улыбка байерса.

      Музыка раздаётся по дому Уилеров из нового магнитофона, который Карен купила для Холли на её сегодняшний день рождения. Дерек и другие дети танцуют на кухне, пока старшие болтают между собой. Нэнси и Майк сидят чуть в стороне, наблюдая за хаосом вокруг.       — Так странно, скажи?       — М? — Нэнси словно вылезает из потока собственных мыслей нехотя, но резко, оборачиваясь на младшего брата, — Ты о чём?       — Всё это. Такая идиллия, даже странно. Прошло чуть больше года, а по ощущениям, целая жизнь, — младший Уилер пожимает плечами под детский смех, — Но хорошо, что все двинулись дальше.       — Майк, — Нэнси качает головой, поворачиваясь к брату. Она хотела бы согласиться с ним, но она видит, как он угасает с каждым днём. Совсем не каждый двинулся дальше, — Он придёт.       Майк только качает головой. Этот жест у них семейный, что почти вызывает улыбку на её губах. Но она всё ещё помнит, как он пришёл к ней десять месяцев назад среди ночи, проснувшись от кошмара, словно они всё ещё были детьми, и плакал ей в плечо до самого рассвета, потому что ему снились эти сны. Она знала, что в них было. Ей тоже они снились. И сперва она подумала, что он видит в них Оди, как она — Джонатана или Стива. Только в отличие от брата, в её случае оба живы. Но в одну из таких ночей, среди тихих слезливых шёпотков, он произнёс имя, которое изменило всё.       «Я потерял его, Нэнс. Я не смог спасти Уилла.»       После этого у них был долгий разговор, где Нэнси впервые за долгое время не пришлось вытягивать из брата слова. Он говорил сам, запинаясь, делая паузы, а иногда, наоборот, тараторя слишком быстро. Но главная суть была в одном — её брат, Майкл Уилер, осознал, что влюблён в своего лучшего друга. Осознал это под страхом потери, когда увидел, как горит Истязатель, и первое, на что он посмотрел — на то, как Уилл корчился от боли вдалеке, не в силах сделать ровным счётом ничего. С того момента они стали намного ближе, и сейчас ей остаётся только сжимать руку брата, который борется с чувствами, которые осознал слишком поздно.       Стук в дверь раздаётся слишком резко для их кокона тихой поддержки, и Майк встаёт, чтобы открыть дверь очередному другу Холли. Только за неё оказывается совсем не тот, кого он ожидал увидеть. А может быть, наоборот, тот, кого он слишком сильно ждал.       — Хэй, Майк!       — Уилл, — Майк улыбается, обнимая друга крепко, но достаточно неторопливо, чтобы тот успел отвести в сторону аккуратно упакованный подарок и обнять в ответ второй рукой, — Ты пришёл.       — Конечно, я же не мог пропустить день рождения Холли, — посмеивается тот, — Так что, ты впустишь меня внутрь?       — Ох, чёрт, — Уилер отстраняется, освобождая проход для друга, — Да, конечно, прости.       Они улыбаются друг другу слишком мягко, слишком тепло, и Нэнси наблюдает с дивана, улыбаясь сама себе. Она знала эти взгляды, она знала эту улыбку Байерсов, которая посвящена только одному человеку. Когда-то у неё было то же самое. Всё-таки, её младший брат такой дурак.

***

      Вечер в разгаре, энергии у детей — слишком много, и только самые стойкие выдержат этот бесконечный гомон часами. Нэнси танцует с Холли, её кудри растрёпаны от       прыжков, в которые её утягивает раз за разом младшая сестра, а Уилл и Майк теперь сидят всё на том же диване, порядком уставшие от беготни за детьми. Уилер не чувствовал себя любимчиком среди младшеклассников, но они так не считали, после того, как он закрывал их собой. Зато Уилл детей обожал — поэтому бегал с ними и, конечно, утягивал за собой Майка в эти безумные догонялки. Но теперь оба выдохлись и были молчаливыми наблюдателями, иногда посмеиваясь над глупым видом кого-то из них.       — Эй, — Уилл локтем толкает Майка в бок, — Смотри.       Уилер оборачивается и едва не давится газировкой от смеха. Да уж, вот кому явно не откажешь в крепких нервишках и умении отключиться от происходящего. В любимом кресле, свесив голову набок, до боли забавно похрапывал Тэд, словно не существовало музыки, звучащей на три соседних дома, прыгающих мимо кресла детей или Дерека, который прямо сейчас маркером ярко-розового цвета, одолженным у Холли, подрисовывал ему усы. Он смеётся, небрежно вытирая губы рукавом свитера, и оборачивается на Байерса, который улыбается широко, да так, что глаза чуть сощуриваются.       — Надеюсь, я никогда не стану таким, как он, — внезапно выдаёт Майк.       — Гламурной дивой с розовыми усиками? — наклоняет голову Байерс, сдерживая смех слишком очевидно. Уилер издаёт смешок, толкая того в плечо.       — А ты думаешь, мне было пошло? — он дует губы и кладёт над ними палец, имитируя усы, — Как думаешь, твоя мама бы на меня запала? Это явно лучше, чем меховая шкурка Хоппера.       — Придурок, — Уилл толкает его в ответ, а потом улыбка становится меньше, но не менее тёплой, — Ты не станешь таким, Майк. Никогда.       Сердце Уилера делает кульбит в груди, он смотрит на эту улыбку на пару секунд дольше положенного, а потом прочищает горло, поворачиваясь обратно к танцующим детям и отпивая колу из своей банки. Свободная рука потирает колено немного нервно, пока изо рта сам по себе не вылетает вопрос.       — Пойдём в подвал?       Уилл моргает, словно не сразу понял суть вопроса, но потом согласно кивает и встаёт с места, а следом за ним медленно поднимается Майк. Они идут друг за другом, и Уилер чувствует взгляд в спину, оборачиваясь уже у самой двери, чтобы столкнуться взглядом с Нэнси. Та держит Холли за руку, но смотрит прямо брату в глаза. Поддерживающе кивает и улыбается сжатыми губами в молчаливом напутствии. Он кивает в ответ и, набрав в лёгкие побольше воздуха, спускается в подвал, закрывая за собой дверь.       — Устал? — встречает его вопросом Уилл, который уже проводит пальцами по столу, за которым прошёл не один десяток партий в “Подземелья”.       — Немного, — кивает Майк и отставляет банку в сторону, подходя ближе, осматривая полки с биндерами персонажей, проводя зеркальным движением пальцев по корешкам папок, — Но, вообще-то, хотел ещё кое-что обсудить.       Уилл оборачивается, с вопросом склоняя голову чуть в бок и, слыша серьёзность в голосе друга, перестаёт улыбаться, взволнованно вслушиваясь в каждое дальнейшее слово — не спрашивая, просто понимая Майка лучше кого-либо и дожидаясь, когда тот заговорит сам.       — Слушай, тогда, в Изнанке… Когда Векна и Истязатель горели, ты… Там, вдалеке. Тебе было больно и я ничего не сделал. Совершенно ничего.       — Майк, — Уилл выдыхает, когда тот берёт долгую паузу, — Ты не мог ничего сделать, ты был далеко и…       — Ты не понимаешь. Это такая идиотская аллегория на всё, что происходило в последние годы, — Майк оборачивается, и в его глазах читается вся вселенская печаль, уместившаяся в долговязом теле, — Я ничего не делал. Все эти годы. Я мог сделать, я мог что-то сказать, мог остаться рядом, но никогда не делал этого. Я бежал за Эл, сломя голову, хотя никогда не любил её. И я всегда думал, что же со мной не так, почему я не могу сказать ей такие простые, казалось бы, слова? — он снова тараторит и активно жестикулирует, что выдаёт его волнение, — Но на самом деле, не так было не со мной. Точнее, со мной, с того самого дня, как я предложил тебе сойти с ума вместе, или даже с того дня в детском саду, когда предложил быть моим другом. Я просто никогда не любил её. Я любил тебя. Всё это время, это был ты.       Майк выдыхает, наконец понимая, что именно он сказал, и испуганно замирает, как олень перед фарами несущегося на него фургона с цементом. Он возвращает взгляд к Байерсу медленно, словно боясь увидеть его лицо и то, что на нём отражено. А на лице у того чистое непонимание, и пустая банка газировки грозится вот-вот выскользнуть из руки. Они молчат, один — переваривая, другой — выжидающе. Эта тишина тянется слишком долго, слишком напряжённо, прежде чем губы Уилла складываются в такое простое слово, один вопрос, который рушит мир под ногами Уилера.       — Что?       Они молчат ещё какое-то время, прежде чем Майк находит в себе силы заговорить первым.       — Уилл, я…       — Майк, — Байерс обрывает его, поджимая губы и отводя взгляд, — Не нужно.       — Слушай, я понимаю, что чертовски опоздал. Я знаю, что я — “твоя Тэмми”, что бы это не значило, но я просто хотел, чтобы ты знал. Я любил тебя раньше, чем понял это и намного раньше, чем вообще узнал, что такое любовь. Я так долго не мог понять, почему так больно было видеть тебя с Робин или представлять, что ты найдёшь кого-то получше придурка вроде меня. Как будешь улыбаться этой улыбкой кому-то другому. Я думал, что просто не хотел терять своего лучшего друга, но слишком поздно понял, что просто-напросто ревновал.       — Майк, — Уилл подходит ближе и Уилер дёргается, решив, что сейчас ему снова скажут остановиться и он никогда так и не сможет рассказать парню напротив о том, что чувствует на самом деле.       — Нет, Уилл! Я знаю, что был идиотом, и знаю, что ты давно двинулся дальше, но я…       — Боже, Майк, ты хоть на секунду можешь замолчать?       Уилл подаётся вперёд, обхватывая горящее от смущения и стыда лицо напротив двумя руками, прежде чем прервать поток чужой болтовни поцелуем. Он не был красивым, как пишут в романах, не был чувственным или страстным. Просто несколько секунд, в которые губы прижаты к губам, после которых от отстраняется медленно, глядя в глаза Уилера, распахнутые так широко, что это кажется невозможным.       — Когда мы уезжали в Калифорнию, — начинает он почти шёпотом, не отстраняясь дальше пятнадцати сантиметров, — Я сказал, что никогда не смогу присоединиться к другой партии. И это правда. Потому что в ней не будет тебя, — большие пальцы мягко гладят чужие щёки, пока в глазах Байерса копятся слёзы, так сильно контрастирующие с мягкой улыбкой на губах, — Разве я могу без тебя, Майк? Сколько я себя помню, что бы не случилось, там всегда был ты. Когда я терялся в изнанке, я звал тебя. Это всегда был ты и я так сильно ошибался, когда назвал тебя “Тэмми”. Как никогда в жизни.       Между ними висит оглушительная тишина. Не напряжённая, но осмысленная, когда оба переваривают слова друг друга, собственные чувства и ощущения. Майк подаётся вперёд, обнимая Уилла так крепко, будто если разжать объятия хоть на миллиметр, он исчезнет и Майк снова проснётся в своей кровати, один. По щекам текут обжигающе-горячие слёзы, не горькие, но облегчения — и он чувствует, как плечи в его объятиях дёргаются в таком же беззвучном всхлипе.       — Я люблю тебя, Майк. Всегда любил, — раздаётся куда-то в плечо.       Он отстраняется совсем немного, только чтобы посмотреть в такие родные, знакомые глаза, и вытереть костяшками пальцев слёзы с мягких скул. Он улыбается — так глупо, но искренне, как улыбался всегда только Уиллу.       — Видимо, мы и правда сошли с ума вместе, да?       — Да, — Уилл смеётся через всхлип и это самый прекрасный смех, который Майк слышал в своей жизни, — Сошли с ума вместе.       Они стоят так не больше двух секунд, прежде чем поцеловать друг друга уже по-настоящему — медленно, держась друг за друга так крепко, как за последний якорь в этом мире, и даже не представляя, как много времени у них ещё будет. Целая жизнь на поцелуи, нежность и бесконечное тепло, которое они всегда берегли только друг для друга.       И Майку определённо нужно будет сказать спасибо Нэнси.