гас свет. Иногда это были только они вдвоем, Майк и он, обмениваясь мыслями, идеями для новых игр и более сокровенными вещами, которые смывало утро. Или не смывало. Уилл помнил уязвимость Майка, каждую мелочь, которой тот решил поделиться. Это было немного, но для Уилла это много значило. Плохие оценки, родители, которые больше не любили друг друга, ощущение, что фрик для него – это скорее имя, чем для Майка. — Хочешь валерианки или чего-нибудь такого? У мамы есть запас, — прервал его мысли Майк, потирая глаз с легкой гримасой. Его руки все еще были слегка загорелыми, едва заметно, потому что Майк всегда был невероятно бледным, но это служило приятным напоминанием о прошедшем лете. — Нет, — тихо отвечает Уилл. Ему надоело глотать таблетки и добавки, чтобы спасти себя. Даже если это просто что-то, что поможет ему уснуть, он хочет верить, что сможет справиться сам… или что-то в этом роде. — Хорошо. Заходи, — Майк отступает в сторону, и Уилл входит, немного неуклюже переступая на ноющих ногах. Он вдруг почувствовал себя таким хрупким. Его одежда была тонкой, а усталость была такой, что ему хотелось смеяться. Это, а также то, как комната Майка выглядела всё более разобранней с годами, с полным пренебрежением к любым правилам, которые Карен установила для его пространства. Потому что это его пространство. Выцветшие от солнца постеры и безделушки из аркады. Консоли, погребенные под пылью, рубашки с воротничком, джинсы, которые, вероятно, перестанут ему подходить примерно к следующему году. Устаревшие гаджеты, открытки из американских городов, которые не так печальны, как Хоукинс, ещё одна рубашка с воротничком, обувь Уилла. Это заставляет его улыбаться больше всего. Они растут, но все еще делят обувь. — Ты собираешься остаться здесь на ночь? — спрашивает Майк, осматривая свое пространство и чувствуя себя одновременно немного смущенным и совершенно, на удивление, нормально. Уилл кивает. — Ничего особенного, просто у меня больше нет той запасной раскладушки под кроватью, так что… Уилл снова глотает, но на этот раз его горло влажное, и он как будто горит, но без настоящей потливости. — О. — Да, — говорит Майк, поправляя отвернутый край своей футболки. — Но я могу набросать что-нибудь и поспать на полу. — Что? Нет, — возражает Уилл так быстро, как только может, прежде чем Майк убедится, что его идея хороша. Уилл считает, что он чего-то стоит, но не настолько, чтобы из-за него портить себе спину. К тому же, он знает, что кожа Майка чувствительная. Ковер колючий. Это не стоит хлопот. Майк, однако, кажется, не обеспокоен своим собственным предложением. — Я займу пол, Майк. Я и так как бы пробрался к тебе в комнату. — Я не позволю тебе спать на полу. Уилл оглядывается, совершенно потерянный, его руки уже не теплые, а горячие. Кровь вернулась, но вместе с ней и то чувство проклятия, которое всегда приходит, когда он становится слишком смелым. — Это как-то глупо. Я просто вернусь. — Нет, — говорит Майк, настойчиво, почти резко. Он становится слишком громким для их нынешней ситуации, с тонкими стенами и облезающими обоями. Уилл раньше думал, что у Уиллеров все идет как в утопии, где-то посередине между нищетой и отвратительно богатыми, на уровне мудаков. Он раньше думал, что разговоры Майка о завоевании мира в их играх когда-нибудь принесут плоды. Что он материализует вещи. Но здесь ничто и никто не в порядке, и Майк такой же неудачник, как и все остальные. И Уилл не видит в этом слабости или повода для жалости, это просто истина, которую он принял. Уилл кладет руку на бедро, пытается ухватиться за что-нибудь, чтобы отвлечься от боли в позвоночнике, ребрах, шее. Что-то пронзает его насквозь, но тупо. Разве это возможно? Тупо-остро, горячо-холодно, мягко-твердо. Почему он думает об антитезах, когда Майк не отпускает его прямо сейчас? Мама называла его Облачным Мальчиком, когда он был совсем крохой, и каждая мысль казалась ему свободой. Она всегда говорила это с нежностью, потому что ей нравились его мечты, те абстрактные идеи, которые он придумывал и пытался выплеснуть на листы принтерной бумаги, что она тайком брала со своей старой офисной работы. Его руки всегда были перепачканы радужными пятнами от мелков. — Мы можем разделить кровать. Если ты не против, — предлагает Майк, стараясь говорить непринужденно, но что-то в его голосе слегка дрожит к концу фразы. Уилл смотрит на кровать, пытаясь сделать вид, что обдумывает предложение, но в его голове лишь помехи, и он забывает о цветах и облаках, в которых, как ему казалось, он плавал. Его губы непроизвольно приоткрываются, воздух в комнате теплый. — Да, — отвечает он. — А тебе это подходит? — На сто процентов, — говорит Майк, на этот раз увереннее. Возможно, он замечает беспокойство Уилла. Возможно, он тоже не хочет быть один. Уилл не особо задумывается о последнем. Майк может быть один. Он никогда по-настоящему не был, но Уилл не хочет сомневаться в своем лучшем друге. Они не одинаковые, и Уиллу приходится заново учиться, что одиночество не перережет ему горло. — У меня есть запасное одеяло в шкафу, сейчас принесу. — Подушка? — спросил Уилл, только сейчас заметив, насколько он немногословен. — Да, и ее тоже. Можешь присесть, если хочешь. Уилл послушался, сел на одеяла, на которых сидел уже миллион раз, вдыхая запах старого пластика и сладкого дерева. Одна рука сжала складку одеяла под ним. Нога немного подергивалась. — Тебя это действительно устраивает? Это как-то спонтанно. — И ещё похоже на вторжение, но Уилл умолчал об этом. Ему не нужно было безумно хандрить, чтобы донести свою мысль. — Уилл, — вздохнул Майк, открывая дверцы шкафа. Волнистые волосы на затылке были немного примяты от лежания. — Ты явно здесь не просто так. Майк наклонился, рубашка снова задралась, открывая вид на его поясницу, на изгибы позвоночника. Даже в таком положении он все еще был таким высоким. На спине было больше веснушек, которые Уилл помнил по дням, проведенным в общественном бассейне. Они когда-то говорили о пирсинге ушей, и Лукас поморщился, прежде чем Макс заставила его сделать это несколько недель назад. Удивительно, что Хокинс все еще дышит после землетрясения, что почти никто не уехал. Им нравится эта пустота. Уиллу тоже. — Если это поможет тебе уснуть, — Майк снова выпрямился и бросил подушку Уиллу на колени, которую тот поймал обеими руками. — То я не собираюсь оставлять тебя у двери, как какой-нибудь придурок. У Майка рядом лежало толстое одеяло, возникло фантомное желание убрать волосы, которых больше не было. Уилл улыбнулся, Майк щёлкнул языком. — К тому же, я буквально предложил тебе спать в моей комнате, когда ты переехал. — Да. Но тогда у тебя еще был этот матрас. Майк слегка, подсознательно надулся. —Мне, честно говоря, все равно. — Хорошо. Майк напряженно улыбнулся ему. — Ладно. Он подходит, и Уилл выхватывает у него из рук одеяло. Оно мягкое и податливое. Наверное, стоило попросить именно это, а не то, что у него сейчас, Майк бы не возражал, но они и так уже слишком многого требовали. Иронично, учитывая, что он здесь сейчас. Облачный мальчик, мальчик-паразит. Он словно все сразу. — Температура в комнате нормальная? Я знаю, ты не очень любишь жару. Уилл отмахивается. — Мне все равно было немного холодно. — В подвале слишком холодно? — обеспокоенно спрашивает Майк. Он все еще стоит перед Уиллом, и ему приходится смотреть вверх, чтобы увидеть его лицо. — Нет, там на самом деле идеально, — говорит Уилл, и это правда. Там тепло и идеально для сна. — Просто иногда меня знобит, не знаю. Он знает. Его тело все еще восстанавливается после более серьезных повреждений, и у него есть врачи, которые наблюдают за ним из-за этого. Иногда часть его тела распадается и делает то, что не должна, иногда его тело заменяет абсолютное счастье мгновенной грустью, и ему приходится снова извиняться, потому что он не может перестать плакать в присутствии друзей. Теперь они не возражают, сначала было страшно, но теперь они это понимают. Уилл все еще чувствует себя уязвимым под их взглядами. Иногда у него покалывает рука. Иногда кровоточат десны. Ноги болят, и кажется, что на спине и плечах лежат гири. — Тебе, наверное, лучше, чем мне, — говорит Майк, смеясь себе под нос. — Мне постоянно чертовски холодно. Это раздражает. — Майк, я знаю, — напоминает ему Уилл, потому что иногда они все рассказывают ему вещи, которые он запомнил как свое имя, и притворяются, что это что-то новое. Расстояние творит странные вещи. — Точно. Извини, — говорит Майк, отводя взгляд в сторону. Он берет подушку и кладет ее к изголовью для Уилла. — Память как у золотой рыбки. — Нет, все в порядке. Приятно знать, что даже у таких великих, как ты, есть слабости. — О, да, — Майк обходит кровать, чтобы занять свое место. — Так трудно быть скромным. Уилл еще мгновение сидит, глядя на слегка приоткрытые дверцы шкафа. У Майка в комнате нет зеркал. Окно у кровати синее и отбрасывает четыре вытянутых прямоугольных тени. Шелест листьев. Уилл не хочет оборачиваться. Это кажется слишком реальным. — Эй, — два пальца касаются его поясницы. Уилл немного напрягается. Майк часто так делает, мимолетные прикосновения. —Можешь ложиться. Тело Уилла не переходит в режим «бей или беги», и это хорошо, но в сердце все еще остается назойливое, ноющее чувство, которое волнами расходится по всему телу. А его тело сейчас слишком мало для такого воздействия. Оно никогда не станет достаточно большим. Чтобы разрядить обстановку, он ложится, глядя в основном на потолок. Так тихо, что каждый звук, издаваемый Майком, кажется эхом в его ушах. Отголоски: он здесь, здесь, и там тоже. Уилл снова кладет руку на живот, что стало привычкой. Средним пальцем он теребит шнурки пижамных штанов. — Почему ты не спишь? — спрашивает Уилл, и это уже устаревший вопрос, потому что бодрствовать в полночь не так уж и необычно, особенно в выходные. — Не могу тратить тишину впустую. Хотел бы я ее в бутылку запереть. Уилл почти смеется. Он все еще не привык к той зрелости, к которой Майк стремится с тех пор, как они вернулись в Хоукинс, и Эл решила окончательно расстаться. Это освежает, это приятно. Ощущение, будто они возрождаются. Даже если это чего-то стоит, даже если он был немного потерян без девушки, которую любил с детства. Но сейчас он не выглядит таким уж сожалеющим. — Да, дом и так довольно полон. — Что нормально, кстати, — соглашается Майк, слишком хорошо зная чувство вины Уилла. — Или было бы нормально, если бы твой брат не пялился на меня с убийственным взглядом за обеденным столом. На этот раз смех вырывается из него сам. Он слетает с губ очень легко. — Джонатан просто защищает. Я его не виню. — Вау. Я настолько плохой друг? Уилл качает головой. — В Калифорнии ты был немного придурком. А он склонен затаивать обиды. — Туше — говорит Майк. Он проводит рукой по своей руке. На запястьях остались небольшие следы от браслетов, которые он носил. Над локтем — шрам со средней школы, когда он поскользнулся под дождем, и асфальт впился в него. Он тогда выбил молочный зуб. Уилл все больше осознает пространство, или его недостаток. Это всего лишь двуспальная кровать, хотя для него это больше, чем он когда-либо имел. Тем не менее, теперь у них широкие плечи, они стали выше. Они больше не похожи на болванчиков, они выглядят как парни. Настоящие парни, как те с обложек альбомов, на которых Уилл с диссонансом пялился, когда они проходили мимо, старше и ярче, но при этом ужасно злые. Уилл не знает, те ли это парни. Обычно такие парни были спортсменами. Отличниками с большими деньгами. Или такими, как Харрингтон, который предлагал так много и, опять же, так мало. Они не особо играют в D&D в наши дни, но если бы Уилл попросил, они, вероятно, согласились бы. У Дастина коробки, набитые комиксами, которые он намерен дочитать к концу года, служащие одновременно любовным письмом самому себе и способом убежать от горя. Уилл не сомневается, что он справится, скорее всего, закончит гораздо раньше. Лукас постоянно вставляет гиковские отсылки, теперь, когда все снова вместе. Они все еще не разбираются в этом, но теперь лучше это принимают. Уилл мельком смотрит на Майка. Он задумчив, гораздо больше погружен в свои мысли, чем Уилл когда-либо мог быть. Он одновременно присутствует и борется с присутствием. То, что они делали это раньше, не означает, что сейчас это не ощущается по-новому. Майк пахнет иначе: чистой кожей, легким потом и запахом, который безошибочно его. Уилла это немного ошеломляет, когда они близко, когда Майк обнимает его за плечи, потому что он снова чувствует себя неустойчиво. Его куртки, которые Уилл много носил, когда они только вернулись, хорошо хранят этот запах. Более разбавленный вариант. Уиллу странно зацикливаться на этом, но он зацикливается. Он стал самым вороном, каким только мог быть. Не только в волосах, но и во всем своем облике. Его волосы напоминали перевернутый темный тюльпан, покоившийся на голове, создавая вид аккуратно уложенного беспорядка. В первый раз, когда Уилл увидел его после того, как они в спешке вернулись домой под дождем, он чуть не заплакал. Черты его, всегда мягкие, остались такими же, другие же обрели естественную резкость. Теперь он больше походил на Нэнси. Острые скулы, глаза, впитывающие все вокруг. У них были вневременные лица. Уиллу было одновременно легко и бесконечно трудно рисовать его из-за этого. Его руки замирают. Его охватывают порывы. Желание дотянуться, ударить. Может, не ударить. Может, ударить. Ему не нравится эта жестокость внутри, которую он сам не до конца понимает. Черт. Пальцы Уилла сжимаются. Он чувствует себя чертовой собакой, очень похожим на то, как, по его мнению, чувствовал себя Джонатан в его возрасте. Не таким злым, но определенно отчаянно желающим, чтобы его схватили за шкирку и больше никогда не отпускали. — У нас все в порядке сейчас, — говорит Уилл, чтобы развеять любые сомнения, которые могли возникнуть у Майка, пока они оба были мысленно где-то далеко. — Точно, — Майк издает глубокий горловой звук, заполняя тишину в комнате. — Кстати, прости, если мешал тебе уснуть. Могу выключить свет, если хочешь. — Нет, оставь включенным. Я еще не готов. — Хорошо, — Майк усмехается, не веря. — Ты едва стоял на ногах, когда вошел. — Грубо, — Уилл фыркает, глядя прямо на своего лучшего друга, и тот смотрит в ответ. Майк приподнимает бровь. — Может, ты просто боишься темноты и не хочешь в этом признаваться. Ничего страшного. На самом деле, да. Но по причинам, куда более глубоким, чем то, на что намекал Майк. Уилл ненавидит, когда вещи становятся безграничными, а темнота всегда самая безграничная. — Ты придумываешь — возражает Уилл, и это звучит немного слабо, но они оба находятся в этом утомленном трансе, который делает все сказанное менее значимым. — Может быть, — Майк пожимает плечами, и они продолжают смотреть друг на друга. Уилл старается поддерживать зрительный контакт, но каждые несколько секунд его взгляд все же ускользает. Сейчас на него многое навалилось. Затем снова наступает тишина. Та, которую Майк хотел бы сохранить, и Уилл его понимает. Это очень умиротворяюще, даже несмотря на легкий гул от кабелей снаружи. Иногда по улице проезжают машины. Улицы еще мокрые после дневного дождя, и шум шин по асфальту звучит восхитительно. Уилл больше всего на свете любит обыденность. — Что тебя не отпускало — спрашивает Майк, и в его голосе слышится, что он не ждет ответа, если Уилл не захочет его дать. Но Уилл хочет, определенно сейчас, когда все сливается в мрачную, снисходительную массу. — Думал о вещах, на которые я никогда не смогу найти ответы. Мне не нравится эта неопределенность. — О, да, — Майк проводит руками по лицу. — К черту кота Шрёдингера. Уилл усмехается. — Точно. — Нет, но я думаю, у нас все будет хорошо. Нас разрушали миллион раз, но мы всегда оставались целы. — Мудрые слова. Майк кладет руку на грудь. — Прямо из сердца. Уилл смотрит на его пальцы. Одним из них постукивает по грудине. — Для протокола, я поверю тебе. Так что, если что-то пойдет не так, ты — лжепророк. — Господи, — Майк фыркает. — Не могу сказать ни слова мудрости, чтобы ты меня не приземлил. — Я все равно должен быть мудрым. — Ты и есть, — говорит он с какой-то странной уверенностью, и Уилл теряет улыбку. — Ты знаешь все до меня Уилл хотел бы, чтобы здесь стоял стакан воды, даже если он не испытывает жажды. Ему хочется умыть лицо и положить в рот льдинку, чтобы хоть как-то облегчить жжение, которое он чувствует. Опять же, он не выше всего этого. И это всегда настигает его, осознание того, что он активно играет с единственной вещью в своей жизни, которая всегда казалась достаточно надежной, чтобы служить опорой. Они с Майком познакомились на качелях, и с тех пор их отношения представляли собой ритмичные, симметричные колебания взаимных уступок и получения. Иногда они были несбалансированными, иногда кто-то из них спрыгивал, но они всегда возвращались. Дома строятся, и люди живут в них, ожидая, что они не рухнут. Возможно, Уилл не может по-настоящему простить Хоукинс, потому что видит в нем так много от себя. Оба они — тела, пытающиеся не сгорбиться, разваливающиеся пополам, когда становится слишком тяжело. Его следующий выдох тяжелее предыдущих, и он надеется, что Майк его не заметит. — Ты не можешь просто так говорить подобные вещи, — говорит Уилл, по меньшей мере смущенный, а если подумать, то и напуганный. Майк поворачивается, ложась на бок. Уилл просто позволяет своей голове упасть в его сторону, но это обрушивается на него, как лавина. Ему не нравится это ощущение. Майк слишком близко. — Тебе нужно больше себя ценить. Еще один раунд утешений. Уилл больше не хочет утешений, не хочет так сильно бороться, чтобы навсегда почувствовать себя устойчивым. Он просто хочет быть желанным. Хочет видеть, как кто-то выворачивается наизнанку ради него, потому что он стоит такого дискомфорта. — Ты не мой терапевт, Майк, — говорит Уилл без злобы. Он просто хочет увести разговор от всего этого. — Тебе не нужно говорить мне сейчас обо мне хорошее. Я просто хочу, чтобы ты был здесь. Хорошо. Это, возможно, слишком откровенно, слишком обнажающая истина, чтобы ее просто проигнорировать, как все остальное. Уилл явно взволнован, и лицо Майка становится немного мрачнее, когда он говорит. В его глазах все еще есть свет, потому что он понимает, почему Уилл здесь, и что он тоже не хочет уходить. Но сейчас что-то поставлено на карту. — Я не пытаюсь сказать тебе, кто ты, — говорит Майк извиняющимся тоном. — И я здесь. Я могу заткнуться и просто быть здесь, если ты этого хочешь. Он как пластилин, Уилл может слепить из него всё, что захочет. — Раньше это было проще, — Уилл закрывает глаза, концентрируясь на запахе, который не может отпустить. — Наш разговор. — Думаю, это всё ещё просто. Мы просто немного тревожны иногда, это мешает. — Раньше у меня было такое чувство, будто я могу удержать всю свою жизнь в ладонях, если захочу. — А теперь? — спрашивает Майк. Уилл снова открывает глаза. Он собирается с духом, чтобы повторить позу лучшего друга, когда видит выражение его глаз — немного ошеломлённое, жаждущее узнать. — Больше так не чувствуется. Майк внимательно слушает, хотя выглядит немного потрясённым тем, как они сближаются. Уилл тоже не совсем спокоен: одна нога подёргивается, глаза бегают. — Я буду здесь. Чтобы снова стало легко. Уилл кивает, не выдавая больше ни одной лёгкой реплики. Его лицо трётся о подушку, и глазам больше не хочется метаться, они просто останавливаются на Майке. Майке, который переводит взгляд с волос Уилла на его губы. Это привычка, которую Уилл заметил незадолго до того, как Майк стал жестоким на всё лето, когда им было пятнадцать. Он видел это в кинотеатре, даже когда они спорили, особенно в Калифорнии. — Я стараюсь изо всех сил. — Я знаю. — Во всём, — шепчет Уилл на этот раз. Ему кажется, что голос вот-вот сорвётся. Его охватывает волна эмоционального обезглавливания. Тело может отделиться от разума, и тогда всё остальное — инстинкт, а его первый инстинкт — всегда плакать. Хоукинс порождает грустных мальчиков. — Эй, я знаю, — Майк подстраивается под его тон, становясь мягче. Его рука движется, пока не находит руку Уилла, которую тот спрятал под одеялом. Он сплетает их пальцы, и в животе Уилла разрывается огромная звезда нужды. Дрожь возвращается, ему кажется, что он вот-вот взорвётся и рассыплется в прах. — Майк, — говорит Уилл с настойчивостью. Сначала шёпотом. Затем громче, строже. — Майк. — Я тебя держу. — Нет, я не ухожу, — говорит Уилл, что вполне справедливо. Это случается часто. Он слышит собственный пульс в ушах. — Я настолько здесь сейчас, что это больно. — Почему больно? — спрашивает Майк, снова обеспокоенный, готовый вырвать все ответы у Уилла, чтобы лучше о нём позаботиться. Точно так же, как он делал, когда они нашли его снова, и ему пришлось вспоминать жизнь до всего. Майк провёл столько часов в больнице, что начал пахнуть стерильным металлом и дезинфицирующим средством. Он смахивал пот с блестящего лба Уилла, когда тот внезапно просыпался ночью, приносил воду и все то хорошее, что его семья тогда не могла себе позволить. Он был невыносим, а потом извинился, и мир снова перевернулся. Он сказал Уиллу, как стричь волосы, и сам отрезал первую прядь. Он сидел снаружи двери, пока Уилл купался, и казалось, что если он останется один, его засосет в слив. Он весь — руки и глаза, и он пытается прижечь каждую рану, которая, как знает Уилл, останется навсегда. Его пальцы холодные, это приятный холод, его очень много. Уилл почувствовал, как всё внутри него разлетелось на осколки, словно стекло. — Потому что всё, о чём я могу думать сейчас, это как сильно я хочу тебя поцеловать. Прошло пять секунд. Глаза Майка не расширились, но что-то в его веках выдавало реакцию. Уилл ощущал его дыхание на таком небольшом расстоянии. Неподвижное тело. Возможно, это игра воображения, но ему казалось, что он слышит, как сердце Майка гудит, как бас. Пять секунд — это довольно много, когда Уилл осознал, сколько всего он успел воспринять. Майк, неизменный. Он не отпускал руку Уилла, пока тот сам не сделал этого, но лишь для того, чтобы поднести её к своей шее и притянуть Уилла к себе. Это было не совсем осторожно, но именно это и разбило Уилла на мельчайшие частицы. Его руки были беспомощны: одна сжимала плечо Майка, другая запуталась в его рубашке. Он целовал его именно так, как Уилл себе представлял — внезапно, словно это был единственный момент, когда он мог отдаться этому чувству. Уилл издал тихий звук, полный переполнявших его эмоций, прежде чем открыть рот, чтобы ответить на поцелуй. Майк подхватил его, поднял другую руку, чтобы просунуть её между шеей Уилла и подушкой. Он держал его обеими руками, поглаживал кожу головы большими пальцами. Притянул ближе, снова. Уилл пытался помочь ему в этом, придвинулся по кровати, пока их колени не стукнулись друг о друга, как в маятнике Ньютона, но отскока не было. Не было трудностей в том, чтобы поддерживать темп, но Уилл всё равно отстранился, когда почувствовал, что задыхается, прижавшись лбом к лбу Майка. Осознание пришло внезапно, как всё приходит: безжалостно, словно пощёчина в самый жаркий летний день. — Я не понимаю… — Я тоже, — прервал его Уилл, не желая ничего слышать. Я не понимаю, что я делаю. Майк кивнул, прижимаясь к нему, всё ещё с открытыми глазами, провёл одной рукой вниз по плечу Уилла и просунул несколько пальцев в рукав его рубашки. — Можно я поцелую тебя ещё раз? Вернув себе кислород, и словно ком, наконец, растворившийся в горле, Уилл едва смог выдавить из себя слово «да», прежде чем Майк снова, осторожно и неосторожно, начал раскрывать его, как фрукт. Вот и всё. Комфорт, безопасность и более десяти лет дружбы были поставлены на карту ради близости, которую они могли бы найти где угодно. Уилл знал, что с другими людьми это было бы не так. Что он хочет этого, потому что это Майк. Он не хочет этого ни с кем другим, осознал он. Дело было не в желании целоваться, быть тронутым, быть желанным кем угодно. Дело было в Майке. Уилл не замечает, когда они оказываются достаточно близко, чтобы соприкоснуться ребрами. Есть что-то безжалостное в том, как они двигаются, в том, как их конечности приспосабливаются к отсутствию пространства. Майк прижимает большой палец к подбородку Уилла, чтобы развести их, набирает воздуха и возвращается на место. В этом чувствуется привычная лень.Осознание того, что это далеко не все, что они могут дать, приводит его в ужас от собственного желания. Пусть он всегда устает, когда ему что-то нужно. Пожалуйста. Его желудок больше не скручивает от какой—то размытой, выдуманной версии этого блюда - это так по-настоящему. Уиллу кажется, что все его органы вот-вот разрушатся от того, насколько мягким он себя чувствует внутри, как будто он превратился в чучело. Самая живая таксидермия на свете. Нет, не таксидермия. Это не отражает того, насколько живым он себя сейчас чувствует. У него есть свидетель его энергии. Майк, наверное, чувствует биение своего сердца во всех вещах, за которые он сейчас держится. Он медленно отодвигается и забирается под одеяло Уилла. Их лодыжки соприкасаются, и Уилл смеется, когда Майк делает то же самое. Их челки смешиваются на лбу, иногда Майк соскальзывает и целует Уилла в уголки рта. Он кладет руку себе на бедро, задерживается там на мгновение, играя с тканью рубашки над ним. Уилл не знает, как дать ему разрешение, но каким-то образом он это делает, и затем рука скользит по его обнаженной талии и лопатке. Майк проводит пальцем по спине Уилла, и этого оказывается достаточно, чтобы оторвать его от себя. Он выдыхает между их губами. Следующее, что он делает, настолько незаметно и незначительно по сравнению со всем остальным, что Уилл едва улавливает это. Его колени, должно быть, сами того не замечая, разжались, потому что он чувствует, как Майк придвигается на дюйм ближе, и его бедро оказывается между ног Уилла. Прежде чем он успевает что-то предпринять, Уилл останавливает его, быстро кладет руку ему на ногу, чтобы положить конец тому, что еще даже не началось. Майк прерывает свою череду поцелуев, чтобы посмотреть на своего лучшего друга. Его брови сходятся на переносице, но не в недоумении, а просто в беспокойстве. — Слишком много? — Уилл смотрит на то, как у Майка дергается горло. — Да. — Черт, извини. Майк извиняется. — Я не... Я обычно спрашиваю и все такое. — Он морщит нос, должно быть, думает, что его слова звучат странно. Уилл сжимает губы в тонкую линию, чтобы не рассмеяться ему в лицо. — Я должен был спросить — Все в порядке. Серьезно. — Майк немного неуверенно хмыкает. — Ладно, могу я тебя кое о чем спросить? — Конечно. Он стряхивает с рукава Уилла торчащую нитку. — Ты впервые делаешь что-то подобное? — Что, целуюсь? — Да, но и нет. — Лицо Майка смягчается. — Приближаться к кому-то вот так — Это так очевидно? — шепчет Уилл, бросая на Майка обвиняющий взгляд. Майк целует его в ответ. — Нет. Он отвечает тем же, шепча прямо в ответ. — Мне просто любопытно. — Да, это твоя большая проблема. — Знаю. Это ужасно. Уилл проводит пальцем по челюсти Майка, словно играя на музыкальном инструменте. Ему трудно погрузиться в себя. Все его существо принадлежит Майку. Он гадает, слышит ли он его мысли прямо сейчас. Интересно, думают ли они об одном и том же одновременно. — Нет, но это мой первый раз. Я никогда никого не целовал. Я никогда… — Он смотрит на своего лучшего друга и пытается понять, что скрывается за всей этой каштановой глубиной в его глазах. — Ты никого не целовал? Уилл пожимает плечами. — Да. — Ты позволил мне быть твоим первым? Точно. — Кто еще меня здесь поцелует, Майк? Ты и не был моей лучшей ставкой. — Но я был ставкой. Уилл чувствует себя ребенком. — Ты был моей единственной ставкой. Я не хотел ставить ни на кого другого. — О. — Да, о. — Ладно, слушай. Майк начинает, все еще шепча, и прижимается мягким поцелуем к щеке Уилла. — Ты никому не можешь об этом рассказывать. Я… Уилл энергично кивает, потому что знал, что это произойдет. Но предвкушение не помогает. Он думает, что это только делает все еще более кровавым, еще более отвратительным. Он начинает плакать и больше не может повернуть голову. Все становится так ужасно быстро с ним. Хоукинс рождает грустных мальчиков, и Уилл, возможно, самый грустный из них. Он все еще не собран воедино. — Тише, — Майк вытаскивает руку из рубашки Уилла и вытирает первую слезу, скатившуюся из его глаз. Он все портит. — Это не твоя вина. Это не потому, что это ты. Уилл хочет ответить, но слюна во рту мешает ему, и он сосредоточен на том, чтобы проглотить все это, прежде чем окончательно взорваться. Реальность действует как ледоруб, пронзающий его душу, пока он не вытекает всем своим существом на бетонные полы старшей школы, которую он так и не покинул полностью. — Ты замечательный, Уилл. — Майк качает головой. — Ладно, прости. Это пустые слова. Слушай. Уилл не хочет смотреть на него, держит глаза закрытыми и чувствует, как его горло дрожит от рыдания, которое он не может выпустить. Майк касается его век. — Я хочу сделать это снова. С тобой. — Уилл запинается из-за напряжения в деснах, когда Майк произносит это. — Я действительно хочу тебя. Это пугает меня. — В другой жизни Уилл хотел бы быть пуленепробиваемым. Что все то, что беспокоит его сейчас, может больше никогда не беспокоить. Ему нравится думать, что он этого заслуживает. Он не знает, чем заслужил это. Майк сейчас борется, договаривается, сопротивляется всему, что этот мир вбил ему в голову, — изо всех сил. Потому что Уилл тоже прячется, прекрасно понимая, что мир еще недостаточно добр. Даже если он готов взлететь. Он так сильно хочет летать. — Я тоже боюсь. Постоянно. — Он выдавливает из себя хриплый, избитый голос. Майк слабо улыбается ему, но он выглядит очень растрепанным, так что это не слишком убедительно. Он и так очень симпатичный. Его волосы похожи на пучок перьев. Он постепенно возвращается в пространство Уилла, целует его в губы, затем в подбородок. Он откидывается назад, ища одобрения. И получает его. Голова Уилла приподнимается на подушке, и Майк находит его шею, целует ее, не добавляя к этому ничего чувственного или сильного, он просто хочет побыть здесь еще секунду. Затем опускается еще ниже, обхватывает двумя пальцами воротник рубашки Уилла и тянет его вниз, чтобы прижаться губами к ложбинке между ключицами Уилла. Он все еще шмыгает носом, по его переносице стекает слеза, которая в конце концов тает на подушке. Его ресницы мокрые. Его тело содрогается, когда его снова ударяет, но Майк пытается удержать его на месте. Еще несколько поцелуев в каждую косточку, удерживающую его плечи вместе, а затем Майк переворачивает его и садится между ног Уилла. Одеяло спадает. Майк просто сидит на коленях перед самим собой, тяжело дыша, убирая со лба детские волоски, которые прилипли от пота. Уилл пользуется возможностью, чтобы вытереть глаза. Он влажно смеется, когда Майк поправляет ему рубашку. — Ты действительно красивый. Майк говорит. “Это не похоже на ”хорошенькую девочку", это что-то другое". — Господи Иисусе. — Уилл продолжает смеяться. Мир мог бы обрушиться на него прямо сейчас, и его бы это вполне устраивало. Это непонятное чувство. Майк кладет обе руки на талию Уилла и прижимается лицом к его животу. Он слабо стонет, словно сжимаясь в комок. Уилл запускает пальцы в волосы Майка. Это кажется безумием, он всегда этого хотел, а теперь это происходит. Неужели это никогда не перестанет быть восхитительным, новым и всепоглощающим? Он надеется, что нет. — Я никому не скажу, — говорит Уилл. — У тебя очень мягкие руки, — Майк, кажется, просто игнорирует обещание лучшего друга сохранить этот монументальный сдвиг в их отношениях в тайне. Хорошо, тогда. Он отнимает одну из рук Уилла от своей головы и подносит ее ко рту, где она прячется в ткани рубашки. Когда его рука сжимается в кулак, Майк целует его костяшки, оставляя след, который слабо подсыхает на его коже. — Черт, я так устал. — Я тоже, — Уилл выдыхает теплый воздух из легких. — Кто-нибудь должен будет выключить свет. Майк последний раз целует его в торс, прежде чем снова подняться и сделать им эту услугу. Он сползает на бок и зевает в ладонь. Проходит еще две минуты, прежде чем он возвращается, притягивает Уилла ближе, глубже, глубже — целует его больше, чем раньше, потому что они делают это в темноте. Это вытягивает последние трепеты энергии из тела Уилла, и он боится, что уснет в любую секунду. Майк замечает это, извиняется за свою резкость за последний час. — Тебе не стыдно? — шепчет Уилл. Он не видит лица Майка. Ему хотелось бы видеть его глаза, то, как меняются его губы. — Нет. Просто страшно. Почему это лучше? Уилл не очень хочет знать. Майк прижимается к нему боком, обнимает его крепко и свободно. Он выдыхает, как иногда делают собаки, тяжело и долго. Это приятно. Он позволяет своим пальцам скользнуть по спине Майка, чувствуя себя на мгновение больше него. В полудреме он слышит скрип качелей, слышит, как Майк тихо смеется. Он слышит протест воды в ванне, когда она уходит и сливается, слышит, как бросают кости на доске. Затем он ничего не слышит, только чувствует дрейф. Уилл не помнит, чтобы дверь была заперта.