Геометрия обожания

Аннотация: Феликс всегда ненавидел свои полные бёдра. Хёнджин же, влюбившись в него с первого взгляда, позже обнаружил, что влюблён в них отдельно — до одержимости. Их полгода отношений — это полгода его молчаливой войны с комплексами Феликса и собственными «неправильными» желаниями. Всё меняет один вечер, один откровенный разговор и готовность Феликса не просто принять свою особенность, а сесть на лицо человеку, который видит в ней совершенство. --- Они встретились на осеннем концерте незнакомой инди-группы. Феликс застрял в толпе у бара, чувствуя себя неловко в узких джинсах, которые, как ему казалось, предательски обрисовывали каждую лишнюю, по его мнению, кривизну. Он уже собирался уходить, когда кто-то с размаху наступил ему на ногу. — Ой, черт! Прости, я… — начал виновато парень с длинными волосами и глазами оленя, но замолчал, разглядывая его. Это был Хёнджин. И он не смотрел на лицо. Его взгляд, быстрый, как вспышка, скользнул вниз, к бедрам Феликса, задержался там на долю секунды дольше приличий, а потом поднялся обратно, сияя искренним, слегка ошарашенным восторгом. — Всё в порядке, — пробормотал Феликс, покраснев и отводя взгляд. Он знал, на что тот смотрел. Но Хёнджин не отстал. Он купил ему напиток в качестве извинений, заговорил о музыке, и его внимание было таким тёплым, таким сфокусированным, что Феликс постепенно растаял. Он влюбился в этот смех, в эти живые жесты, в то, как Хёнджин слушал, склонив голову набок. А Хёнджин влюблялся в него дважды. Сначала — в это смущённое, лучезарное лицо и тихий голос, ломавшийся на высоких нотах. А потом, позже, когда они уже гуляли ночными улицами, и Феликс шёл впереди, покусывая соломинку от коктейля, — Хёнджин увидел это. Игру мышц и мягкой плоти под тканью джинсов при каждом шаге. Сочный, плавный изгиб, который дыша́л жизнью и силой. В его груди что-то ёкнуло — не просто влечение, а что-то глубже, почти мистическое. Это было… геометрически совершенно. Божественно. С той ночи началась их война. Тихое, полугодовое противостояние между комплексами Феликса и обожанием Хёнджина. Феликс ненавидел магазинные примерочные, длинные зеркала в пол и любой намёк на короткие шорты. Он жил в мешковатых худи и широких штанах, а в моменты особенной уязвимости, стоя в их общей ванной, мог минут десять крутиться перед зеркалом, ворча на себя под нос. Хёнджин же начал коллекционировать моменты. Момент, когда Феликс, смеясь, садился на край стола, и плотная ткань его шорт натягивалась, обрисовывая округлость. Момент, когда он, заснув на диване, поджимал ноги, и подъём его стопы упирался в упругое бедро. Хёнджин залипал. Он ловил себя на том, что во время разговора его взгляд непроизвольно сползает вниз, и ему приходилось с усилием возвращать его на лицо парня. Он хотел говорить. Хотел кричать: «Ты видишь это? Это же шедевр! Позволь мне прикоснуться, позволь мне утонуть в этом!». Но он молчал. Страх был холодным и липким. Он боялся, что Феликс увидит в этом извращение. Что его чистый, немного стеснительный Ликси сожмётся от отвращения, услышав, что самая нелюбимая часть его тела сводит его парня с ума. Что он начнёт скрываться ещё больше. Хёнджин предпочитал голодать, чем рисковать испугать его. Война достигла пика в тот душный летний вечер. Воздух в квартире был густым и неподвижным. Феликс, в одних коротких спортивных шортах и растянутом белом топе, метался перед зеркалом в прихожей. Он только что вернулся с тренировки, и отражение, мокрое от пота, казалось ему особенно несовершенным. — Джинни… — его голос прозвучал надтреснуто, полный беспомощности. Хёнджин, развалясь на диване с телефоном, почувствовал, как знакомое раздражение — сладкое и яростное — подкатило к горлу. Он видел, как пальцы Феликса впиваются в боковые складки, словно пытаясь отщипнуть их. — Что, малыш? — он старался, чтобы голос звучал нейтрально. — Мне нужно похудеть, — выдавил Феликс, не оборачиваясь. — Это… это уже никуда не годится. В Хёнджине что-то щёлкнуло. Осторожность, длившаяся полгода, лопнула под давлением этой фразы. Он медленно поднялся и подошёл, как подкрадывающийся к добыче зверь. — Что именно «не годится»? — спросил он, останавливаясь в сантиметре за его спиной. Он чувствовал исходящее от Феликса тепло. — Да вот же! — Феликс с отчаянием шлёпнул себя по бедру. Звук был сочным, звонким. Хёнджин сглотнул. — Ляшки. Они огромные. Хёнджин закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Потом открыл и посмотрел на их отражение в зеркале. — Позволь мне, — тихо сказал он, — быть судьёй в этом вопросе. И прежде чем Феликс успел что-то ответить, его руки легли на ненавистные бедра. Нежно, но властно. Большие пальцы провели по чувствительной внутренней поверхности, и Феликс вздрогнул всем телом. — Видишь эту линию? — Хёнджин заговорил низким, густым шёпотом, губы почти касались его уха. — Она идеальна. Не «хороша». Идеальна. Она мягкая, когда ты расслаблен, и упругая, когда напрягаешься. А эта округлость… — Его пальцы сжали плоть, и Феликс издал непроизвольный звук, похожий на стон. — Это не жир, Ликси. Это сила. Ты же бегаешь, приседаешь? Это твоя мощь. И она сводит меня с ума. Феликс попытался вывернуться, смущённый до слёз. — Ты… ты просто… — Я ничего не «просто», — перебил его Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, голая страсть. Он притянул Феликса назад, к себе, давая тому почувствовать всю силу своей реакции. — Я мечтаю об этом с той самой ночи. Мечтаю, чтобы ты сел на меня. Всей этой тяжестью. Чтобы я мог чувствовать их кожей, губами… чтобы задохнуться в них и умереть счастливым. В зеркале Феликс увидел своё широко раскрытые глаза и раскрасневшееся лицо Хёнджина, прильнувшего к его шее. Стыд боролся с шоком, а шок — с диким, новым возбуждением. — У тебя… фетиш? — прошептал он. — Нет, — хрипло выдохнул Хёнджин. — Это не фетиш. Это… поклонение. Самая прекрасная часть самого прекрасного человека. И я молчал, потому что боялся. Боялся, что тебе будет противно. Что ты оттолкнёшь. Феликс обернулся. Он увидел в его глазах не похоть извращенца, а почти мольбу. Мольбу признать его странность, принять её. И что-то в нём дрогнуло и рассыпалось. Комплекс, длиною в жизнь, дал трещину под тяжестью такого обожания. Он молча взял Хёнджина за руку и потянул в спальню. Не говоря ни слова, он толкнул его на кровать. Хёнджин упал на спину, смотря на него снизу вверх с немым вопросом. Феликс залез на кровать, коленями по обе стороны от его головы. Он дрожал, но его взгляд был твёрдым. Он смотрел в широко раскрытые, тёмные от желания глаза парня. — Ты действительно этого хочешь? — спросил Феликс, и голос его не дрогнул. — Задыхаться? — Больше жизни, — был немедленный, хриплый ответ. Больше слов не потребовалось. Феликс, задержав дыхание, медленно, контролируя каждое движение, опустился. Сначала лёгкий вес на грудь, потом на живот. И наконец — та самая мягкая, тёплая, живая плость коснулась его лица. Хёнджин застонал. Глухой, сдавленный звук полного поражения. Его руки тут же вцепились в его бёдра, не чтобы сбросить, а чтобы притянуть ближе, глубже. Его мир сузился до темноты, тепла и этого упругого, податливого давления. Он повернул голову, уткнувшись носом и ртом в нежную кожу внутренней поверхности бедра, и вдохнул. Запах пота, чистого тела, Феликса. Он был в раю. Потом он начал целовать. Сначала нежно, почти благоговейно. Потом, когда Феликс прошептал его имя и пальцы вцепились в его волосы, — губы стали жаднее, язык — требовательнее. Он вылизывал, покусывал, наслаждался каждой дрожью, каждым прерывистым вздохом, который доносился сверху. — Джин… слишком… — Феликс выгнулся, но не убирался. Его бёдра сжимали голову Хёнджина, и это было и пленом, и блаженством. Через несколько минут, когда дыхание Хёнджина стало совсем прерывистым, а тело Феликса обмякло от нахлынувшего, непривычного удовольствия, он ослабил хватку. Феликс медленно поднялся, давая ему глотнуть воздуха. Хёнджин лежал, запыхавшийся, с мокрым от пота и слюн лицом, сияющий, как после лучшего в жизни секса. Он смотрел на Феликса, который сидел на корточках рядом, всё ещё с широкими от шока глазами. — Ну что? — прохрипел Хёнджин, касаясь его колена. — Всё ещё хочешь похудеть? Феликс посмотрел на его сияющее, счастливое лицо. На свои бёдра, на которых блестела слюна и краснели следы от щетины. И он рассмеялся. Коротко, срывающимся, освобождённым смехом. — Придурок, — выдохнул он, но в голосе не было обиды. Была нежность. — Ты реально ненормальный. — Твой ненормальный, — Хёнджин потянулся и притянул его за шею, целуя в живот. — И твои идеальные, божественные ляшки — тоже мои. Навсегда. Феликс повалился рядом, положив голову ему на грудь. Он чувствовал лёгкую болезненность в мышцах и странную, новую лёгкость внутри. Комплекс никуда не делся за один вечер. Но теперь рядом с ним жил другой, более громкий голос — голос человека, который обожал в нём даже то, что он сам ненавидел. И, может быть, это и есть самая чистая форма любви — когда тебя принимают целиком, даже с твоими «неправильными» местами, которые для кого-то становятся самой главной святыней. А Хёнджин, гладя его по волосам, уже строил планы. Теперь-то он знал, что его странность не пугает, а, кажется, даже заводит. И в его голове рождались новые, дерзкие мечты, которые он теперь мог не прятать, а потихоньку, шаг за шагом, воплощать в жизнь со своим самым совершенным, самым мягким и самым желанным человеком.