Безымянный

      Тишина. Джисон заходит в прокуренную комнату общежития, чуть ли не задыхаясь; он подходит к окну и закрывает его настежь, чтобы вонь с улицы не проникала. Ненавидит сигареты. Ненавидит. Ненавидит этот запах, горящий пепел, дым. Всё это ненавидит. Ненависть эта настолько велика, что порой его тельце тянет к этому. Когда жизнь невыносима, в мечтания приходит картинка его самого с сигарой в руках, со вкусом шоколада: как он медленно втягивает никотин через фильтр, убивая себя и смотря в ночную пустоту грустным взглядом.       Откуда у него это? Он сам не знает, ведь с самого детства пообещал себе: никогда не курить и не пить, для него это просто неприемлемо, и всё на этом.       Но в другой вселенной... где бы он мог всю свою сучью, прожигающую боль излить, он бы точно закурил. Хотя, наверное, то, что он хранит всю эту боль и терпит, приносит ему больше боли и вреда, нежели дымящая палочка. Не так ли? Интересно, что хуже...       Хан Джисон закрывает дверь на замок — и вот тишина, пустота, одиночество. Наподобие тихого океана, у него такое же глубокое одиночество. Убивающее его изо дня в день. Но такое любимое, что не предаст возможность побыть одному. Его тянет в это болото, окрашенное в кровавую смоль.       Он опускается на пол и облокачивается на стену. Голову откидывает назад, и перед глазами белый потолок. Ну да... Что ещё может быть... Вот он и дома. Не знал, что будет так плохо в уже наступившем «будущем».       На дворе ночь, а смерть так и не ушла, она идёт по пятам с косой, ища жертву. Но Джисон неосознанно, а может, и осознанно... идёт навстречу. Глупец... а ведь думал, что ночью отстанет, думал — она только утром, а она всегда... Повсюду... Тени вокруг, не отпускают его, вцепились когтями в шею и не отпустят, наверное, уже никогда. По ощущениям именно так... Невыносимо. Всё, блять, становится невыносимо.       Синяки под глазами и исхудавшее тело дают о себе знать, и это совсем не из-за недостатка сна... Это что-то другое... Что-то необъяснимое, неведомое, но уже ставшее частью его души, и прицепилась же зараза. А душонка, как рыбка на суше, всё пытается спастись, всё бултыхается. Всё ещё кричит, говоря о чём-то хорошем, светлом, нежном, а тело всё продолжает не слушаться. Чёртово проклятие. Которое он сам накликал, сам сделал себе клеймо. Беллиссимо.       Выдох. Вдох. Медленный. Протяжный. И слов не надо, чтобы понять, сколько отчаяния в этом дыхании.       Глаза... А что глаза... Они скользят всё по потолку, по стене, не видя просвета... Ну конечно, блять... ночь. Нет, блять, не про этот я свет. Блядская жизнь. Не про это я, мать вашу.